Запрещенный Союз. Хиппи, мистики, диссиденты

Книга Владимира В. Видеманна – журналиста, писателя, историка и антрополога – представляет собой уникальный документ эпохи: здесь изложен инсайдерский взгляд на социальное и духовное подполье, бурлившее под спудом официальной идеологии СССР в 1960–1980-х. Пожалуй, каждая творческая личность так или иначе примыкала к этому негласному всесоюзному сообществу – и первые советские «дети цветов», и представители диссидентских кругов, и искатели мистических откровений. Автор, побывав в центре тех событий, позволяет нам окунуться в тайную жизнь советских неформалов, во многом определивших нашу сегодняшнюю действительность.
ISBN:
978-5-386-12448-9
Год издания:
2019

Запрещенный Союз. Хиппи, мистики, диссиденты

   © Видеманн В. В., 2019

   © Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

Предисловие

   Настоящее произведение представляет собой автобиографическую сагу о неофициальной, потаенной жизни в СССР. Сюжетно в ней переплетены две темы: богемно-диссидентское подполье в Прибалтике и России и авантюрные путешествия пипла в Среднюю Азию.

   Первая тема касается истории появления в Эстонии движения хиппи, распространения в СССР психоделической культуры «детей цветов» и их мистики в формате нью-эйджа. Но в советской мистической среде можно было встретить не только хиппи. Диссиденты и авантюристы, художники и ученые, психиатры и силовики пересекались на оккультных шабашах в салонах парапсихологических обществ и на подпольных уроках йоги. Наиболее передовая часть этого магического легиона прорвалась в Среднюю Азию и сформировала там уникальное подполье с привлечением местного материала. Описанию среднеазиатских реалий, где местное общество существовало в условиях симбиоза формализованной советской власти и феодально-кланового хозяйства, посвящена вторая тема. Мистический Восток суфийских мавзолеев и тайной науки исмаилитов сочетается с портретами членов ЦК КПСС в чайханах и реальным коммунизмом махалли (родовой общины). Здесь тоже были свои хиппи, мистики и диссиденты, часть которых установила обратную связь с Москвой, Питером и Прибалтикой. Тайные секты, нелегальные религиозные сообщества, самиздат, спецслужбы, снежный человек, иностранные агенты, масоны, богемные тусовки, валютчики и новые русские – весь этот калейдоскоп типажей присутствует в ткани книги, воспроизводящей атмосферу малоизвестного широким читательским кругам современной России культурно-идеологического андеграунда эпохи позднего СССР. Все события даются в хронологическом порядке и строго соответствуют действительности. В качестве документальных свидетельств приводятся выдержки из личных дневников отдельных героев повествования, фрагменты из частной переписки с ними, а также материалы из СМИ и других источников. Автор широко использует два типа сленга: хипповый спич и мистическое арго в духе нью-эйджа. В главах про Восток много местных слов и выражений. Вместе с тем настоящее произведение не является простым механистическим фиксированием событий по дневниковому принципу. В тексте присутствуют множество аллегорий и символических сцен, скрытых от непосвященных за вполне «медицинским» описанием реальности. Широко представлены различные измененные состояния (от легкого сдвига до тяжелого бреда), контекст которых важен для восприятия общей концепции произведения, написанного в традициях русского психоделического реализма (реальность как трип).

   Описанные ниже события охватывают более десяти лет. Автор еще успел примкнуть к первому, вудстокскому поколению «детей цветов», которые начали появляться в СССР во второй половине шестидесятых на смену стилягам и попсовикам. В это же время в Советском Союзе стало складываться правозащитное движение, с которым автору также довелось столкнуться. На диссидентском фланге противостояния советской системе, между хиппи и правозащитниками – как наименее и наиболее политизированными социальными кластерами, – располагались творческие люди (музыканты, художники, режиссеры) и мистики, предъявлявшие собственные счета реальности.

1. Хиппи в Эстонии. Как это начиналось Таллин – Питер – Москва. 1968–1973

   В 1968 году в журнале «Вокруг света» была напечатана статья аса советской официозной журналистики Генриха Боровика «Хождение в страну „Хиппляндию“»: «Нынешнее общество бесчеловечно. Оно уродует человека с детства, еще в семье. Прививает ему жизненные принципы стяжательства. Хиппи предлагает: человек должен стать наконец самим собой. Для этого – ячейка общества, не семья, а коммуна. Детей воспитывать сообща. Ребенок должен воспринимать сложный облик общества, не повторять повадки и взгляды своих родителей. Система жизни – коммуна индивидуальностей. Каждый живет, как хочет, делает, что хочет. Проявляет себя, как ему угодно. Институты современного общества, которые калечат людей, – роскошь, богатство, собственность – надо уничтожить. Жизнь должна быть проста. Механизация уродует людей. Ближе к природе. Долой войну. Долой войну во Вьетнаме. Долой Джонсона. Любовь, а не война…» Для меня, тогда тринадцатилетнего подростка, этот материал стал настоящим откровением. Невероятное безумие хиппового образа жизни просто ошеломляло. Я до сих пор помню описанные Боровиком сюжеты о том, как хиппи разбросали со зрительского балкона нью-йоркской биржи доллары, вызвав настоящую панику в брокерском зале; как некий волосатый путешествовал в самолете бизнес-классом, купив отдельное место для своей гитары; как человек, завернутый в армейское одеяло, гордо носил на шее амулет в виде стеклянной пробирки, в которой ползала живая муха… Ну надо же, живут же люди!

   Подростковый максимализм, конечно, не мог после всего этого просто так молчать в тряпочку. Тем более что к началам поп- и рок-культуры того времени я уже был некоторым образом причастен – через музыкальные передачи «Голоса Америки», «Радио Люксембург» и финских телепрограмм, принимавшихся в родном Таллине с помощью специальных приставок кустарного производства. В том же году я облачился в свой первый «хипповый» наряд: джинсы индийской фирмы Milton's, за которыми стояли невероятные очереди любителей попсы всех возрастов, и коричневую фланелевую рубашку, к спине которой я пришил отодранный от обивки стула кусок темной кожи с тремя магическими буквами, собственноручно выведенными белой масляной краской: «POP». «Рор» [ror] – периодически слышал я за собой голоса русскоязычных прохожих, пытавшихся озвучить непонятную для их менталитета абракадабру. Как сказал один из родоначальников хиппизма Эбби Хоффман: «Ясность – не наша цель. Наша цель – сбить всех с толку. Нас не понимают – и это замечательно: понимая нас, они нашли бы способ нас контролировать».

   В том же году в Таллине прошел первый в СССР рок-фестиваль. Это историческое событие состоялось в воскресенье 28 апреля в кинотеатре «Космос». Несмотря на полное отсутствие публичной рекламы, толпа собралась такая, что она стала мешать движению транспорта. Сам объект был взят в двойное кольцо оцепления: первое, малое, – из ментов, второе, внешнее, – из мореходцев. Тем не менее задержаний не было. Это, видимо, потому, что публика была в основном эстонская, корректная. Русский рок такого, конечно же, не потерпел бы! Зал был, естественно, переполнен, народ тащился три часа подряд. Выступали исключительно местные команды: Kristallid, Mikronid, Poissmehed, Langevad Tähed, Virmalised, Poppojad.

   Я ходил на фестиваль в сопровождении старших товарищей-попсовиков, которые еще не называли себя хиппи, а скорее примыкали к стилягам. Классическое облачение попсовика предполагало прежде всего максимально широкие клеша́ из зеленого бархата, желательно – с красным шелковым клином, в котором горело бы несколько лампочек из новогодней гирлянды (батарейка – в кармане); снизу штанины подшиты зипперами. Пиджак – пиратский: с длинными фалдами, вельвет или бархат, золотые пуговицы. Мы уже бренчали на гитарах битловские хиты: «Dizzy Miss Lizzy», «Twist and Shout», «Money»… Ранние роллинги, Kinks… По домоуправлениям и в Домах культуры создавались вокально-инструментальные ансамбли, в которых подростки упражнялись в игре на электрогитарах и ударных инструментах. Выступали в основном на школьных танцах, даже ухитрялись на этом зарабатывать. На танцах в клубах сцену держали более маститые коллективы, уже не школьные. И репертуар у них был позабористее: «Зеппелин», «Крим»…

   Осенью 1969 года в Таллине при моем непосредственном участии открылся один из первых в городе хипповых клубов – «Раку» (Raku). Так назывался зверосовхоз по разведению черно-бурых лисиц, который находился практически в черте города, между Кивимяэ и Мяннику. Мой папа работал в те годы директором тамошнего Дома культуры и, как человек творческий, однажды предложил мне поучаствовать в организации совхозных танцев:

   – Ты же играешь в рок-группе? Вот и давайте, будете выступать у нас в клубе!

   Рок-группа – это сильно сказано. Мы иногда собирались с приятелями побренчать на акустических гитарах, имитируя битлов и роллингов, пару раз даже выступали на школьных вечерах, но чтобы регулярно играть на танцах… На наш первый вечер в «Раку» пришли человек десять, в основном сотрудники клуба и их знакомые. Мы, конечно, покуражились. Я, подражая Джерри Ли Льюису, поездил задом по роялю. Вместо ударной установки у нас был позорный пионерский барабан с отстойной тарелкой, напоминавшей по саунду звяканье кастрюли. Гитары с самодельными адаптерами пустили через клубные усилители. Народ в зале, конечно, подпил; пары жались по углам; свет, за исключением сценического «юпитера», вырубили. Но такой расколбас, безусловно, не отвечал ожиданиям ни самого народа, ни, конечно же, администрации клуба. Ведь речь-то шла о том, чтобы заработать на танцах левую кассу!

   Я предложил папе привлечь альтернативную группу со всеми делами. И такая вскоре нашлась: музыкальный коллектив под романтическим названием Lüürikud («Лирики»). На самом деле это был крутой хардкор. Волосатые парни в потертой джинсе играли в основном песни Led Zeppelin и аналогичные «тяжелые» хиты. Надо сказать, вместе с ними в клубе появилась и специфическая публика, навалившая по наводке самих музыкантов. Это была самая что ни на есть продвинутая эстонская рок-хип-сцена. Моего папу – бывшего чекиста, изгнанного из органов за пьянку и считавшего, что земной жизнью управляют инопланетяне, – мало волновало соблюдение на общественно-культурных мероприятиях во вверенном ему заведении морального кодекса строителей коммунизма. Главное – это сборы. Поэтому он принципиально не вмешивался в процессы становления молодежной контркультуры в подотчетном ему учреждении. В «Раку» можно было все: хоть креветкой, хоть раком… Плати рубль за вход – и «огонь по штабам»! В огромном фойе стояло два бильярдных стола, которые активно использовались сторонниками входящей тогда в моду теории фри-лав. Мне была выделена на втором этаже клуба отдельная комната, которая была превращена в эффективный чилаут. Напитки – с собой. Но главный отрыв происходил, конечно, в зале, на танцполе. То есть буквально на полу.

   Моим личным вкладом в альтернативную культуру тех лет стал так называемый «Раку»-рок, а говоря точнее – рок на спине. Началось с того, что группа очень ретивых хиппов, заслышав первые аккорды «She's Just a Woman», упала, мотая хайром, на колени и вознося трепещущие руки к потолку, украшенному лепниной и мозаикой в духе неоантичной эстетики соц-арта. Наша компания, понятное дело, отставать никак не могла. При этом дух свободы диктовал максималистские решения. Недолго думая, я бросился на танцпол прямо навзничь, спиной, имитируя движениями конечностей нечто вроде эпилептического припадка. Понятное дело, что все «наши» тут же подхватили тему, а вслед за ними и остальные. После этого в промежутках между «танцами» с пола практически никто не поднимался в ожидании новых тем соло-гитары и драм-басовой секции. Все это продолжалось где-то около года, до следующей осени, когда в клубе затеяли ремонт и хипповые шабаши там прекратились. Думали – ненадолго, но процедура затягивалась, и пипл нашел себе новую точку отрыва – в клубе пожарных «Притсу».

   Площадь Победы (ныне Свободы), или по-эстонски Выйду-вяльяк (Võidu väljak), – это самый центр города. Здесь устраивались официальные демонстрации и парады. Наша семья до 1970 года жила буквально за углом – в примыкающем к гостинице Palace сером доме с человеческой фигурой на фронтоне. В дни, когда на площади проходили советские праздничные шествия, весь квартал перекрывали для «посторонних». При этом наш дом оказывался внутри зоны оцепления. Из нашего двора можно было через арку выйти прямо к задней стороне правительственной трибуны. В детстве я любил бегать сюда смотреть военные парады. К концу шестидесятых на Выйду-вяльяк стали собираться местные стиляги, мажоры и попсовики – модная публика, уже начавшая отращивать волосы.

   В шестьдесят девятом на площади появились первые хиппи: хайрастые в тертых «левиса́х», они же меломаны. Тут, на пятачке за торговыми киосками, шел интенсивный обмен контрафактной западной аудиопродукцией в ярком глянце фирменных упаковок: «Meet the Beatles», «Aftermath», «Electric Ladyland», «The Piper at the Gates of Dawn»… Я тоже тут бывал периодически, включившись в меломанскую сеть сначала на уровне школьной ячейки (подростки из параллельных классов), затем – районной (знакомые из других школ). Значительная часть иностранных пластинок попадала сюда, на площадь, через моряков-загранщиков, включая курсантов мореходки, среди которых, кстати говоря, можно было встретить не только расчетливых дельцов (чего еще ждать от торгового флота!), но и страстных собирателей западных LP.

   Обычные смертные могли коллекционировать лишь магнитофонные записи, которые тем не менее делались с оригинального диска. Конечно, практиковалась и запись с записи, но это уже для непосвященных. Как правило, рядовой меломан получал на ограниченное время одну-две пластинки, которые сначала записывал себе, а потом пытался, опять же на время, обменять на что-либо равноценное. Для этого нужно было обзванивать других меломанов, выясняя возможности и условия чейнджа. Каждый LP имел свой рейтинг в зависимости от группы и альбома. Один высокорейтинговый диск можно было обменять на два-три низкорейтинговых. Престижные пластинки стоили от ста рублей и выше, средняя цена обычного альбома была от 30 до 60 рублей при типичной для СССР месячной зарплате 120 рублей. При этом коллекционеры высшей категории имели в запасниках десятки альбомов! Одними из первых серьезных хиппи-меломанов, с которыми мне пришлось познакомиться, были такие люди, как Александр «Сассь» Дормидонтов, Лео Пихлакас, Вова Верхоглядов, Паап Кылар…

   К весне 1971 года на площади уже собирались все ключевые «волосатые» города, а также залетные бродяги из разных мест СССР. Среди завсегдатаев пятачка были такие люди, как Петька Пузырь, Костя Захаров, Саша Кунингас, его подруга Ирка Лягуха и ее подруга Лёлик, Наташа Джаггер, Валера Журба, Патрик, Стейтс, Володя Будкевич, Влад Одесский, Энди… По субботам весь народ ходил в «Притсу», двухэтажное здание из серого бутового камня и с пожарной каланчой, стоявшее на площади Виру, до которой с Выйду-вяльяк было пять минут ходу. Некогда это был клуб МВД, и именно здесь, на танцах, познакомились мои родители. А теперь народ глушила набиравшая обороты группа Toonika, репертуар которой на девяносто процентов состоял из кавер-версий Deep Purple и Black Sabbath. В «Пожарке», помимо местного пипла, выступали также заезжие гастролеры.

   Самым волосатым среди всех был человек с густыми черными патлами аж по самые локти, которого все звали Лео. Как выяснилось, он специально приезжал из Питера на эти танцы – оторваться и помотать хайром. Благо таллинские менты за волосы так шибко не прихватывали, как их российские коллеги, да и за драную джинсню не очень-то мели. Одним словом, почти Запад. Встретил я там и двух лакированных мальчиков из Москвы – тоже хайрастых, но не в «левисовой» рванине, а в модных шелковых рубахах и полосатых брюках стиляжьего вида: золотая молодежь типа смогистов… Ну и само собой разумеется, в клубе толпились хиппицы с распущенными волосами, в фенечках и побрякушках а-ля Вудсток. Разогревшись под «Айрон мэна», мы впадали в полный «параноид» с перспективой зарубиться на всю «блэк найт» где-нибудь в темном углу с батлом нелегально пронесенного на танцы бухла…

   Иногда администрация клуба пыталась ограничить хипповый беспредел и устраивала перед входом фейсконтроль с задачей не пропускать никого в джинсах, а молодых людей проверять еще и на наличие галстука. Но эти рогатки в отношении дресс-кода достаточно легко преодолевались: вместо галстука к шее прикладывался завязанный узлом носок, а что касается джинсов, то кто-нибудь просто выбрасывал из окна дежурные брюки, в которые, прямо поверх джинсни, облачался очередной фрик, чтобы потом вновь выбросить их из окна другому. Так, в одних и тех же брюках, могла пройти через заветные двери целая компания. В некоторых случаях, правда, особо ретивые и подпившие пытались сразу, без маскарада, лезть в окно на второй этаж. Опять же – на билете сэкономить…

   Однажды во время очередного «параноида» я обратил внимание на человека с мефистофельской бородкой и черными кудрями до плеч, который трясся в полном экстазе, размахивая руками и запрокидывая голову как бы в эпилептических конвульсиях. Правда, отрывался в зале подобным образом не он один, но кудрявый всех перехлестывал по какому-то совершенно запредельному драйву. Уже после танцев, когда вечер закончился, он подошел к нашей интернациональной компании и сообщил, что в ближайшие выходные в семидесяти километрах от Таллина состоится тайный сейшн рок-группы Keldriline Heli («Погребальный звон»).

   Это была в то время одна из самых авангардных эстонских команд, особенность которой состояла в том, что она исполняла в основном собственные вещи, а не кавер-версии известных хитов (чем грешило подавляющее большинство ранних советских рок-коллективов).

   На этот сейшн я поехал автостопом вместе с Владом и еще одним хмырем, которого Влад мне представил как мексиканца Роджера, якобы путешествующего стопом по свету. Этот Роджер в самом деле имел вид латиноамериканца: черноволосый, с небольшой бородкой и усиками, в яркой цветастой рубахе и потертых джинсах. Мы втроем вышли на Ленинградское шоссе. Это был мой первый автостоп в жизни. Роджер свернул самокрутку. Это был мой первый в жизни джойнт. Мы довольно быстро добрались до пункта назначения и, едва высадившись из авто, свернули еще одну «козью ногу». К тому моменту, когда начался сейшн, я уже был обкурен совершенно в хлам, при этом не вполне догоняя как новичок, в чем, собственно говоря, состоит этот специфический кайф.

   Всего на лесной концерт собрались несколько сот человек. Формально это были какие-то дни молодежи на селе, а по сути – самый что ни на есть рок-ивент. Причем, несмотря на волосатость публики и ее экстравагантный прикид, здесь совсем не было ментов – ну прям ни одного! Фигуры появившихся на импровизированной сцене музыкантов я наблюдал снизу, полуразвалясь на травке среди знакомых и незнакомых тел. Все вокруг было словно подернуто сюрреалистической дымкой, а когда заиграл сам бэнд, усиленно квакая запредельной электроникой, фантасмагория сейшна обрела законченный формат самого психоделического события в моей семнадцатилетней жизни. Когда совсем стемнело и зажгли прожекторы, народ принялся прямо-таки реветь от восторга, вздымая к взошедшей на низкое северное небо луне руки с растопыренными пальцами. Роджер с Владом с голыми торсами раскачивались в шаманистическом трансе, Куня с Лягухой мотали хайрами, я просто орал во все горло – так мне было хорошо…

   Тем летом народ стал подыскивать новое место в центре города для зависалова. Слишком много стало пипла для крошечного пятачка на Выйду-вяльяк, да к тому же напротив – и горисполком, и отделение милиции, да и просто слишком на виду. Совершенно спонтанно выбрали «Песочницу». Это был детский парк на площади Виру, прямо напротив «Пожарки». Тут и осели. Каждый день собирались человек по двадцать и больше. Появились новые для меня персонажи. Например, Аист – долговязый юноша в войлочной шляпе, шинели и сандалиях на босу ногу, который курил трубку. В основном с планом. Лидка Лонг-нос – длинноволосая худосочная девица с большим носом. Нинка Сосулька – очень маленького роста барышня, тоже с длинными волосами, черными, как у цыганки. Блондин Бирути из Каунаса. Рижанин Цеппелин. Рок-барды Жаконя с Пушкевичем из Кадриорга, вживую исполнявшие композиции из мюзикла «Hair»:

Sining our space songs on a spider web sitar
Life is around you and in you.
Answer from Timothy Leary dearie:
Let the sun shine,
Let the sunshine in,
The sunshining…

   Однажды Влад пришел в «Песочницу» и всех пригласил в театр «Эстония» на балет. Билеты туда стоили недорого, но дело было не в них, а в его приятеле Коле:

   – Надо парня поддержать, у него премьера.

   Это означало, что Коля будет танцевать в кордебалете «Щелкунчик». Наша джинсово-босячная группа смотрелась в классических интерьерах театра неким диссонансом, вызывая легкое перешептывание среди завсегдатаев заведения в адекватном месту и времени облачении. При этом премьера стала воистину уникальным интерактивным перформансом нового стиля. Время от времени, в совершенно, казалось бы, банальных местах, часть зала разражалась бешеной овацией, которую спонтанно подхватывала вся аудитория. Этим импульсивным ядром была наша группа, которая начинала хлопать, как только на сцене появлялся Коля. Вот и получилось, что на протяжении всего балета бо́льшая часть аплодисментов досталась Николаю – анонимному гению безликой массовки…

   У Коли на квартире, состоявшей из комнаты и кухни на первом этаже в небольшом деревянном доме на улице Мичурина, часто собирались любители пыхнуть: Влад, Вова Будкевич, Куня, Энди, Аист, рижская блондинка Илона и московская блондинка Алена. С этой Аленой я познакомился в рейсовом автобусе Таллин – Пярну. Как выяснилось, мы оба ехали в этот маленький эстонский курортный городок на некий сейшн типа рок-фестиваля. Всю дорогу Алена мне рассказывала содержание своего любимого фильма «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?». И еще – сюжет другого классного фильма, «Easy Rider». Таким образом, я соприкоснулся с экзистенциалистскими азами нонконформистской культуры нового авангарда – «детей цветов».

   В Пярну на автовокзале тусовалась целая «цветочная» толпа, которая, постоянно разрастаясь, покатила по шоссе куда-то в пригород, якобы на фестиваль. Пипла было сотни две, никак не меньше. Причем очень много явно местных фриков в полукарнавальных прикидах: и в крестах, и в серьгах, и при бусах, и в рейтузах… Аист шел в бурлацкой шляпе и длинной армейской шинели, из-под которой торчали голые ноги в сандалиях… Но сейшак в конечном счете оказался очень вялым: местная сельская группа на открытом воздухе, дискотечные мелодии. А тут еще и дождичек… Потянулись назад в город. Мы с Пузырем отправились к железнодорожной станции. По пути встретили Лео из Питера. Он только что приехал стопом в коляске мотоцикла. Под дождем. В джинсах, кожаной куртке и комнатных тапках из кошачьего меха. Пошел вынести мусор, встретил на улице знакомого, рассказавшего что-то про сейшн в Пярну, и тут же, не заходя в квартиру, отправился голосовать. Узнав, что все закончилось, Лео очень расстроился. Но зато мы успевали к вечернему балу в «Притсу». Лео расцвел. Пузырь достал пузырь. Электричка дала свисток, и мы отъехали на танцы…

   Тем летом на эстрадной площадке в Кадриорге периодически выступали различные рок-коллективы. На концерте литовской группы «Гинтарели» я познакомился с Эдиком Схаком, которого все звали Малышом.

   – Ты чего такой лысый? – спросил он меня.

   – Менты подстригли, – ответил я.

   – Большой был хайр?

   – Во! – Я поднес ладонь к плечу.

   На самом деле меня подстригли не менты. Я сам сдал себя парикмахерам, последовав примеру своего приятеля Миши Михалкина, который обрил башку наголо якобы в знак протеста против наезда администрации школы на его кудри под Мика Джаггера. С тех пор его прозвали Ибрагимом (по имени лысого черкеса из фильма «Угрюм-река»). В то время Миша активно ухаживал за девочкой из своего класса Наташей: бил окна по ночам, заворачивая булыжник в любовную записку, расписывал подъезд и стены близлежащих домов граффити, сочинял песни… Я уже позже смекнул, что бритье налысо – поступок из этой же серии, а вовсе не какой-то там протест. А зачем же я-то побрил голову? Этот вопрос передо мной безуспешно пытался ставить директор нашей школы, подозревавший, видимо, руку барбер-копа из ближайшего отделения милиции: «Просто так?.. Не верю!» Точно так же думали, вероятно, большинство моих учителей и соучеников. И еще Ибрагим сказал, что в десятый класс он не пойдет, а сразу направится в одиннадцатый вечерней школы, где на занятия можно ходить всего лишь пару раз в неделю. Надо ли говорить, как мне, только что надевшему залатанные «левиса», не хотелось возвращаться в советское учебное учреждение с жестким бихевиористским контролем! Случай расставил все точки над i.

   Весной 1971 года я заканчивал девятый класс. Ибрагим тоже. После сдачи весенних экзаменов наш и параллельный классы решили поехать на несколько дней в Нелиярве, оттянуться с палатками на озерах. Отправились человек сорок, за старшую была химичка, классная руководительница параллельщиков. Наша компания – я, Марка, ее сестра Алка, Наташа-Спортсменка, Цветиков и Бернштейн – отправилась отдельно от всех остальных, дикарями. Водки прихватили с собой целую авоську. Закуски – только символически. Ни палаток, ни одеял не брали вовсе. Вопрос даже не ставился – такой был драйв. Уже в Нелиярве разместились в полукилометре от лагеря наших школьных сотоварищей, прямо на песчаном берегу у одного из озер. Поначалу, конечно, хорошо было: водочка, костерок, девочки… Проснулся я от легкого озноба. Рядом без задних ног дрыхнет Марка. Я оглянулся: Алка с Бернштейном лежат в низине; вон там – Цветиков, и чуть подальше, у дотлевающего костерка, Наташа. Неужто мы прямо так, на земле, до самого утра и вырубились?

   Я решил для начала освежиться в озере. А там идешь-идешь – и все мелко… Наконец зашел-таки подальше, отплыл – и на ту сторону. Озерцо не очень большое, теплое. Подплываю к другому берегу, начинаю выходить на сушу и тут вижу, как люди мне за спину пальцами показывают. Я оглянулся и не поверил своим глазам. Весь противоположный берег был застлан сизым дымом. Я сразу понял, что это разгорелись от утреннего ветерка не совсем пригасшие костры вчерашних сатурналий, а вслед за ними – трава. Интересно, а как же наши? Они проснулись или?.. Я снова бросился в воду и усиленно погреб на ту сторону водоема. Уже подплывая, услышал из-за леса тревожную сирену пожарной команды.

   Выйдя, как человек-амфибия, из дымящихся вод лесного озера, я растолкал по-прежнему спавшую компанию с истерическим криком: «Пожар!» Огонек в самом деле полизывал довольно большую площадь вокруг нашего стойбища, выжигая сухую травку и уже переходя на зеленую. Народ, надо сказать, несмотря на похмельный синдром, включился очень быстро. Похватали вещи, оставив кастрюли, и рысью бросились в заросли. Оказалось – в самый момент. Уже через минуту на бережке стояли пожарная машина, фургон скорой помощи и ментовской уазик с синей мигалкой. Мо́лодцы в скафандрах принялись заливать пеной прибрежную лагуну, мы же отправились по тропе вдоль озера к лагерю наших одноклассников.

   Там, как выяснилось, пьянка тоже шла, не утихая, вторые сутки. По лагерю шатались поддатые фигуры с батлами. Я залез в палатку к Роме, своему другану-меломану:

   – Послушай, там за нами менты приехали с пожарными, мы тут у вас перекантуемся немного по-тихому, пока те не уедут. Если что – мы с вами, чтобы без вопросов, о'кей?

   – Так они уже здесь были. Думали, что это наши подожгли, но химичка сказала, что там отдельная группа. Так они вас не застали?

   – Ушли в последнюю минуту…

   – Водки хочешь?

   Водка была припрятана в личных вещах, причем даже у девочек. Все это всплыло накануне вечером, когда химичка встретила на территории лагеря шатающуюся Таню Белых, после чего обнаружила у той в палатке сразу несколько бутылок беленькой и еще несколько – у ее соседки. Потом пошел тотальный шмон, а народ активно налег на запасы, чтоб добро не пропало… При этом химичка почему-то была твердо уверена, что именно я изначально совратил Белых на пьянку, а всю нашу альтернативную компанию организовал в качестве неподконтрольной алкогольной базы. Еще бы! Ведь она видела нас в электричке с авоськами, полными водки. А тут еще менты с пожарниками… Ну уж они-то наверняка разберутся с этими поджигателями!

   Когда я вышел из Роминой палатки со стаканом водки в одной руке и сигаретой в другой, мой взгляд встретился со взглядом химички. Она осмотрела меня с головы до ног, и у нее началась истерика. Она рвалась броситься с моста в речку, и пьяные девочки с верещанием упорно висли на ее невероятно сильных в аффекте руках. Под причитания педагога и общий гвалт подпитых барышень на мост въехала карета скорой помощи:

   – Что тут у вас происходит?

   – Человеку плохо!

   – Пострадал при пожаре?

   – Да нет, просто нервы!

   Надо сказать, персонал скорой оказался квалифицированным: сразу поняли, что тете плохо. Сделали ей укол, завернули в одеяло и увезли в нервно-паралитический диспансер – поговорить с доктором, проверить голову… После этого химичка написала директору школы жалобу на меня и Белых как инициаторов в Нелиярве пьяного безобразия с опасными последствиями, потребовав исключения из учебного заведения.

   Я объявил маме, что иду в вечернюю школу, а заодно пригрозил устроиться работать куда-нибудь на производство. Идея начать зарабатывать собственные деньги здесь и сейчас невероятно манила. Меня взяли на электротехнический завод имени Ханса Пегельмана учеником резчика. Работа состояла в том, чтобы наклеивать некие кварцевые пластины на железные болванки, которые потом на подносе загружались в аппарат, где пластины разрезались мощными струями воды на маленькие квадратики. За смену мне нужно было сделать около двадцати подносов. Каждый отнимал минут двадцать. Можно было ускорить процесс резки, но тогда качество продукта не достигнет норматива. Я работал, как доктор, в белом халате и отдельном кабинете. Это была небольшая комната, где стояли сам резак, а также огромный стол и полки с болванками и кварцевыми заготовками. Еще тут была печь, с помощью которой готовился горячий клей для пластин.

   Однажды я пришел на смену с сильного похмелья, не выспавшись, и, загрузив поднос, прикорнул прямо на столе. Проснулся от какого-то странного гвалта вокруг. Открываю глаза и вижу вокруг странных людей в белых халатах и шапочках, удивленно пялящихся на меня. Это была некая производственная комиссия, совершенно некстати именно в это утро проверявшая работоспособность персонала. Меня моментально из резательного кабинета убрали. Начальник цеха предложил: «Пойди на курсы повышения квалификации. Это у нас на территории, в административном корпусе, каждый день с утра лекции читают…»

   Я походил туда пару недель. Здесь собиралась в основном молодежь, человек по пятьдесят. Люди тщательно записывали в конспекты телеги лекторов о неких физико-химических процессах и системах их измерения. В общем, тут готовили каких-то инженеров-технологов локального профиля. Этого мне еще не хватало! Иду к начальнику цеха объяснить, что эти курсы не для меня. Оказалось, он меня уже из цеха перевел в состав обучающегося коллектива молодых специалистов электротехнического производства. Но там нужно периодически зачеты сдавать, иначе отчислят. Интересно, куда могут отчислить меня?

   Получалась забавная ситуация. На инженерские курсы можно было в принципе не ходить: там никто не проверял посещаемость, главное – сдать зачет. В других цехах меня не ждали. Если бы не пропускной контроль на входе, фиксировавший отсутствие лица, можно было бы на работу вообще до получки не являться. Легально покинуть территорию производства можно лишь после одиннадцати часов, с началом обеденного времени. До этого момента мне приходилось коротать на территории завода два часа, которые я проводил в основном в мастерской у Сережи Стейтса. Как выяснилось, он вдвоем с напарником работал в цехе, где производили некие пластмассовые трубки разных диаметров. Тут можно было спокойно посидеть, пыхнуть, выпить спирта, который периодически приносил из транзисторного цеха нечесаный беззубый блондин Вася Каменский.

   – А что, – говорит мне Стейтс, – ты тут сидишь? Давай к нам, в пятый цех, в подсобники! У нас как раз человека ищут. Работа реальная с девяти до десяти, потом в основном сидим. Опять же – спирт с девочками. У нас ведь женский цех…

   В самом деле, может, лучше в пятый подсобником, чем так маяться в непонятке? Да и деньги вроде те же. Работа в самом деле оказалась не бей лежачего. С девяти до половины десятого мы с Васей и еще одним напарником грузили на складе тачку канистрами с кислотами и развозили их затем по цеху. Потом нужно было закатить десяток баллонов с газом на специальный помост к лифту. В одиннадцать мы шли в магазин за дешевым крепленым «Солнцедаром»: рабочий день фактически заканчивался. На последнем этаже заводского корпуса у нас была своя каптерка, обставленная диванами вокруг стола. Отсюда вела лестница на крышу. В хорошую погоду можно было устраивать настоящие гулянки. С высоты десятого этажа открывался невероятный вид на город. Зимой отсюда было весело кидать вниз снежки…

   Однажды нам пришлось закатывать баллоны к лифту уже после того, как мы приняли на грудь. И приняли, надо сказать, хорошо. Но кураж взял свое: щас мы их сделаем! Вася положил первый баллон на специальную двухколесную каталку и с легкого разгона взбежал на помост к лифту. Я последовал за ним. Но на середине подъема каталка вывернулась у меня из рук и опрокинулась; баллон, выпав из нее, покатился назад, прямо на стоявшие там, словно кегли, другие баллоны. Рванет или не рванет? Кегли посшибало, но не рвануло. Сделать вторую попытку мне уже не дали…

   Бо́льшую часть свободного времени я проводил на репетициях группы, которую мы к тому времени организовали с Крухелем. Она называлась Extra Mural Interment, что переводится с английского как «погребение вне городских стен» – оммаж моде на чернуху в духе саббатов. Мы делали изрядную часть репертуара «Тоники», дополняя ее собственными тяжеловесными композициями типа «Спящей крысы, летающей в деревянном макинтоше». Играть приходилось в основном по средним школам на танцевальных вечерах. Вместе с нами в качестве сопровождения часто приходила знакомая тусовка, дополнявшая колорит сейшна. На роль вокалистки я пригласил свою старую (еще по детсаду) знакомую Таню Белых. Поскольку едва ли не половину музыкального багажа нашей команды составляли вещи Black Sabbath, то Таню так и прозвали: Блэк (подразумевалось Саббат). Тембр ее голоса чем-то напоминал Дженис Джоплин – как и длинный, всклокоченный хайр до самой задницы. Выпив водки, Блэк выдавала «War Рigs», пав на колени и мотая патлами в шаманистическом угаре нордического хард-рока:

Generals gathered in their masses,
Just like witches at black masses.
Evil minds that plot destruction
Sorcerers of death's construction…

   Она так жгла, что несколько раз школьные администраторы останавливали танцы и просили «девочку больше не петь». Мы на это грозились уехать с вечера, и компромисс какой-то всегда находился, например: «Петь будет, но из-за кулисы». И Блэк оттуда исполняла, прихлебывая из батла вермут, «Hand of Doom»:

What you gonna do? Time's caught up with you.
Now you wait your turn, you know there's no return…

   Первомайские праздники сопровождались в Таллине небывалым сейшаком и карнавалом, которые были устроены коллективом нашей группы Extra Mural Interment по случаю Международного дня солидарности трудящихся в помещении домоуправления, где мы репетировали и хранили свои музыкальные причиндалы. Это был изолированный двухэтажный особняк, окруженный со всех сторон большими газонами. Пришли наши фаны, пришла большая московская команда, – всего десятка два человек. Бухла взяли серьезно. Надрались, выкатили аппаратуру, врубили ток. Кто-то обнаружил шкафы с театральными костюмами, народ стал переодеваться: кто в пирата, кто в кикимору… Нарядившись, ломанулись на улицу, устроили беспредел на газоне, потом вернулись в особняк и добили остаток спиртного. Даже не помню, как оттуда уходили. На следующий день как ни в чем не бывало приходим с Крухелем в домоуправление, а там чудовищный бардак. Начальство говорит: «Вчера, на праздники, какие-то хулиганы устроили здесь погром. Видимо, что-то искали… Слава богу, ни инструменты, ни аппаратура не пострадали. Видимо, на автопилоте действовали. Пострадал костюмный фонд домоуправления. Ну и пару стекол кокнули». Странно, что никто не вызвал милицию. Вероятно, подумали, что это плановое праздничное мероприятие сотрудников ЖЭКа.

   В то время у таллинских хиппи еще не было привычки собираться где-нибудь в кафе. В основном обитали в общественных местах: скверах, парках, танцплощадках. Заходили, конечно, куда-нибудь кофейку попить, но так, чтобы на целый день, – еще нет. Подобные посиделки были больше прерогативой арт-богемы, облюбовавшей кафе «Пегас» и «Москва». Хиппи предпочитали флэты, по возможности превращавшиеся в коммуны. В центре города подобными тусовочными местами были точки у Коли-балеруна, у Куни в Старом городе, у меня на площади. Но главным оплотом хипповой жизни выступала древняя двухэтажная деревянная изба Сасся в Кивимяэ. Сассь, один из старейших эстонских хиппи, занимался тем, что шил модные штаны по фасону джинсов всем желающим. За 10 рублей, из материала заказчика. Видимо, именно поэтому россияне, часто гостившие здесь, но не знавшие эстонского языка, полагали, что имя Сассь происходит от английского size (размер), в то время как это было просто сокращение от Александра (типа Саша). Интересно и то, что, как позднее выяснилось, в документах таллинской Конторы Сассь проходил именно как «Сассь = Сайз» – аноним с невыясненным бэкграундом. Видимо, следователи были русскоязычными и тоже не врубались, что речь идет не о кличке, а о подлинном имени.

   Я помню Сасся еще по «Раку» и даже по Старому Томпа. Так называли Дворец культуры молодежи им. Яна Томпа (эстонского коммуниста, казненного властями Первой Эстонской Республики за участие в прокоммунистическом путче в 1924 году), который был одним из ранних форпостов эстонской рок-музыки и располагался в здании бывшей штаб-квартиры средневекового ливонского братства Черноголовых – военизированной корпорации молодых купцов, привилегии которой сохранялись до провозглашения эстонского национального государства в 1918 году. Впервые я попал в Старый Томпа в период ракуских сейшнов, на выступление легендарной группы Коoma. Это было нечто вроде «Зеппелин» и Заппы в одном флаконе. Главный хит команды назывался «Я чищу свои зубы кровью…». В известном смысле ребята действовали в эстетике прото-панка, опередив историю на десятилетие. Средневековый антураж Дворца молодежи усиливал сюрреалистическое впечатление. Казалось, какой-то колдовской силой, неразделимой с ритмами тяжелого рока, духи средневековых алхимиков и чернокнижников перенеслись в главный церемониальный зал массивного каменного фахверка с фасадом венецианского палаццо.

   Здесь же, в Старом Томпа, я познакомился с Кастрюлей и Кристи – ужасно волосатыми и ужасно обтертыми хиппанами в тотально заплатанной голубой джинсне. С ними у меня связан первый опыт знакомства с «наркотиками». Помню, как еще старшеклассником прочитал в газете о новой накрывшей Запад напасти: наркотиках. Что это конкретно такое и как оно действует, понять из заметки было невозможно. Тут описывались в основном последствия злоупотребления, но никак не вызываемые наркотическими веществами состояния. И вдруг Таня Блэк, с которой мы учились в параллельных классах, рассказывает мне историю про какого-то странного человека, у которого можно ИХ достать! Причем бесплатно. Ну как тут откажешься?

   Человек этот жил на Вышгороде, в средневековом доме, где не то что внешний – внутренний ремонт, видимо, не делался с пятнадцатого века. Толстенные кривые стены, маленькие окошки, приземистые потолки, совершенно непонятная логика разноуровневых внутренних пространств… Человек оказался пятидесятилетним фриком с помятой рожей и в совершенно несуразной полосатой пижаме. Говорил он тоже не совсем внятно. Поспрашивал Таню о «состоянии», потом сделал обзорную лекцию о конце света по материалам Новозаветного Откровения. Как сейчас помню гнетущее чувство, которое у меня вызывали пассажи про саранчу с человеческим лицом и прочие гадости, озвученные под мрачными средневековыми сводами гласом вопиющего в пустыне. Я тогда мало что понял, а теперь четко вижу: явный сектант – то ли баптист, то ли свидетель Иеговы. Наконец, бросив на меня безумный взгляд, хозяин спросил Таню:

   – Ну что? Дать тебе еще лекарства?

   – Да, давайте, – оживилась Блэк. – И еще моему приятелю, пожалуйста!

   Еще раз покосившись на меня, проповедник вышел в другую комнату и через минуту вернулся, держа в ладони горсть зеленых горошин:

   – Вот, вам тут хватит на некоторое время. Очень хорошее лекарство…

   Что за лекарство, как называется, каковы дозы, эффекты, последствия – все это осталось за кадром. Мы с Блэк вышли на улицу, разделили урожай. Теперь нужно было его попробовать, узнать, что это за вещество, и попытаться продать его на черном рынке за бешеные деньги – так, по крайней мере, мне тогда представлялось. Но у кого узнать? Первым делом я обратился к своему знакомому фарцовщику Юре Саркисяну. Юра промышлял у гостиниц «Интуриста» шмотками и валютой, говорил по-фински и был знаком с массой иностранцев. Уж он-то наверняка должен знать толк в таких новомодных вещах!

   Встречаюсь с Юрой, конспиративно спрашиваю:

   – Наркотики нужны?

   У него аж челюсть отвисла. Не ожидал, видимо, от тинейджера такой прыти.

   – А что, есть? Можно посмотреть?

   – Да вот, – говорю, – перепало по случаю от одного морячка…

   «Морячка» – это чтобы проповедника не засвечивать. Ну и для легенды тоже: мол, пришел из загранки морячок, привез наркоты. Это вам не болоньей итальянской торговать! Показываю Юре горсть зеленых каликов, штук двадцать. Он берет одну горошину, внимательно ее крутит перед глазами, нюхает, пробует на язык.

   – Дай мне несколько штук, я узнаю…

   Отсыпаю ему пять-шесть горошин. Через пару дней встречаемся снова.

   – Ну, – говорит Юра, – это очень сильный наркотик. Смесь опиума и кокаина.

   – Ух ты! И сколько стоит?

   – Думаю, где-то чирика полтора за штуку. Возможно, и больше.

   – Так что, толкнем?

   – Можно. Только я сам сначала попробую, как действует.

   – Ну давай. Потом мне расскажешь. Чтоб зря вещество не переводить…

   Иду я после нашей встречи и в уме деньги считаю. Сколько ж это выйдет, если всю горсть загнать? Сотни полторы, а то и больше! Надо бы проповедника еще растрясти. Только в следующий раз пойду один, без Блэк. Дай-ка, думаю, зайду в Томпа. Может, кому из хиппарей предложу. Пусть тоже протестируют, на всякий пожарный… Захожу в фойе – и тут же нарываюсь на Кристи с Кастрюлей.

   – Привет! Как дела? Наркотики нужны?

   – Что за наркотики? – В глазах ребят смесь ужаса и удивления.

   – Да вот, знакомый фарцовщик достал. Смесь опиума и кокаина. Может, кому нужно?

   – Покажи!

   Достаю свою пригоршню. Зеленые горошинки в твердой оболочке. Выглядят очень сюрно.

   – Дай попробовать. А то ведь непонятно, как они действуют…

   Я выдаю каждому по штуке. Ребята глотают, не жуя. Стоим, курим, время идет. Пять, десять, пятнадцать минут.

   – Что-то не тащит. Давай еще!

   Выдаю еще по две штуки на брата. Не тащит. Через десять минут выдаю еще по две.

   – Ну ладно, нам идти надо. Давай мы тебе потом расскажем, что было. Если затащит – найдем клиентов в полный рост!

   При нашей следующей встрече они рассказали, как их потом затащило. Вернее, зарубило.

   – Блин, я спал двое суток подряд, не поднимая головы! До сих пор башка туманная…

   – И у меня туманная. Это что ж за кайф такой?

   Юра тоже рассказал, что спал много часов подряд без задних ног:

   – Странный наркотик. Больше на снотворное похож.

   А это, как потом выяснилось, и было снотворное. Обыкновенный советский антидепрессант – элениум! Выдавался в дурдоме пациентам. Видимо, проповедник-то наш был из тех самых! Вот, блин, подкинул наркоты! А что же Блэк, на что смотрела? Такова была наша советская наивность.

   Осенью 1971-го из Москвы впервые приехал в Таллин Юра Солнце. Его в «Песочницу» привел Влад. У Юры были запорожские усы и длинные соломенные волосы, одет он был в широкий светлый плащ. Солнце с жаром рассказывал нам про события в Москве 1 июня 1971 года, во Всемирный день защиты детей. Московские хиппи решили тогда выйти на антивоенную демонстрацию, но менты их жестко запаковали, многих повязали, уволили с работы, отправили по дурдомам. В небе на востоке мелькнула зарница революции…

   В первом самиздатовском информационном бюллетене «Хроника текущих событий» (1971, выпуск 20) писали: «1 июня в Международный день защиты детей юноши, называющие себя „хиппи“ и „длинноволосыми“, собрались во внутреннем дворе бывшего исторического факультета МГУ, чтобы идти демонстрацией к посольству США с антивоенными лозунгами. Как только их „лидер“ развернул плакат с английской надписью „Мэйк лав, нот уор!“ (традиционный лозунг хиппи: „Люби, а не воюй“) и они направились к арке, выходящей на ул. Герцена, он и остальные (около 150 человек) были окружены давно находившимися здесь же оперативниками и дружинниками. Демонстрантов погрузили в машины по такому принципу: наиболее волосатых – в „Волги“ и микроавтобусы, остальных – в обычные автобусы – и развезли по разным отделениям милиции.

   Как будто за несколько дней до проведения задуманной демонстрации некто по прозвищу Солнце (авторитет среди московских „хиппи“) сообщил им, что демонстрация разрешена ВЦСПС. По слухам, сам Солнце во время задержания ребят во дворе университета был на Пушкинской площади, где также предполагалась демонстрация длинноволосых, но о ней „Хронике“ ничего не известно. О том, каким репрессиям подверглись „хиппи“, „Хроника“ сообщить не может – известно лишь о ряде случаев применения декабрьского Указа Верховного Совета 1963 г. „О мелком хулиганстве“, о случаях насильственной психиатрической госпитализации, о стрижке наголо наиболее волосатых, о профилактических беседах с „хиппи“ сотрудников КГБ».

   «Пожарка» зажигала огни. Юра очень много пил и очень активно танцевал рок-н-ролл – настоящая звезда танцпола. Все девушки были его. Я поселил московского гостя в квартире у своего папы, с которым иногда можно было договориться. Юра протусовался в Таллине где-то с неделю, а потом уехал в Питер.

   Я тоже съездил той осенью в город на Неве. Марка рассказала, что наш (мой бывший) класс собирается на ноябрьские праздники на экскурсию в Ленинград. Жить будут в какой-то школе, в спортзале. Я узнал у нее точный адрес и пообещал, что зайду в гости. В дорогу надел драные «левиса» с кожаными заплатами на коленях, синие резиновые сапоги с флуоресцентными кантами и поверх всего – желтую рыбацкую куртку с капюшоном. В общем, вид был как у китобойца северного флота. Когда я в таком наряде появился с утра пораньше в школе с одноклассниками, то вызвал настоящий шок. Я сказал Марке, что есть вариант прямо сейчас захипповать по полной программе, и она свалила со мной из группы, купившись на экзотику альтернативной программы, первым номером которой был мюзикл «Hair». Выбравшись из школы, я потащил Марку прежде всего к Лео. Его адрес сидел у меня голове: Ленина, 25–50. Но что 25 и что 50, я точно не помнил. Мы пошли сначала в дом 25, нашли квартиру 50. Я звоню. Дверь открывает молодая женщина.

   – Доброе утро, Леша дома?

   – Леша только что ушел в парикмахерскую.

   – Что, решил постричься? – язвительно спрашиваю я, помня о Лешином роскошном хайре ниже плеч.

   – Ну да, и себя постричь, и детей…

   – Детей?

   Дама объяснила, как можно найти Лешу в парикмахерской. Мы двинули туда. Однако никто из сидевших там клиентов не был похож на Лео. По пути назад я понял, что, возможно, мы просто перепутали номера дома и квартиры и зашли совсем не к тому Леше. Решил проверить. Идем до дома номер 50, там – двадцать пятая квартира.

   – Леша? Лео! А мы к тебе на праздники! Из Таллина. Привет от Пузыря…

   Наш друг жил в комнате коммуналки вместе с бабушкой, обитавшей за шкафом. Бабушке было за 80 лет, она некогда окончила Смольный институт, пережила революцию и рассказывала, как ее чуть не изнасиловал на улице вооруженный пьяный матрос. При этом я вспоминал свою бабушку, Людмилу Иосифовну Штейнбест, которая тоже была свидетельницей революционных событий – но с противоположной стороны: она, молодая дама из вполне буржуазной семьи, вступила в РКП(б), примкнула к Эстляндской трудовой коммуне, филиал которой находился в Петрограде на улице Рылеева, участвовала в Гражданской войне в составе штаба военной разведки при главном военморе товарище Троцком. В Лешиной комнате на белой стене между двумя окнами висело резное барочное зеркало с ангелочком, в которое его бабушка смотрелась всю жизнь. Теперь под ним лежали мы с Маркой…

   На следующий день Лео познакомил нас со своими друзьями: Йезусом, жившим рядом с «Чернышевской», на Салтыкова-Щедрина, и Женей Кричманом с 15-й линии Васильевского острова. У Жени в петлицу голубой джинсовой куртки было вдето красное «сопротивление» – резистор, простая радиодеталь. Такие же «сопротивления» были у Лео с Йезусом, и мы с Маркой тоже получили по штуке. Потом мы присоединились к команде «Сонгми», в которой Йезус был ударником, и отправились на схак в каком-то сельском клубе под Питером – правда, публика туда накатила вполне городская и в большом количестве.

   Йезус мне сказал, что этим именем его зовут только близкие друзья. А так для всех остальных он просто Ник. На Иисуса он в самом деле был похож: худой, с тонким лицом и длинными патлами до плеч. Однако, в отличие от галилейского пророка, он носил на кончике носа круглые очки под Джона Леннона. Его комната на Щедрина была заставлена полками с рок-альбомами и магнитофонными бобинами; окно наглухо завешано какими-то пестрыми тканями. Так что внутри этого пространства гость ощущал себя как в некоем психоделическом чилауте, совершенно отключаясь от внешней среды, – этакая «желтая субмарина» в океане советской действительности.

   Однажды я встретил в «Песочнице» школьного приятеля из параллельного класса Рому-меломана. Увидев меня, он расплылся в улыбке:

   – Вау, привет, Кест! – Такая у меня была кличка. – Как дела, старик?

   Мы практически не виделись с тех пор, как я захипповал, а Рома доучивался в средней школе. Хипповый образ жизни давал невероятное ощущение свободы, контркультура «детей цветов» сплачивала асоциальных индивидуалистов в своеобразную корпорацию добровольной взаимопомощи: всё free, даже love.

   Очень быстро разговор перешел к формам молодежного протеста против режима, который нужно было как-то манифестировать. Понятное дело, что лобовое антисоветское выступление в духе демонстрации за свободу рок-н-ролла пройти не могло. Тем более уже был известен печальный опыт московских событий 1 июня. А что, если организовать некий протест против нарушения прав человека на Западе? Тут вроде бы и тема благодарная, и себя во всей красе показать можно, и насчет последствий не шибко беспокоиться… Я подал идею протестовать против оккупации Северной Ирландии британскими войсками под фонограмму песни Пола Маккартни «Отдайте Ирландию ирландцам»:

Give Ireland back to the Irish,
Don't make them have to take it away,
Give Ireland back to the Irish,
Make Ireland Irish today!

   Это был тогда известный хит, только что записанный эксбитлом по поводу начала ольстерских событий. Общий сюжет манифестации был такой: одновременно выйти несколькими группами из прилегающих закоулков на Ратушную площадь в центре Старого города, включить на полную мощность переносной магнитофон с записью песни, подхватить куплет вживую и демонстративно спалить британский флаг. После чего, пока не успели нагрянуть менты и службисты, рассеяться в средневековых лабиринтах, заранее согласовав пути отступления, дабы не создавать толчеи. В сущности, на всю акцию хватило бы буквально пары минут – времени звучания песни, но поскольку сама площадь – место весьма туристическое, то был большой шанс засветиться в глазах иностранных наблюдателей. Да и согражданам не мешало бы показать актуальный профиль прогрессивной молодежной культуры.

   Я в самом деле загорелся этой идеей и начал понемногу агитировать народ. Вроде как все срасталось. Даже конкретные дата и время были назначены. Оставалось лишь где-нибудь достать или самостоятельно воспроизвести британский флаг. И тут, где-то за неделю до оговоренного срока, Куня мне сообщает, что его вызывали в гэбэшку и требовали разъяснений по поводу планируемого перформанса. Типа: «Кто, где, когда будет жечь „Юнион Джек“?» Понятное дело, он отмазался: мол, впервые слышу, но суть-то проблемы в том, что спецслужбам уже все известно! А значит, нас будут заранее поджидать «на том же месте, в тот же час». А главное – откуда они узнали? Неужто в «Песочнице» кто-то стучит?

   Это было неприятное открытие. Но кто нас сдал? И вообще, что делать-то? Так просто свернуть мероприятие – как-то уж совсем кисло. Я сообщил предупрежденному Куней народу, что акция по сжиганию флага все равно состоится в означенные сроки, но не на Ратушной площади, а по соседству – в кафе «Пегас», где тогда собирались местные богемщики и залетные неформалы. В день икс в «Пегасе», как обычно, тусовалось около дюжины наших. Я присел за столик, достал из кармана трамвайный талон с нарисованным на нем «Юнион Джеком» и, подпалив папиросу, поднес спичку к символу британского империализма. Флажок вспыхнул, и в считаные секунды от него осталась лишь кучка пепла в пепельнице на столе. Правда, перформанс прошел без песни, но зато с джойнтом как символом истинной свободы мысли.

   Конечно, интересно было бы узнать, откуда менты получили информацию о демонстрации. Возможно, кто-то из «Песочницы» просто сболтнул по неосторожности не тем знакомым. Однако призрак протестной демонстрации уже реял над Прибалтикой…

   14 мая 1972 года в одном из городских парков Каунаса в знак протеста против оккупации Литвы советским режимом совершил самосожжение молодой диссидент по имени Ромас Каланта. После этого люди вышли на улицы, стали наезжать на ментов и уничтожать советскую символику, взвились национальные триколоры, зазвучали гимны времен независимости. Власти ввели в город усиленные наряды милиции и десантников, которые бросились хватать и мочить национал-революционеров. Практически за день основные очаги общественного сопротивления были подавлены. Потом начались репрессии. Милиция и спецслужбы организовали поголовную фильтрацию всех альтернативных тусовок в республике.

   «Хроника текущих событий» (1972, выпуск 26) писала: «14 мая на одной из площадей Каунаса под лозунгом „Свободу Литве“ совершил самосожжение выпускник средней школы, сын преподавателя одного из вузов Ромас Каланта (1953 года рождения). Трое его товарищей окружили горящего и не давали никому к нему подойти. Они были арестованы, и им было предъявлено обвинение в „умышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах“ (в УК РСФСР это статья 102). Имена их „Хронике“ пока не известны. Р. Каланта скончался в больнице через несколько часов. Похороны были назначены на 18 мая. За несколько часов до назначенного времени тело было тайком вывезено из морга и похоронено. Люди, пришедшие на похороны, пошли на место самосожжения. Собралась очень большая толпа. Милиция стала разгонять ее. Собравшиеся оказали сопротивление. По слухам, погиб один милиционер. После этого были вызваны десантные войска, которые разогнали собравшихся. „Беспорядки“ продолжались и 19 мая. Многие были задержаны. Некоторые получили по 10–15 суток за „мелкое хулиганство“. Против нескольких человек возбуждено уголовное дело.

   28 мая во время ярмарки на базарной площади г. Варена Стонис (1949 года рождения; сантехник) и три его товарища вывесили национальный флаг. Товарищи Стониса были сразу же схвачены милицией, ему удалось уйти. На следующий день на той же площади он совершил самосожжение. Умер он 10 июня в военном госпитале. Похороны проходили под надзором милиции и КГБ. Во время похорон все дороги в Варену были заблокированы. 3 июня на одной из улиц Каунаса (площадь, на которой совершил самосожжение Каланта, охраняется) сжег себя по тем же мотивам Андрюшкявичус (1912 года рождения; рабочий). Умер он на следующий день в военном госпитале. Похоронен был милицией тайно, в неизвестном месте. 10 июня на улице Капсукас пытался совершить самосожжение Заличкаускас (1910 года рождения; рабочий), но был схвачен. Сейчас он находится в военном госпитале».

   По всей Литве шли посадки по дурдомам, люди сваливали в другие города, в том числе в Таллин, где обитала целая группа литовских беженцев. Другая часть беженцев прибыла из Москвы и Питера: пипл тоже спасался от дурдомов, которые им грозили по случаю визита в СССР американского президента Ричарда Никсона. Известно, что в США хиппи выступали против Никсона как разжигателя вьетнамской войны. Советские власти собственным хиппи тоже не доверяли: кто знает, что могут выкинуть эти больные на голову?

   В обеих столицах, которые заокеанский гость должен был посетить, фасады зданий на центральных улицах красили до второго этажа (выше якобы из окна автомобиля не видно), а ненадежный народ пытались рассадить по дурдомам. Люди валили в Таллин отсиживаться. По весне в городе высадился целый десант. Среди новых гостей здесь появились такие персонажи, как Диверсант, Джонни, Сережа Зимин, Юра Федоров, Клёпа, Сережа Дурак, Сержант, Монро, Сеня Скорпион, Вася Лонг, Саша Ермаков… К сожалению, всех не упомнить – столько воды утекло!

   Зачастили и уже знакомые нам питерцы: Лео, Женя Кричман, Жгиров, Кирилл Воскресенский, Гена Зайцев, Меланья… Нарисовалась даже хипповая троица из Тбилиси: Гурам, Шота и Наина. Гурам утверждал, что они единственные хиппи во всей Грузии. Хотя грузины, по его словам, вовсе не считали себя частью СССР (даже якобы в аэропорту объявляли: «Внимание, объявляется посадка на рейс в Советский Союз, по маршруту Тбилиси – Москва), к проявлениям западного либерализма в виде потертых джинсов и длинного хайра у мужчин они относились крайне не толерантно. Вот троица и перебралась в Эстонию – поближе к реальному Западу.

   В те времена под Таллином находился известный по всему Союзу рыболовецкий колхоз им. С. М. Кирова. Тут были очень крутые зарплаты, а для колхозников устраивались шумные и дорогостоящие мероприятия. По «Песочнице» прошел слух, что в этом колхозе будет рок-концерт с бесплатным пивом по случаю летних Дней молодежи. Но когда наша десантная рота высадилась на кировском побережье, никаких предполагаемых позиций мы не обнаружили: ни рок-концерта, ни пива. Пипл угрюмо переминался с ноги на ногу в ожидании обратного автобуса. Папирос тоже не было. А курить хотелось! Неподалеку от остановки, на пригорочке, разложила скатерть с напитками и закусками компания местных рыбарей. Я решил стрельнуть у них сигаретку. Не успел я еще подойти, как мне уже машет человек из их команды:

   – Эй, ты кто? Давай сюда!

   – Я… литовец! Хочу курить.

   – А выпить не хочешь?

   После первой стопки сразу же пошла прана по сосудам.

   – Ты что тут делаешь?

   Я сообщил, что скрываюсь от советской власти за участие в народном восстании:

   – Каунас, революшн, баррикадас!

   – А твоя компания там, на остановке, – тоже литовцы?

   – Да, литовцы! Мы должны были встретить здесь наших эстонских друзей, но как-то потерялись…

   – Ну так зови своих приятелей сюда!

   Через пять минут вся наша тусовка, которую я оперативно предупредил про «литовскую революцию», сидела вокруг импровизированного стола. А водки – залейся. Сразу видно: колхоз-миллионер. Эдика от такой наглости даже немного заколбасило:

   – Вова, карэн уркас вырубонас! – обращается он ко мне (Карэн – это наш знакомый урка), намекая, что пора бы и честь знать, а то ведь местные могут и не понять юмора.

   – Герай, баррикадас но пасаран!

   Ну как отсюда уедешь, когда только-только появились белокурые девахи-рыбачки – налетели щебечущей стайкой на наш издержавшийся гаубичный взвод. Я решил остаться вместе с герлами. Как оказалось, правильный был выбор. Они отвели меня на местную дискотеку, представив своей клике литовским революционером из Каунаса, только что с баррикад. Народ проявил недюжинную солидарность, тосты только и опрокидывались под «No pasaran!». Я чувствовал себя прямо-таки Оводом. В довершение ко всему одна из русалок затащила меня к себе на чердак, на сеновал. Правда, с утра имела место быть немного стремная сцена. Подруга повела меня вниз, в дом – познакомить с семьей, накормить завтраком. Ее папа, голый по пояс усатый амбал, посмотрел на меня с интересом:

   – Ледукас? Литовец?

   Я энергично закивал:

   – Ледукас, ледукас!

   И тут он что-то меня спросил по-литовски. Мне это стало ясно по интонации, но я ничего не понял. Да и вообще, кроме «герай», по-литовски ничего не знал.

   – Герай!

   Я ему кивнул с выражением «знаем, знаем» и тут же постарался что-то втереть по-эстонски, с якобы литовским акцентом. Главное – сбить папу с толку, а то, не дай бог, откроется история – сильный выйдет конфуз…

   – Ну и что теперь будешь делать?

   – Хочу пойти посмотреть город. Никогда здесь не был!

   Дочка вызвалась меня сопровождать. Мы в самом деле поехали из Кирова в Таллин, и рыбачка водила меня по Старому городу, по всяким таким забойным для туристов местам, а я все думал, как бы случайно не напороться на знакомых. Бог миловал – все сошло. Но ее знакомые, как ни странно, повстречались.

   – Это кто с тобой?

   – Да так, один ледукас. Из Каунаса…

   Вечером, когда уже темнело, я ее посадил на автобус до Кирова. Моего литовского адреса она не спросила. Эстонские девушки очень воспитанные.

   Одним из самых крутых сейшнов на раннем этапе развития советской хип- и рок-культуры был двухдневный фестиваль в Тарту летом 1972 года. Народу навалило очень прилично, причем не только из Прибалтики. В первый день зажигали на тартуском стадионе. Народ бросился танцевать. Менты стали пресекать такое спонтанное поведение. Астральный начальник не давал им покоя… Получилась странная ситуация: на сцене выламываются рокеры, динамики убивают, а на земле сидит по-концлагерному, на корточках, народ. Всякая попытка встать на ноги жестко подавляется: типа, сиди и не рыпайся! Народ начал напрягаться. Все больше и больше непокорных поднимаются, назло псам режима, с колен…

   Церберы в панике. Они не знают, что делать. И тут, словно сговорившись, милиционеры все вместе, человек семь-восемь, бросаются к Солдату и берут его в коробочку. Парень слишком близко подошел к сцене, оторвавшись от основной массы танцующих, вот его и взяли на мушку. Толпа страшно возмутилась, засвистела. А когда менты вели Солдата сквозь строй, народ просто бросился на них и отбил узника. Менты разошлись. А через минуту Солдат вновь нарисовался перед толпой, снова слишком близко подошел к сцене и опять был схвачен сгруппировавшимися ментами. И вновь отбит толпой. После чего он появился и в третий раз, изгаляясь в еще более развязной манере. Но менты его уже не тронули: уступили поляну. И тут весь народ затанцевал с удвоенной энергией!..

   Спать отправились к одному местному челу-студенту, любезно предложившему свою комнату нашей интернациональной бригаде. Разлеглись буквально вплотную друг к другу, человек двадцать. А окна – не открыть! Ирка Лягуха воспротивилась: «Ой, тут холодом аж зарезает, заиндевеем!..» Я промучился часа два, а потом пошел спать в прихожую. Там вовсю трахались две парочки: Бирути с приятелем пялили каких-то местных девок. Так что мне пришлось переместиться аж на самую лестницу. Минут через десять ко мне присоединилась еще пара человек, также не выдержавших пытки герметической комнаты. Ну что ж, спали мало – зато поржали…

   На следующий день сейшн должен был проходить в местечке Эльва под Тарту. Это была совсем дикая местность; открытая эстрада скрывалась под вековыми деревьями, обступавшими естественный амфитеатр с трех сторон. Здесь можно было практически открыто бухать и даже мазаться! Активисты моментально надербанили маков, кто-то достал батлы. На сцене царил жесткий хард-рок. Кто лежал, кто ползал, кто стоя изображал, как он себя чувствует… Вдруг пространство резко прорезал звук спецсигнала. Я обернулся. Буквально в двух шагах от меня резко тормознул серый милицейский микроавтобус, из него выскочил мент и открыл дверь. Но оттуда никто не вышел. Я обернулся и увидел, как буквально мимо меня проносят за руки и за ноги упитого абсолютно в хлам человека с длиннющим хайром, волочащимся буквально по грязи. Да и сам человек был полностью в грязи, как будто нарочно извалялся. Такой вот Вудсток… «Да, – подумалось мне, – сильно парень схакует, но жалко, когда тебя вот так прямо уносят со всеобщего праздника!» Это был, как потом выяснилось, Рейн Мичурин – наша первая с ним встреча (он ее, к сожалению, не помнит). Рейна загрузили в микроавтобус и увезли. А меня кто-то аккуратно взял за руку:

   – Привет, пойдем погуляем!.. – Это была одна из девчонок, трахавшихся минувшей ночью в прихожей.

   – Это ты? Я тебя узнал! Давай погуляем!

   Мы пошли с герлой в лесок… Как-то странно было вот просто так, ни за что, получить приглашение на фак во время крутого рок-сейшна, под квакающие поливы соло-гитары и уханье большого барабана. Еще большее недоумение я испытал после того, как, возвращаясь с этой герлой лесной тропинкой к сцене, встретил своего приятеля, с которым она тут же заговорила, приглашая погулять, а мне сказала: «Пока, увидимся!» Да, прямо какой-то сон в летнюю ночь…

   Вернее, это был еще день. Вместе с настоящей ночью пришел настоящий сон наяву, мечта поэта. Небольшой командой человек в шесть мы отправились после завершения сейшна искать ночлег где-нибудь в округе. Это был спонтанный психоделический жест, свойственный хиппи: шаманистическим чутьем выйти на затребованные цели. Все были уверены, что жилье будет, и тупо ломили вперед. И действительно, когда уже стемнело, мы уперлись в какой-то небольшой особнячок, окруженный густым садом. Поглядели в окна – внутри пусто. Ну и заселились.

   В трех комнатах мы разбились на три пары. Со мной была уже не та шальная эстонская гитана с рок-фестиваля, а некая питерская девочка, которую я тоже видел впервые. Наша компания прожила в этом особняке два дня и три ночи – пока не кончились найденные на кухне продукты. Девяносто процентов всего времени мы провели в постелях, при этом пребывая вне времени: некий коллективный галлюциноз на эротической почве. Я даже потом написал стихи под молодого Пушкина:

Как чудно было мне с тобой!
Готов я вспоминать хоть вечность
Те ночи, полные тобой,
Тех дней счастливых бесконечность…

   Более того – послал их в «Литературную газету». И еще более того – получил ответ от главного редактора, который прислал мне длиннейший список книг, с содержанием которых следовало бы ознакомиться молодому поэту, прежде чем предлагать свои произведения на суд общественности. Совет мэтра подразумевал: «Скромнее нужно быть, молодой человек!» Да, такие царили времена…

   Другим крупным мероприятием в лето 1972-го стал сейшн в Выру – районном центре на юго-востоке Эстонии. Собственно, какого-либо особого сейшна в смысле рок-фестиваля здесь не было. Но слух о том, что фестиваль состоится, в считаные дни разнесся по всей стране великой – от Прибалтики до Урала, от Белого моря до Черного. И народ повалил-поехал…

   Весь месяц накануне выруского сейшна я провел в Питере – «поступал» в тамошний университет на экономический факультет. На самом деле поступал я весьма формально: серьезного желания учиться тогда не было, но и просто так где-то пахать не хотелось. Одним словом, я пришел на первый вступительный экзамен в рваных «левисах», красной нейлоновой куртке на голое тело, с хайром до плеч и в теннисках на босу ногу. Другие абитуриенты, в основном из глухих провинций, смотрели на меня ошарашенно, видимо, не вполне понимая, что я один из них (или нет?). Экзаменаторы тоже повели бровями. История, вопрос про крепостное право. Я, конечно, материал знал, хоть специально и не готовился: история – один из моих коньков. Разумеется, по билету все ответил. Вернее, только начал отвечать, а экзаменатор мне и говорит:

   – Я вижу, вы эту тему знаете. Но что вы сказали бы по другим вопросам?

   И начинает меня гонять по датам и именам. Оно и понятно: такого абитуриента нужно отсеять на первом же экзамене, чтобы не маячил тут. Выхожу из аудитории. Абитуриенты у дверей спрашивают:

   – Ну что?

   – Конечно, «неуд»…

   Еще бы, с таким видом – кто ж поставит «уд»?..

   Возвращаюсь в Таллин как раз к вырускому фестивалю. Во всех вагонах уже сидят пиплы, ведь сейшн уже завтра! Когда я вышел на перрон, то наших на там было человек двадцать, а то и поболее, при этом ни одного знакомого – новые лица, новые люди… Интересно, сколько же вообще народу подъехало? Но далеко ни мне, ни новым людям уйти не удалось. Прямо у выхода с платформы нас принял усиленный наряд милиции. Всех собрали в колонну и повели в привокзальный участок. Кто такие? Откуда? Зачем приехали?.. Как оказалось, слухи о фестивале, а главное, количество желающих на него попасть, настолько напугали власти, что они не просто (как я себе представляю) отменили музыкальное мероприятие, но еще и постарались всячески усложнить попадание в Выру хипповой публики. Начиналось винтилово уже в Таллине: на железнодорожном и автобусном вокзалах, в парках и скверах, просто на улице. Брали всех волосатых и джинсатых, просто нестандартно выглядящую молодежь.

   Еще жестче винтили в Выру: грузили в ментовские уазики или другие транспортные средства и просто тупо вывозили за город, километров за двадцать. Чтоб не возвращались. Но люди возвращались, плюс подъезжали и подъезжали новые системщики (так называл себя хипповый пипл) со всех направлений: из Прибалтики, Белоруссии и Украины, Питера и Москвы, с Кавказа, Поволжья, Урала и даже из Сибири! Огромные толпы хиппи бродили по небольшому провинциальному городку, вырезали все маки, в том числе на клумбе перед местным отделением милиции. Кто не торчал – тот бухал. Употребляли все подряд, на что денег хватало. Ночевали по сеновалам, а с утра снова вылезали в город. Одних и тех же людей менты забирали по нескольку раз. Они и сами уже одурели и внутренне даже как-то сдались: закидали их шапками. Всех не перевешаете!

   Я, правда, до самого Выру так и не добрался. Когда стало понятно, что музыки там не будет, мотивация прорываться в запретный город любыми способами отпала сама собой. Ну а потусоваться – весь пипл завтра-послезавтра все равно будет в Таллине! Так оно и получилось. Теперь уже Таллин запрудили толпы хиппи. А менты все винтят и винтят, повторяют выруский опыт. А чего винтят-то? Сами себе работу придумывают. Идиоты!

   Сидим в Гайд-парке на камне, курим косяк. Вдруг прямо из-за кустов на нас выруливает уазик, из него резко выскакивают менты с оперативниками, образуя полукольцо. Мы врассыпную, кто куда. Я тоже припустил – на самом приходе. Долго бежать не в кайф, заскакиваю в кусты. Сижу как заяц, прислушиваюсь. Вроде как вокруг опера снуют, переговариваются: «Этого не видел?» – «Не-а, не видел…» Ну я сижу. Долго сижу, а они всё вокруг рыщут. «Да сколько можно?» – думаю. Начинаю понемногу выглядывать – осмотреться, что вокруг. И тут до меня доходит, что это просто голоса прохожих до меня доносятся с прилегающей улицы, а оперов-то давно и след простыл! Одним словом, хорошая трава попалась.

   Между тем подходил призывной возраст, военкомат бомбардировал повестками. Нужно было что-то решать. В хипповых кругах элементарным выходом из ситуации считался дурдом: отлежка со статьей. Однако такой способ требовал специфического ноу-хау. Ведь просто за красивые глаза доктор статью не даст! Самый распространенный жест – закос под суицид. Таким сразу ставили «четверку» (диагноз шизофрения, гарантирующий неприкосновенность на всю оставшуюся жизнь). Однако закос должен быть реалистичным. Коронный номер – порезать вены, но так, чтобы на самом деле все было чики-пики, с реальными травмами и сопутствующей опасностью по-настоящему сыграть в ящик. Другой вариант – отравление: объесться каликами до тотального коллапса. Разумеется, все эти жесткие методы представлялись довольно стремными. А вдруг не откачают?

   Под отравление пытался закосить Сэм. Буквально накануне отправки в военкомат, на собственных как бы проводах, он закинулся двумя пачками димедрола – 20 таблеток в совокупности. Его сразу жутко вставило, глаза повылезали на лоб с выражением крайнего изумления и стрема одновременно. Через двадцать минут приехала скорая. У Сэма к этому времени уже вываливался язык. Его, дико озирающегося по сторонам, вынесли на одеяле прямо в карету с красным крестом тамплиеров. Два дня откачивали в клинике, потом отправили в дурдом. Человек, конечно, выжил – но ценой какого стресса!..

   Меня спасло знакомство мамы с главврачом таллинской психиатрички, который согласился поместить меня в санаторное отделение. Осенью 1972-го я надел бордовую фланелевую пижаму. Наша таллинская психушка на Палдискимаантеэ – это, конечно, не Белые столбы или Кащенко, тут все было достаточно гуманно. Даже самостоятельно гулять выпускали, а в сущности, весь уик-энд можно было вообще не появляться. Негласно, но терпели… Очень быстро я смекнул, что в нашем отделении контингент делится на две специфические категории пациентов: реальных психов и отмазчиков, прежде всего – от армии или зоны. Мой сосед по палате по фамилии Саар косил от «химии». Прикинулся дуриком, ждал, что закроют дело за грабеж: нервы – это святое! Зато другой сосед был вполне адекватен учреждению. У него был приход, что он не может-де ходить по земле: «Иду, а ощущение такое, что как будто по воде, – боюсь утонуть…» Кто-то из дуриков отказывался от пищи: «Она не переваривается, могу лопнуть». Кто-то не хотел мыться: «Защитная атмосфера смывается – фатально заболею!» Кстати, бывший главврач психиатрички тоже являлся членом нашего корабля дураков. Он тупо бычил на окружавших его дуриков и в невероятном количестве поглощал какао с бутербродами.

   Отлеживали здесь и просто странные люди. Краснодеревщик Алик, умнейший парень с внешностью библейского пророка, попал сюда за то, что пописал в кафе «Пегас» со второго этажа на первый, прямо на столы честно́й компании. Был он в тот момент, разумеется, смертельно пьян, однако… При мне здесь же отдыхал Ибрагим. Еще тут «лечился» антимилитарист Хельдур, который познакомил нас с Джо – бывшим солистом группы Kooma, тоже периодически попадавшим в этот пансионат подлечить нервишки. Мы образовали весьма специфический коллектив и репетировали по выходным в клубе завода «Силикат», где у Хельдура были связи с администрацией. На репетиции приходили прямо в пижамах – такой драйв. Это был, пожалуй, лучший состав, в котором я когда-либо играл. Наш хит назывался «Баллада о Джими»:

Suures linnas elas laps,
Tema nimi Jimi oli.
Lastega ta mängis koos
Igal õhtul oma hoovis…

   В свободном переводе с эстонского текст примерно такой:

В большом городе жил ребенок по имени Джими,
Он играл во дворе с другими детьми,
Но однажды выпрыгнул в окно,
Однако с нами остались его песни…

   Помимо самодеятельных талантов в нашем отделении можно было встретить и настоящих профессионалов. Семен Каплан работал первой скрипкой в Таллинском симфоническом оркестре.

   – Ну что, – говорил он мне, – каждый день пилить струну – никакого удовольствия! Слава богу, мой врач – интеллигентный человек. Дает мне бюллетени «по нервам». Тут, в больнице, хорошее питание – экономишь на еде. Плюс зарплата идет. Выходные проводишь дома. Чего еще нужно?

   В принципе, в город из нашего отделения можно было сваливать не только по выходным, когда в корпусе оставались одни санитары, но и по рабочим дням, сразу после обеда. Единственное условие – приходить ночевать в больницу, иначе могли лишить прогулок, а в случае протестов – отправить в закрытый блок. Как-то в один из таких дней в середине недели я сильно загулял и в пьяном кураже пригласил Таню Блэк перенайтать «к себе в дурдом». Она на такое романтическое предложение тут же согласилась.

   Глубоко за полночь я, взобравшись на забор, постучал в окошко нашей палаты. За стеклом появилась заспанная физиономия Семена. Рама приоткрылась. Я, уже вполне кондиционный, с шумом ввалился в палату, наступив в темноте как раз на того самого, который «ходил по воде». Водоход вскрикнул и, дернувшись, сбросил меня на пол. Падая, я сшиб с тумбочки его склянки с лекарствами и какие-то чашки, разбудив Химика. Тот – видимо, наученный опытом тюремных шухеров, – тут же вскочил с кровати и моментально врубил свет. В меня впялились три пары глаз с безумным выражением, как у поднятых из спячки шатунов:

   – Ты чего так поздно? Все спят!

   – Да я не один, я с бабой…

   Не успел народ как следует оценить мою шутку, как на подоконнике появляется абсолютно бухая Блэк и делает двумя пальцами победный жест «виктори»:

   – Хелло, мэны!

   Немая сцена…

   Через три месяца отлежки я получил нужную квалификацию и военный билет с бессрочной статьей, освобождавшей меня практически пожизненно от каких бы то ни было домогательств военкомата. Теперь можно было гулять смело. А вот Ибрагим, кстати говоря, с дуркой явно переборщил.

   Следуя опыту Семена, он тоже начал косить от работы, имитируя суицидальные депрессии и общий упадок нервных сил. Лечащий врач, принимая все за чистую монету, шлепал ему бюллетени и отправлял в санаторий.

   Постепенно Миша стал как бы и в самом деле выглядеть немного странно: опух, глаза помутнели. И чем дальше, тем больше. Мне он рассказывал, что начал ощущать некие магнитные бури. Что ни буря – так у него депрессия, едва ли не с глюками. В ход пошли уже реальные инсулиновые комы и электрошоки. В конце концов через пару лет, как мне пришлось слышать, он попал в закрытую психбольницу для безнадежных на острове Сааремаа. Говорят, туда же в конце концов попала и Сосулька, но это уже совсем другая история…

   В дурдоме получила разрешение загадочная и крайне мистическая история с Таинственной незнакомкой, которую я впервые увидел волей судьбы в девять лет. Родители отправили меня в пионерский лагерь, где в нашей группе оказалась одна очень впечатлившая меня девочка – настоящая Барби. В таком возрасте дети разных полов развлекаются, как правило, порознь, так что мне так и не удалось пообщаться с Таинственной незнакомкой – за исключением одного раза. Это был прощальный бал-маскарад. Мальчишки из нашего отряда решили облачиться в доспехи крестоносцев: белые простыни, черные кресты, рогатые шлемы с прорезями… И был один танец, когда мальчики и девочки шли навстречу друг другу, танцуя каждый сет с новым партнером. В какой-то момент моя очередь дошла до Незнакомки.

   Мы взялись за руки, а ладони у меня при этом были вымазаны красной тушью – как бы кровью врагов (рыцарь все-таки). Незнакомка как-то иронично посмотрела, но от танца не отказалась. В самый последний день мне удалось узнать ее имя. До Таллина ехали все вместе, а дальше родители нас разобрали по домам и больше я этой девочки не видел. Но иногда она являлась мне во снах, напоминая о своем существовании. И я просыпался, одержимый твердым желанием найти ее. Но как? По имени и фамилии через адресное бюро? Теоретически это было возможно, но практически руки не доходили.

   Лет через восемь я впервые рассказал эту историю другому человеку – своей знакомой Свете Трифтазинихе, с которой нас связывали доверительные отношения. Свою кличку она получила в память об эпизоде, когда перебрала трифтазина (нейролептик фенотиазинового ряда, активный антипсихотик), от которого пробовали тащиться некоторые любители каликов. Эта высокая статная блондинка, голубоглазая бестия, по типу принадлежала к людям, которым нравится слушать романтические истории. Ее они как-то растормаживали. Услышав мой рассказ, она очень впечатлилась и посоветовала мне во что бы то ни стало найти давнюю любовь. И вот, ночуя уже в дурдоме, я вновь увидел сюжет с Незнакомкой и, проснувшись, понял, что прямо с утра должен пойти ее искать.

   Для начала – в адресное бюро. И в самом деле, я встал и пошел туда, попросив адрес по заявленным имени, фамилии и предположительному году рождения. Мне выдали пару адресов. Я по ним сходил, но двери нигде не открыли. Вернулся назад в дурдом. Странное чувство: зачем ходил? Тут слышу, как за окном кто-то мое имя кричит. Выглядываю – а там Сипсик (Евгения Пруэль-Николаева) и еще несколько девочек. Приходили проведать подругу, а по пути решили и ко мне зайти. И подруга эта тоже здесь – одна из наших хипповых девочек. Ее теперь потихоньку начали выпускать на прогулки, а то держали в закрытом отделении: попытка суицида. Она мне тоже кричит: заходи, мол, в гости!

   – Непременно. А кого спросить?

   И в ответ я слышу то самое имя, которым звалась Таинственная незнакомка, и понимаю, что это она и есть! И еще понимаю, что видел ее не только в хипповой тусовке, но и раньше, на танцах в «Лыуна». Как же я ее не узнал-то? И тут – что за мистификация? Ведь я видел накануне сон, ходил искать – и на́ тебе!

   А тут Света опять:

   – Ну что, нашел свою красавицу?

   – Да, – говорю, – не поверишь, но нашел!

   – И где нашел?

   – В дурдоме!

   – Ого! И что, теперь ты к ней побежишь?

   – Не думаю. У нее уже возраст не тот. Вот если бы была точно как та девочка! Ну или немного постарше…

   Однако история с Незнакомкой получила продолжение. Через несколько лет выяснилось, что мама этой герлы была когда-то (до моего рождения) женой моего папы… Вот такая кармическая связь. Не сестра ли? Есть тут что-то эсхиловское…

   В 1973 году я поступил на филфак в таллинский педагогический институт, а вскоре после этого познакомился с Юлькой. Мы шли с Энди по Суур-Карья к «Арарату» за вином. Прямо перед магазином чуть не столкнулись с двумя девицами. Одна – в оранжевом вельветовом плаще с капюшоном, другая – в длинном черном пальто с мехом.

   – Девушки, вы не в «Арарат» случайно?

   – Нет, случайно не в «Арарат».

   – Может быть, составите компанию двум одиноким идальго? – включил Энди свой талант ловеласа.

   Девицы переглянулись. Та, что в оранжевом, что-то горячо зашептала подруге на ухо… Вино покупали уже вчетвером, после чего отправились на флэт к нашему знакомому, на угол Суворова и Мичурина, где уже третьи сутки подряд шла вялотекущая гульба. «Оранжевую» звали Юлия, ту, что в черном пальто, – Ирина. Юлька и в самом деле была рыжей. Ее слегка раскосые зеленые глаза чем-то напоминали кошачьи.

   Я стал приобщать ее к хипповой субкультуре, прежде всего через рок-н-ролл. В первый раз мы вместе пошли в ТПИ (политех) на Keldriline Heli, которые теперь назывались Väntorel («Шарманка»), но квакали при этом (в смысле гитарного эффекта «вау-вау») с удвоенной интенсивностью. Это была первая группа прогрессивного рока в Эстонии, если не во всем Союзе. В зале царила полная эйфория: я редко видел одновременно такое количество глубоко удовлетворенных лиц.

   Юлька была вне себя от восторга, а я вспоминал концерт этой группы в эстонском лесу – первый крупный сейшн в моей жизни. Вообще надо сказать, что рок-концерты обладали для нашего поколения функцией своеобразной психотерапии. При том что собственно эстонская рок-музыка была в массе своей все же несколько тяжеловатой и немного заумной, в ней почти не было четких ирландских или зырянских ритмов. «Вянторель» – приятное исключение. По сравнению с ними Meie или Ruja – просто кислотный загруз.

   Следующим этапом инициации стала для Юльки наша совместная поездка в Питер. В поезд сели уже на хорошем взводе, в пути догнались. Общий вагон, толпа, пьяная компания питерских подростков в соседнем отсеке. Юлька стала косить под эстонку, невпопад выдавая обрывки каких-то бессмысленных фраз. Но это было не важно. Нам, как и положено, периодически передавали батлы с разнообразными напитками, от вина до водки, и так до самой Нарвы. Мы почти не спали и на перрон Варшавского вокзала вышли в совершенно остекленевшем состоянии. Голова – лучше не вспоминать. В то время местный пипл собирался на Петроградской стороне, у кафе «Рим», что рядом с памятником изобретателю радио Попову. Туда и отправились. Точнее, не прямо в «Рим», а на хипповый флэт неподалеку, на Большом проспекте. Дверь никто не открывал. Полезли в окно – слава богу, первый этаж. Толкнули раму – окно распахнулось. А внутри – полна горница людей! Лежат прямо на полу, вповалку, человек пять-шесть. Рубятся с перекумару, надо полагать…

   Флэт на Большом был своеобразной коммуной, куда шастали вмазаться или пофакаться все кому не лень. Официально здесь была прописана какая-то девочка, которой никто никогда не видел. Во всяком случае, я-то точно. Тут было три комнаты, из которых одна представляла собой более-менее нормальное пространство, даже с какой-то мебелью, а две другие, несмотря на относительно большой метраж, были высотой метра полтора, так что ходить по ним приходилось сильно пригнувшись или на четвереньках. Два таких пенала, совсем без мебели. Даже странно: откуда такое чудо? Причем потолок был обычный, а вот пол – приподнят где-то на метр по сравнению с остальной частью квартиры, и в соседние комнаты вела небольшая лесенка в три ступени. Ну ничего, спать или просто рубиться тут можно было вполне. Не удивительно, что сюда периодически наведывались местные менты: то участковый в поисках «хозяйки», то целый наряд мог нагрянуть в поисках наркоманов.

   Вот и сейчас, только-только я разбудил публику, только-только пыхнули терапевтический косяк, как вдруг – стук в дверь. Одна из девочек, как бы подружка хозяйки, пошла глянуть в глазок. «Менты!» – раздается из коридора ее истошный вопль. А тут ребята уже шприцы разложили… Все моментально повскакивали с мест и бросились к окну: как-никак первый этаж. Опытные менты могли бы уже караулить народ на улице, но эти, видимо, попались молодые и зеленые. Народ моментально, прихватив манатки, повыпрыгивал из окна; мы с Юлькой – одни из самых первых. Ну и естественно, все отправились в «Рим». Так начались наши «римские» каникулы.

   В «Риме» или около него, на лавочке у памятника, собирались подчас до двух десятков человек – хиппарей и сочувствующих, то есть людей с хайром, в джинсне и фенечках, а также прилично одетых, но со шприцами и травой на кармане. Это были еще досайгоновские времена (то есть до освоения «Сайгона» на углу Литейного и Рубинштейна). Тут же пыхали, тут же мазались в кустах или в сортире. Одним из самых активных «римлян» был Игорь Жгиров – сын генерала. Всех очень прикалывало его происхождение. А Игорь, чтобы искупить карму советского номенклатурного сынка, зажигал не по-детски и периодически сообщал народу о разных сейшнах, тусовках, вариантах. В те времена узнать о знаковых для нашего круга событиях можно было только через знакомых: где какая группа играет, кто откуда приехал, где флэт свободный есть, где – дача.

   Сходили на питерский сейшн в Академию художеств. Выступала культовая группа «Санкт-Петербург». Но вход только для студентов, по студенческим билетам, – странная идея, никак не вяжущаяся с либертарными идеалами рок-культуры. Впрочем, мероприятие и не анонсировалось как рок-концерт, но все, кто знал через своих, пришли. Пробирались через какие-то задние двери, окна, щели…

   И вот идет наша компания, человек десять, по длиннющему коридору, на звуки музыки. Вдруг неожиданно перед нами, вынырнув откуда-то из-за угла, появляется шеренга оперов с красными повязками ДНД:

   – Стоп! Кто такие? Куда?

   – На концерт, – робко лепечет кто-то из наших.

   – Концерт только для своих. У вас документы есть?

   – Нет…

   – Тогда, – командует старший, – кругом!

   Мы начинаем послушно разворачиваться. Спорить мазы нет, тем более – сопротивляться.

   – А теперь – бегом марш!

   Опера́ начинают гнать хипповое стадо назад, к выходу. Топот в коридоре стоит неимоверный, словно скачет стадо мустангов. Опера координируют скачку: как-никак в эдаком лабиринте и заблудиться можно:

   – Вперед, налево, вперед, направо!..

   Звуки музыки удаляются и глохнут в нашем топоте. Коридоры темные… После очередного поворота я вижу некий шкаф. Инстинктивно хватая Юльку за руку, заскакиваю за этот шифоньер, прижимаясь к стене. Пипл мчится дальше. Из-за угла выскакивают комсомольцы и тоже проносятся мимо. Мы спасены! Резко заворачиваем за угол и бежим назад, на звуки музыки… Где-то через полчаса в зале появляются еще несколько наших – пролезли-таки. Но вообще, откровенно говоря, мне как-то не по себе. Какое все-таки свинство – все эти опера, повязки, документы, скачки вприпрыжку…

   А ведь могли и по голове настучать. И тут я понимаю, что весь этот пипл вокруг – и студенты, и опера, и даже наши хиппы – дети жертв сталинского режима, не обязательно жертв фактических. Ведь и сами палачи тут тоже жертвы: ментальные, психические, кармические… Вспоминаю рассказ одной старой эстонки, как таллинцы были шокированы поведением только что прибывших и расквартированных в Прибалтике советских красноармейцев и моряков. Причем не поведением в отношении местного населения (хотя тут тоже все понятно), но внутренними разборками. Пехота и флот устраивали по непонятным для эстонцев причинам между собой массовые побоища с применением тяжелых ударных предметов. Бились в кровь, чуть ли не насмерть. Откуда такая нечеловеческая ненависть? Ясно, что не от хорошей жизни…

   По понятным причинам хипповать в России было тоже непросто. Менты перманентно вязали и за волосы (стригли), и за джинсы (резали), и за фенечки (срывали), и вообще за всякую ерунду. Помню, как-то раз в том же Питере увидел на улице стенд с газетой типа «Правды», висящей на стене дома в раме под стеклом (была такая практика, чтобы «всем хватило»). И статья: «Гиббоны». Наши знали про эту публикацию и специально сводили меня почитать. Статья – о хиппи, которые, понятное дело, и есть эти «гиббоны». Причем утверждалось, что они сами себя так называют! Из-за неопрятного вида, всклокоченных волос, жуткого скотского запаха и чуть ли не готовности открыто испражняться в общественных местах. Брр! Итак, стоим мы, читаем, комментируем, потешаемся. Ну и простой народ вокруг тоже комментирует:

   – Вон, ты глянь-ка, вот они, гиббоны-то. Сами пожаловали. Смотри, какая у этого щетина. А этот – то ли парень, то ли девка. И в самом деле гиббоны!

   Причем комментируют не весело, не шутейно, а даже очень так агрессивно. Будто мы им где-то дорогу перешли. Так работала пропаганда: на пустом месте озлобляла и задирала народ – между прочим, народ-победитель, как именовалось советское население в рамках официальной риторики. Не скажу, что у нас в Эстонии – и вообще в Прибалтике – все было «тишь да гладь». Но такого скотского безобразия, как у восточного соседа, все-таки не наблюдалось. И разница тут понятна: большинство прибалтов еще помнили досоветские времена или, по меньшей мере, росли в семьях, где не было психологического пресмыкательства перед авторитарным совдепом. В каком-то смысле в самом деле тут большинство людей были антисоветчиками.

   А вот в России – ну и конечно, других «старорежимных» республиках, где досоветские времена уже воспринимались как нечто легендарное, – доминировало агрессивно-послушное большинство, свято верившее в безальтернативность коммунистической идеи, как она подавалась партийными демагогами. И мы, апологеты всяческих реальных свобод, были для этого большинства просто «гиббонами». Справедливости ради надо сказать, что хиппи как авангард либертарной молодежи платили совковому обывателю той же монетой, считая его полным быдлом. Но именно тупого обывателя, а не российский или советский (в смысле населения СССР) народ в целом как таковой.

   Осенью я познакомился с одним человеком из Москвы, выделявшимся большими познаниями в области истории и идеологии хиппизма. От него я впервые услышал имена Герберта Маркузе, Эбби Хоффмана, Джерри Рубина; он первым членораздельно смог объяснить мне идейные установки глобального альтернативного движения, зародившегося на крайнем западе Америки, у Тихоокеанского побережья, в солнечном городе святого Франциска:

If you're going to San Francisco
Be sure to wear some flowers in your hair.
If you're going to San Francisco
You're gonna meet some gentle people there.

   Эмансипативная постмодернистская философия хиппизма во многих аспектах восходит к левым традициям франкфуртской философской школы (Теодор Адорно, Макс Хоркхаймер, Герберт Маркузе, Эрих Фромм и другие), развивавшей антиметафизический подход в духе «патафизики» Альфреда Жарри как «преодоления метафизики, которая определенно основана на бытии феномена» (Жиль Делёз). Выработанная франкфуртцами «критическая теория» была радикально направлена против позитивизма, рационализма и «просвещения» как причины отчуждения человека от его естественного контекста (чистой сексуальности). Антропологическая революция должна была начаться с сексуальной: «Make love, not war!» Мэтры объяснили молодежи, что всякая власть как система авторитетов строится в конечном счете на сексуальном подавлении индивида средствами навязанной правящими элитами патриархальной морали.

   Маркузе был кумиром поколения «детей цветов», его рулевым. Разработанная им совместно с Адорно «негативная диалектика» не признавала синтеза как примиряющего третьего начала на новом витке развития, но настаивала на добавочном толчке извне. Тем самым выстраивалась метафизика революции как единственного способа преодоления противоречий индустриального общества позднего капитализма (как франкфуртцы характеризовали современную эпоху). Освобождение внутреннего (либидиального) человека от рационалистического кодирования увязывалось в либертарной среде с представлениями американского психофилософа австрийского происхождения Вильгельма Райха о всякой морали и дисциплине как результате подавления сексуальности.

   Пионерами сексуальной революции стали калифорнийские хиппи, которые адаптировали эмансипативную постмодернистскую эстетику нью-йоркских интеллектуалов к собственным «коммунальным» нуждам. Параллельно с сексуальной революцией разворачивалась еще одна, и опять же в Калифорнии, – психоделическая. Тимоти Лири начал популяризировать ЛСД, который для всего пипла стал ключом к реальной постмодернистской практике: тотальному преодолению всех остатков рациональности, сублимативному вживанию в иные пейзажи и идентичности, перепрограммированию не только гендерного, но и антропоморфного кода в целом. «Франкфуртец» Вальтер Беньямин так и считал, что принятие «расширяющих сознание» психотропных веществ на химическом уровне преобразует физиологическую энергию труженика в социально направленную революционную инициативу: «Power to the people!»

   Знаковым событием нарождающейся хипповой культуры стало так называемое «лето любви» 1967 года, когда в Сан-Франциско со всей Америки съехались около 100 тысяч человек. Люди жили в коммунах и палатках, в городских парках бесплатно раздавали еду и даже наркотики, плюс бесплатный секс. Это был вызов системе, настоящий коммунизм, которого панически боялись американские ультраправые! При этом советские хиппи – при всем своем эстетическом и спиритуальном резонансе с западными «детьми цветов» – имели собственную, зеркальную относительно западных прогрессистских образцов общественно-политическую идеологию.

   Западные хиппи в целом солидаризировались с мировыми силами антиимпериалистического сопротивления, апофеозом которого представлялась война во Вьетнаме. Все западные левые и пацифисты, включая хиппи, поддерживали Вьетконг, обожествляли Хо Ши Мина, уважали Мао и «культурную революцию», восторгались Фиделем и кубинской революцией. Для нас, критически мысливших жителей СССР, весь этот набор ценностей однозначно отождествлялся с фигурами идеологической риторики тоталитарного советского режима – главного противника гуманистических ценностей, за которые выступали идейные хиппи. Поэтому мы больше сопереживали не Вьетконгу, а парням в расписанных пацификами американских касках, курящих пот прямо в окопах под психоделическое соло Джими Хендрикса или ритм-секцию Карлоса Сантаны.

   В наших глазах, в отличие от прокоммунистических западных хиппи, эталоном всеобщего мира и процветания представлялся капитализм, причем прежде всего в его американском варианте (как мы это себе представляли): всё есть, всего много, всё можно… Здесь мы вполне солидаризировались с индийскими гуру по поводу Америки как светлого будущего всего человечества. Поэтому в СССР практически не было почитателей (тем более последователей) леворадикальных формаций типа итальянских «Красных бригад» или немецкой «Фракции Красной Армии». С другой стороны, традиционная Церковь, подвергавшаяся в СССР периодическим гонениям, не воспринималась, как на Западе, интегральным элементом системы официозной пропаганды, а как раз наоборот: была символом некоторого (пусть хоть теологического!) инакомыслия. Церковная мораль, казалось, могла легитимно противостоять кодексу строителя коммунизма.

   Впрочем, такая зеркальная прогрессистская идеология была свойственна не только советским хиппи, но и всей передовой молодежи восточноевропейских стран народной демократии: ГДР, Польши, Чехословакии, Венгрии, Югославии… Ведь тут везде по иронии судьбы с эксплуататорской антигуманной системой отождествляли не капитализм, а коммунизм, вернее, реальный социализм в его советском варианте, где запрещали рок-музыку и длинные волосы, а секса просто не было.

   Закономерным результатом кислотного психоделизма, помноженного на стиль постмодернистской мультикультурности и практику хичхайкерского трипа, стало внедрение в хиппово-богемной среде синкретического религиозно-мистического движения нью-эйдж («новая эра»), где можно было смешивать любые культы и ритуалы, а также изобретать новые. Пробудившийся у западных психоделических мистиков интерес к Востоку способствовал знакомству западного общества с восточными практиками просветления. Ведь даже сами битлы отправились в Индию изучать медитацию!

   Индийский йог Свами Сатчитананда посетил Вудсток – эпохальный рок-фестиваль в августе 1969 года, с которого началось взрывоподобное распространение хиппизма в мире (причем не только на Западе, но и с другой стороны железного занавеса), – и торжественно провозгласил начало новой космической эпохи, эры Водолея (Aquarius), которая сменяет предшествующую эпоху Рыб. «До сих пор Америка была оплотом демократии во всем мире. Теперь Америке пришло время взять на себя во всем мире духовное лидерство!» – такими словами обернутый во все белое с хайром до плеч и весь в фенечках йог закончил свой спич, после чего Джими Хендрикс сыграл на электрогитаре гимн США, постмодернистски смешав высокое с низким. А известный поэт-битник Аллен Гинзберг написал стихотворение про автомобильно-бензиновую Америку, в которую врывается слово гуру о ее новой высокой миссии среди языцев.

   Приход эры Водолея был озвучен в легендарной рок-опере «Hair», в песне, которая так и называется: «Aquarius»:

When the Moon is in the Seventh House
And Jupiter aligns with Mars,
Then peace will guide the planets
And love will steer the stars.
This is the dawning of the age of Aquarius,
The age of Aquarius,
Aquarius! Aquarius!

   Почему именно Водолей? В астрономии известен период так называемой прецессии – вращения Солнечной системы вокруг центра нашей галактики, которое вызывает эффект смещения земной оси или блуждания полюсов. Полный оборот системы происходит примерно за 26 тысяч лет. Этот космический цикл был известен уже шумерским жрецам. В древнеиндийской традиции он называется манвантара (то есть период Ману, небесного человека). Его делят на 12 зодиакальных домов, и таким образом наша планета, как и вся Солнечная система в целом, проходит через эти звездные секторы в процессе своего движения вокруг центра галактики. Порядок 12 эр манвантары идет в противоположном годовому движению Солнца направлении. Предыдущая космическая эпоха находилась под знаком созвездия Рыб (эра Христа, символом которого является рыба, поскольку греческое слово «ихтис» служит акронимом его имени). А до этого была эпоха Овна, еще раньше – Тельца (древнеегипетский культ Аписа) и так далее, снова до Водолея.

   Созвездие Водолея связывается в шумерской мифологии с образом бессмертного старца Утнапиштима, живущего по ту сторону Мирового океана и владеющего водой жизни. Отсюда его синоним – Водолей. Пророки «новой эры» связывают ее с грядущими благодатью и изобилием, которые должны сделать всех людей счастливыми и духовно совершенными, а новые технологии эксплуатации мозга помогут привести человечество к ультимативному прозрению.

   Один из моих новых знакомых, москвич, хорошо знал Алену, Солнце, вообще весь Психодром – скверик у старого здания МГУ на проспекте Маркса, место сбора первых московских хиппи и стартовую базу событий Первого июня. Он пригласил меня к себе в гости на Новый год. А буквально через несколько дней после того, как мы договорились ехать, меня прямо с лекции вызвал к себе в кабинет декан. Там меня ожидал высокий человек в безликом сером костюме и сказал, что хочет со мной побеседовать, но не здесь, а на улице. Мы вышли. Таинственный незнакомец предложил следовать за ним, и минут через пятнадцать мы были у входа в большое серое здание неоклассицистского стиля, где во время немецкой оккупации размещалось гестапо, а после нее окопалась штаб-квартира республиканского КГБ. Мы поднялись в кабинет. Это была явная вербовка.

   – Вы хотели бы нам помочь? – И как аргумент всепроницательности: – Вы вроде как в Москву собираетесь? Кстати, как зовут вашего попутчика? Вот и рассказали бы нам после поездки, что там в молодежной среде происходит. Ну и здесь могли бы понаблюдать! Ведь вы из хорошей семьи…

   Я, конечно, напрягся: откуда они узнали про Москву? И главное, так быстро! Неужели москвич сообщил?.. Но зачем они тогда спрашивают, с кем я еду? Что же делать? Не ехать? Предупредить знакомых? Сделать вид, что ничего не произошло? Я дипломатично отказался от сотрудничества, сославшись на врожденную рассеянность и забывчивость: тут ведь нужна память, как у разведчика!

   Ситуация неожиданно разрешилась тем же вечером. Мама спросила меня:

   – К тебе на днях в институт никто не заходил?

   – Заходил. Был какой-то кагэбэшник, я думаю. Спрашивал, не собираюсь ли я в Москву. А ты откуда знаешь?

   – Ко мне недавно заглядывал Володя, спрашивал, как у тебя дела, чем занимаешься. Я ему сказала, что ты собираешься в Москву с приятелем.

   Тут я все понял. Володя, старый знакомый нашей семьи, бывший сосед, по непроверенной информации, долгое время работал резидентом в какой-то западной стране. Империи нужны были преданные люди. Их пытались привлечь прежде всего из корпоративной среды ближайшего окружения прокуратора провинции. Видимо, этот Володя и подсказал тому, в сером костюме, забросить удочку, предварительно снабдив его совершенно случайно полученной от мамы информацией…

   Мы с моим московским другом спокойно приехали в заснеженную столицу, никто нас не доставал. Местная хипповая публика собиралась на Новом Арбате, в «Ивушке», где считалось хорошим тоном упиться в хлам. Рядом, в «Метелице», тусовались мажоры, которых Солнце постоянно раскалывал на дринк. Однажды вся тусовка отправилась на концерт «Скоморохов» в клуб «Энергетик», располагавшийся напротив гостиницы «Россия», на острове посреди Москвы-реки. Перед железными воротами входа на территорию клуба собралась огромная толпа. Нам всем удалось каким-то образом просочиться внутрь. Мне сказали, что трио Градского – едва ли не самая крутая московская команда. Народ в зале действительно шизовал по полной программе, предварительно набухавшись под завязку.

   Но на самом деле рок-концерт вовсе не был главным официально заявленным мероприятием клуба. Таковым считалось кино, а музыканты якобы лишь разогревали зрителя перед сеансом. Они выступали на сцене клубного кинозала, перед зашторенным экраном, на котором после нескольких часов сейшна обязательно в ритуальном порядке прогонялась заявленная картина. Глядя со стороны на энергичные массы, запрудившие подходы к «Энергетику», можно было подумать, что люди рвутся на фильм. Одним словом – общество спектакля…

2. На волне психоделической революции Прибалтика – Минск – Москва – Бурятия – Крым, 1974–1975

2.1. L

   С открывшихся небес густой снег стеной валил и валил прямо на город, основательно засыпая его узкие средневековые улицы, съедая видимость и вызывая чувство инфантильной радости. Мы бодро шагали с Юлькой к Ратушной площади, где я собирался продемонстрировать ей древнее лобное место, помеченное двумя продолговатыми булыжниками в виде латинской буквы «L».

   Шел январь 1974 года. Мне было восемнадцать, Юльке – шестнадцать. Мы были увлечены нашим только что начинавшимся романом, я ей гнал что-то забойное, а она смотрела мне в рот без тени сомнения в зеленых кошачьих глазах. Пересекая Ратушную площадь, мы, увлеченные поиском знака, налетели на какую-то пару и уже хотели было идти дальше, как вдруг я опознал в даме свою знакомую, которую звали Люти. А потом ее спутник неожиданно окликнул меня:

   – Кест?

   Приглядевшись, я опешил. Это был человек, с которым я познакомился минувшим летом в Минске, когда меня занесло в этот стремный город во время очередного спонтанного автостопа. Звали человека Саша Леннон, поскольку он действительно был очень похож на оригинал: такой же хайр, нос и круглые очки. Но тогда, в Минске, он был еще бритый, а теперь отпустил усы и бородку под Хоттабыча. Поэтому-то я и не узнал его сразу, а узнав, несказанно обрадовался.

   В Минске я в тот раз протусовался где-то с неделю, и мои самые приятные впечатления о городе были связаны именно с Ленноном. Мы мощно квасили по полной программе, переводя алкогольную энергетику в интеллектуальный жар крутых политических дискуссий.

   Попал в белорусскую столицу я, можно сказать, случайно, подписавшись составить компанию двум минским панночкам Вите и Тане, с которыми мы коротко сошлись во время оргий на флэту у Ибрагима. Коронным номером здесь было развлечение под названием «молот ведьм», представлявшее собой разновидность русской рулетки с гантелей вместо пули. Бралась настоящая гантель, достаточно тяжелая, и заворачивалась в полотенце. Потом в комнате выключался свет, и сильно подпитые парочки начинали перебрасываться этим инструментом наугад – кто куда попадет. «Эй, Ибрагим, держи подарочек!» – кричал из своего угла Сэм. Гантель падала на стол, разбивая очередной стакан. Было безумно интересно ожидать, кого или что поразит молот в следующий раз. Панночки пообещали, что в Минске оттяг будет не хуже.

   Я вписался, и мы с девочками вышли на большую дорогу – ловить машину. Сначала остановили грузовик до Пярну. Дальше, от Пярну до Риги, нас вез на «Волге» один литовский чиновник, который рассказывал, что вот только что вернулся из Америки и там на дорогах тоже везде голосуют люди типа нас – с хайром, в фенечках и вытертых джинсах. Он также сказал, что его сын собирает западную музыку и выглядит точно так же, как мы. Прощаясь, он даже дал номер своего телефона, говоря, что его чадо всегда будет радо нашему визиту в Каунас.

   В Риге, уже за полночь, я позвонил Маленькому Янису, который нас встретил и отвел на флэт. На следующий день мы подошли к церкви, в которой был устроен планетарий, – рядом с памятником Свободы на улице Ленина. Там встретили знакомый пипл, в том числе нескольких москвичей. Двое из них, Дима из Красногорска и его приятель Игорь Малушкин, подписались ехать с нами в Минск. Правда, теперь мы были впятером и ловить машины стало сложнее.

   Кое-как добрались до Паневежиса, родины известного киноартиста Донатаса Баниониса, игравшего роль советского разведчика в хитовом фильме «Мертвый сезон». У нас тоже начался мертвый сезон – с машинами. Мы шли и шли вперед по дороге, но никто не останавливался. В какой-то момент мы очутились на участке шоссе, где велись ремонтные работы: женщины месили асфальт, мужики на ревущих самосвалах возили его туда-сюда вдоль трассы. Вдруг слышим позади себя голоса:

   – Курвы, курвы!

   Это мы курвы? Оборачиваемся – и в этот момент видим, что в нас летят немелкие булыжники. Это дорожные рабочие, видимо, не одобрили нашего хиппового аутлука.

   В те времена народ в Литве усиленно накачивался против длинноволосой молодежи как пятой колонны враждебных социалистическому отечеству сил. Такая активность идеологического отдела ЦК компартии республики объяснялась реакцией на майские события в Каунасе. Больше всего досталось хиппи, поскольку они наиболее наглядно репрезентировали свою «западную» инаковость и, таким образом, вполне подходили под козлов отпущения, на кого власти теперь пытались направить негативные эмоции взбудораженной общественности.

   В газете «Кауно тиеса» от 22 мая 1972 года появилась заметка «Кто они, нарушители порядка?»: «18 и 19 мая небольшая группа хулиганов нарушала общественный порядок и спокойствие. Чтобы информировать читателей, кто эти хулиганы, редакция обратилась в прокуратуру города. Здесь мы узнали, что в большинстве – это лица, уже не раз судимые за хулиганство и другие уголовные преступления. Это опустившиеся, длинноволосые, с неприглядным внешним видом, извращенные хулиганы».

   Выглядели мы, надо сказать, действительно стремно: Дима с Игорем – оба хайрастые, в камуфляже, словно ветераны Вьетнамской войны, а тут еще я в полосатых штанах да две девки оторванного вида! Для самосвальщиков это было, видимо, уже выше крыши, вот они и психанули. Мы тем не менее к такому обороту вещей не были готовы. Первая реакция – дать сдачи. Ну и дали: подобрали с земли несколько пущенных в нас же камней, метнули назад в самосвальную фалангу. И попали. В самосвал. Выбили фару и лобовое стекло. Что тут началось!

   Самосвальщики резко рванули в нашу сторону, но мы еще резче сделали ноги. Наши противники, пробежав несколько метров, остановились, вернулись назад, завели самосвал, попрыгали на него с охапками камней и поехали вслед за нами, набирая скорость. Действо напоминало ассирийскую охоту на львов с колесницы. Когда повозка нас почти совсем нагнала, а сверху уже полетели ядра, мы все бросились с шоссе в сторону, через кювет в поле, и дальше рванули перпендикулярно трассе по пересеченной местности. Самосвал остановился, развернулся и… поехал за нами. Он двигался быстро, как вездеход, и уже опять начал нагонять нас. От неминуемой расправы нас спасла канава с водой, совершенно неожиданно оказавшаяся на пути. Кто мог – с ходу перелетел через нее, кто нет – вымок по пояс. Но самосвал взять это препятствие уже не мог, а его экипаж, видимо, не горел желанием продолжать погоню пешим образом. Как-никак впереди еще целый рабочий день! Таким образом, мы ушли от преследователей, отделавшись легким испугом. Дальше пришлось ехать двумя группами. Во-первых, так легче найти попутку, во-вторых, нужно было свалить с этого места как можно скорее, ибо по трассе продолжали ездить взад-вперед самосвалы, рабочие могли нас опознать и добить.

   В Вильнюс я прибыл вместе с Малушкиным на дальнобое. Диму с панночками мы предварительно отправили в ту же сторону на «Жигулях». Но на оговоренную встречу в условное время они не пришли, так что мы с Игорем решили ехать дальше в Минск самостоятельно. Удалось договориться о бесплатном проезде в тамбуре пассажирского поезда: проводника пробил наш внешний вид, возможно принятый по тогдашней советской наивности за гипербомжовый.

   К сожалению, спать в поезде почти не пришлось. Мы прибыли наутро в белорусскую столицу в состоянии физического полураспада. Сразу пошли к Вите. Дверь никто не открывает. Звоним Тане. Трубку не поднимают. Что делать? Прошлись от вокзала по центральной улице до круглой площади с лозунгом «Слава народу-победителю!» и обратно.

   – Знаешь, – говорит Малушкин, – я назад в Москву поеду. Что-то мне здесь, в Минске, мазы нет.

   Он купил на последний червонец билет домой и через час был таков. А я остался в безмазовом Минске. Один. Невыспавшийся. Хотел было прикорнуть тут же на вокзале, но менты четко пасли ситуацию и, как суфийские шейхи, никому не давали спать, грозя штрафом в 50 целковых. У меня тут же проверили документы, и я понял, что дальше тусоваться на этом бану не имеет никакого смысла.

   Я снова пошел в центр. Еще раз позвонил панночкам, на этот раз успешно. Через полчаса я их обеих встретил вместе с Димой на центральной улице, недалеко от Госцирка. С ними была еще пара человек. Все собирались ехать пить к Леннону – вот тогда-то мы с ним и познакомились. Леннон сразу представил себя как радикального и несгибаемого идейного антисоветчика. Демонстрируя свои убеждения, он рассказывал, как сознательно отказался от карьеры чиновника и пошел в истопники (в его каптерке мы в основном и пили): «Служить режиму за пост мелкого советского начальника? – Лицо Леннона обретало трезвое строгое выражение, и он бил указательным пальцем по столу. – Никогда!»

   Теперь, как выяснилось, Леннон приехал в Таллин с целью здесь как-то зацепиться, поскольку минская ситуация в силу своей фундаментальной совковости сильно его ломала. Вместе с ним была девушка по имени Люти – единственная его на нынешний момент знакомая в Таллине, с которой он сошелся незадолго до этого в Киеве, на Подоле, в сквоте каких-то чернокнижников. Сейчас они двигались с вокзала, куда только что прибыли на киевском поезде. Леннон был в Таллине впервые в жизни. По случаю такой встречи мы все вместе тут же отправились в магазин, взяли вина по ноль-семь на человека (меньше в те времена не пили) и отправились квасить во двор близлежащей церкви Святого Духа. За те полгода, что мы не виделись, Леннон сильно мутировал духовно и представлял теперь не столько диссидента-антисоветчика, сколько мистика-эксцентрика. Первым словом, которое я от него услышал, было «абсолют». «Абсолют» как термин меня круто пробил, поскольку ясно расставлял акценты в моем тогда еще только начинавшем формироваться теологическом сознании.

   Незадолго до этого я познакомился с таллинскими методистами – их молодежной секцией. Это были эстонские ребята, неплохо говорившие по-русски и по случаю начавшие курировать нашу хипповую систему, которая тогда наполовину состояла из сезонных питерцев и москвичей.

   К методистам наша хиппня попала с легкой руки человека по имени Андрес Керник, которого я впервые встретил в танцклубе «Притсу». Это был тот cамый Мефистофель, сагитировавший нас на Keldriline Heli. Позже он неоднократно появлялся в «Песочнице», но предлагал посещать уже не рок-концерты, а собрания методистов в небольшой церквушке рядом с танцклубом.

   – Православная церковь – это хорошо поставленный спектакль! – иронично замечал Андрес по поводу робких попыток пипла доказать свою наличную причастность к альтернативной советскому идеологическому полю духовности.

   Народ в самом деле стал понемногу захаживать к методистам. Тем более все происходившее там резко отличалось от привычных большинству русских хиппи норм православного богослужения. Во-первых, здесь во время молитвенных собраний иногда выступали известные деятели рок-культуры, в том числе Рейн Раннап, основатель известной группы Ruja. Да и вообще, молитва под аккомпанемент бэнда – это уже почти американские спиричуэлс! Во-вторых, выступавшие с трибуны прихожане, в том числе и русскоговорящие, порой несли такую антисоветчину, что даже видавшие виды питерские тусовщики угорали до «не могу». Некоторые люди из Питера стали даже специально регулярно приезжать в Таллин на эти собрания, как раньше приезжали в «Притсу» на танцы.

   Штаб-квартира молодежной секции методистов находилась как раз в том самом дворе, где мы отмечали с Ленноном нашу встречу, с обратной стороны церкви Святого Духа. Я, пользуясь случаем, предложил коллеге зайти в гости к представителям этой тусовки и завязать стратегические контакты. Мы всей компанией, уже под сильным хмелем, завалились в методистский штаб. Я представил Леннона как религиозного философа из Минска, и он тут же громким голосом прочел публичную блиц-лекцию на тему трансцендентального Абсолюта и интегральной веданты. Под парами Леннон был невероятно красноречив и, интенсивно жестикулируя, приводил неопровержимые факты существования загробной жизни. По-моему, ленноновская телега пробила всех присутствовавших без исключения. С этого спича в церкви Святого Духа начался и мой путь постижения оккультных сторон действительности. Выйдя из штаба обратно на Ратушную площадь, я увидел в талом снеге два блестящих черных камня, формировавших прямой угол в виде буквы «L».

   Леннона я поселил в остававшейся за нами комнате коммуналки на площади Победы. Я жил с родителями в новой квартире, а это пространство использовал как автономный флэт, где периодически ночевали мои иногородние знакомые, а также устраивались квартирники и тому подобные мероприятия. Соседи в принципе были люди покладистые и лишь однажды вызвали милицию, когда Ибрагим, нажравшись, залез среди ночи в ванну с пьяными девицами.

   Все ленноновское имущество на тот момент состояло из старого, но солидного кожаного портфеля, набитого специальной литературой вроде подборки журналов «Скрижали мага» за 1905 год, «Вестника Института востоковедения» со статьей об индийском йогине Кришнамурти и советской брошюрки «Буддизм» из «Библиотечки атеиста». Самой ценной во всем ленноновском собрании была выпущенная в 1960-х в Ашхабаде книга «Побоище палицами» – фрагмент древнеиндийского эпоса «Махабхарата» в переводе с санскрита Бориса Леонидовича Смирнова, советского востоковеда и врача. Издание было снабжено специальным комментарием переводчика, посвященным вопросам кундалини-йоги и снабженным фотографиями настоящих йогинов в невероятных позах, а также схемой расположения в человеческом теле мистических чакр, центров особой нервнопсихической энергии (праны).

   В Таллине Леннон сразу пошел по книжным лавкам и выудил несколько интересных изданий, из которых мне особенно запомнились две: документально-художественная повесть о Тибете Еремея Парнова (названия, к сожалению, не помню), написанная на материале тибетского путешествия ориенталиста Гомоджаба Цыбикова, а также «Записки Тартуского университета» со статьями по индийской философии и крайне интригующей работой бурятского ученого-востоковеда Бидии Дандарона о буддийской мантре «Ом мани падмэ хум». Я, интенсивно впитывая токи новых измерений, начал плотно погружаться в экзотическую реальность восточной философии и магических культов.

   Интерес к мистике у меня появился, можно сказать, с детства. В шесть лет я прочитал гоголевского «Вия». Эта вещь крайне поразила меня своей мракобесной инфернальностью и вместе с тем вызвала глубокий интерес ко всему таинственному. С тех пор слово «философ» – ведь именно так квалифицировался главный герой повествования Хома Брут – стало для меня ассоциироваться прежде всего с искателями тайных знаний и адептами оккультных практик.

   Я любил обсуждать со своим приятелем из параллельного класса Володей Луковкиным тайны мироздания, спекулируя на детский лад о возможностях большого космоса. Помню, насколько меня поразило собственное совершенно спонтанное открытие «закона относительности времени». Однажды мы гуляли с Лукой по средневековым улицам Таллина, шел снег. Тут я обратил внимание, что падающие с черного зимнего неба, искрящиеся в свете фонарей снежинки чем-то похожи на мерцающие в бездонной вышине звезды. Это сравнение включило совершенно запредельные интуиции. Окружающее пространство вдруг ощутилось единым конгломератом, где снежинки стали микрозвездами, а звезды – макроснежинками. Все это было единым космосом, через который двигалось в пространстве и времени мое тело, безотносительное к условным масштабам личного опыта.

   – Послушай! – воскликнул я, обращаясь к Луке. – Я понял закон Вселенной! Вот смотри, мы находимся внутри большого пространства, а внутри нас находится другое пространство, но состоящее уже не из звезд, а из атомов. Каждый атом – это как Солнечная система, только в другом масштабе. Представь себе, что внутри нас существуют целые миры, где есть даже свои населенные планеты с живыми существами типа нас!

   Приятель ошарашенно пялил на меня глаза, проникаясь масштабностью мысли. Я продолжал развивать тему:

   – Вот смотри, я растер эту снежинку на ладони – и вместе с ней уничтожил миллионы внутренних галактик. И так всякое мгновение. Точно так же космические силы могут уничтожить нашу планету и даже всю нашу Вселенную. Однако не все так просто. Дело в том, что чем масштабнее система, тем медленнее в ней движется время, и наоборот. Скажем, за ту секунду, что я растирал снежинку, для ее внутренних миров прошли миллионы лет. И напротив, пока космический гигант лишь мигнет – на Земле пройдут миллионы лет… Может быть, за это время уже и Солнце остынет!

   Относительность скорости течения времени в зависимости от масштаба физической системы можно наглядно наблюдать на примере насекомых. Пока мы примериваемся прихлопнуть муху, она успевает отлететь на безопасное расстояние. Откуда такая моментальная реакция? Именно отсюда. То, что для нас секунда, для мухи – минута, а для микроба, условно говоря, час. Ну и так далее…

   Когда мне было лет тринадцать, я открыл «закон относительности бытия». По пути в школу я вдруг совершенно отчетливо ощутил в себе пробуждение странной параллельной сущности. Это был как бы я, но уже с жизненным опытом взрослого, существовавшего до этого не просто в другом теле, но во множестве других тел на протяжении всей истории человечества. Специфической характеристикой этого внутреннего существа были – я это почему-то совершенно четко понял – как бы совершенно черные, в отличие от моих светлых, глаза. То есть черной здесь была сама радужная оболочка, сливавшаяся со зрачком. Именно так я себя ощущал в тот момент. Сейчас я просто сказал бы: «У меня в прошлых перерождениях были черные глаза». Но тогда мысль о буквальных перерождениях как-то в голову не пришла. Скорее было ощущение некоей вечной личности, безотносительной к конкретным телам, но при этом с черными глазами. «Вот интересно, – подумалось мне, – ведь мои одноклассники даже не подозревают, что на самом деле я не я, а намного более взрослое существо!» Вместе с тем я был далек от мысли, чтобы допустить наличие таких же «исторических» двойников у кого-либо еще. Это было исключительно мое, индивидуальное свойство.

   Следующее мое открытие из разряда мистических связано с кинотеатром «Космос». Я пришел сюда посмотреть фильм «Пусть говорят» (это был абсолютный хит сезона про испанского эстрадного певца Рафаэля). Перед сеансом крутили документальную хронику наподобие «Новостей дня», один из сюжетов которой был посвящен городу Бухара. И тут произошло нечто очень странное. Глядя на бухарские улицы и спешащую по ним толпу, я вдруг совершенно отчетливо понял, что когда-то жил в этом городе, причем почти физически ощутил, как там пахнет листва в садах и вода в прудах, какие запахи носятся в пропитанном базарными пряностями, южными ветрами и биополем местных жителей воздухе. В общем, это был эффект прямого присутствия. Причем раньше я никогда не ездил ни в Бухару, ни вообще в Среднюю Азию. Откуда же все это? Прямо как в песне: «Что-то с памятью моей стало – то, что было не со мной, помню…» Вместе с тем я был далек от мысли о каком-либо перерождении или так называемом метемпсихозе (переселении душ) – явлении, о котором впервые услышал только от Леннона.

   Леннон представлял себя практикующим магом, и я до сих пор помню одно из его систематических упражнений. Встав на голову, он складывал ноги в позу лотоса и упирался немигающим взглядом в маленькое круглое зеркальце, висевшее на шнурке напротив лица. Это должно было развивать особую магическую концентрацию, которая в свою очередь требовалась для реализации выделения астрального тела.

   История с астральным телом меня особенно заинтересовала. Примерно за год до этого одна московская дама, которую все звали Советчица, рассказывала мне, что в их столичной тусовке смогистов люди каким-то образом достигают разных планов сознания, разделяемых по степеням. Я все никак не мог понять, что значит «разные планы сознания».

   – Ну вот ты, – говорила она мне, сильно подпитому и обкуренному, – ты находишься сейчас где-то в пятой степени (вероятно, имея в виду, что «обычное» состояние равно нулевой степени).

   Я все равно не мог ничего понять, а вот после знакомства с ленноновской теорией астрального тела и астральных миров, в которых это тело могло перемещаться, все встало на свои места. Более того, телега Советчицы про «степени» представлялась теперь профанической версией магических тайн, в которые был посвящен Леннон.

   Саша пересказывал опыт разных магов касательно астральных туров, о которых он читал в специальных книгах, и ненавязчиво намекал на собственные оккультные возможности как члена магического интернационала. Он в красках расписывал астральные планы, как живописуют курортные пейзажи с райскими характеристиками и ангельскими обитателями: божественные салатные гаммы, небесная музыка сфер, трансцендентный свет, наполняющий ум недвойственным познанием без остатка… Блаватская, Вивекананда, Рамачарака, тайные тома агни-йоги, доступные адептам только по большому блату через систему конспиративной библиотеки…

   Ленноновские эзотерические лекции всегда вызывали у аудитории огромный интерес. Как правило, такие мероприятия проходили в виде мощных пьянок, на которые приглашались знакомые и знакомые знакомых. С наступлением теплых дней мы стали устраивать пикники на свежем воздухе, включая скверы и парки в черте города. Но бывали также сугубо трезвые встречи и дискуссии с представителями национальной интеллигенции, диссидентами и культурной богемой.

   Весной 1974 года в Таллин прибыла с дружественным визитом эскадра шведских военных кораблей. Их экипажи – несколько десятков заморских викингов при полном параде – сошли со стальных ладей, чтобы раствориться на три дня в лабиринтах Старого города, полных винных и пивных точек различного калибра. Я с этими варягами впервые столкнулся прямо с утра, добираясь через центр города на занятия в институт. На площади Виру наблюдаю такую сцену. Четверо солдат (наших, советских) несут за руки и за ноги пятого, тоже в полной форме, но упитого вдрызг: с оголившимся пузом, облеванного… Ремень волочится по тротуару. Впереди идет офицер, руководитель наряда. А навстречу им – человек десять матросиков в совершенно не наших пилотках. Они расступились, пропуская печальную солдатскую процессию с павшим героем, и вдруг разразились овацией. Да, этот русский дал пример солдатской доблести – только позавидовать можно! Шведы восторженными взорами пялились на конвой, пока тот запихивал героя в подкативший патрульный уазик. Похоже, часть варягов была изрядно под газом…

   В тот же день я познакомился с первыми из них. Тогда они уже приняли на грудь и живо объяснялись по-английски. Да, это не финны, с которыми, кроме как по-фински, и не поговоришь! Главный интерес скандинавов составляли бабы и бухло. Но не тупо, в лоб, а очень гуманно: типа как бы на сейшн какой пойти, где девушки танцуют?.. Наш интерес заключался в музыкальной продукции Запада. Могут ли викинги прислать из-за моря пару винилов? Обменивались адресами. Записная книжка того времени сплошь усеяна очень кривыми росписями шведских моряков. Наверное, почти вся эскадра отметилась. Конечно, на посылки надеяться не приходилось, но повеселиться удалось хорошо. Тем более что у шведов были кроны, которые у нас очень ценились. Я их менял по официальному курсу, который был в три раза ниже черного. Один швед упаивал в хлам, помимо себя, еще человек пять-шесть. Если собирались два шведа и двое наших, это вообще песня. С такими пропорциями можно было вполне приглашать еще и девушек, хотя с ними складывалось не всегда.

   Однажды группа шведских моряков зашла по чьей-то наводке на танцплощадку в Летний сад – между портом и Старым городом был такой заповедник исконно русской культуры из глубинки: с тиром, качелями, закусочной, кинотеатром, танцплощадкой. Отплясывали там в основном мореходцы из «Шмоньки» (Таллинской мореходной школы) и рабочая молодежь из Коплей, старого рабочего района, состоявшего в основном из двухэтажных деревянных домов и панельных советских хрущевок, наполненных персоналом прилегающих промышленных предприятий. Говорят, девки ходили на эти танцы самые блядовитые. И то – кусты вокруг были в самом деле густейшие. И вот в этот-то парадиз, в эту русскую Вальгаллу и отправился экипаж одной из стальных ладей. Зашли они на площадку – все внимание, понятно, на них. Девки тут же подкатили, защебетали на уши иноземцам коварные заклинания, уволокли их в густейшие кусты, а там их уже поджидали наши парубки: «Ага, швед, ты зачем сюда пришел? А не помнишь ли ты, как наши бивали ваших под Полтавой?» Ну и понеслась… Как говорится, надавали шведам дюлей, забрали деньги, доказали силу русского духа и оружия. Знай, варяг, наших, пскопских!..

   Маэстро тем временем формально прописался у одного из моих знакомых – рок-музыканта Аарне Пыдера, в одиночку жившего в огромной квартире, напротив двуглавой Карловой церкви и Вечного огня. Подмазанное домоуправление подмахнуло регистрацию. Теперь можно было устраиваться на работу. Леннон, решив, видимо, рыть глубоко, пошел сначала в землекопы. Из моей комнаты он переселился к Куне, который незадолго до этого получил новую квартиру со всеми удобствами у Центрального рынка – взамен романтического жилья, но без удобств в средневековом доме на Вышгороде.

   Куня жил в однокомнатной, разгороженной шкафом квартире вместе с женой Таней, которую все звали Пепи, бабушкой и сорока котами, снимавшими бабушке радикулит. Он одним из первых в Таллине серьезно запал на интегральную веданту, внимательно изучил «Побоище палицами» и даже проголодал в течение трех недель. Леннон прожил у него на правах сорок первого кота не очень долго. И в землекопах тоже не сильно задержался, устроившись дворником в домоуправлении, на территории которого до этого рыл канаву. Он получил служебное жилье в подвале двухэтажного деревянного дома на припортовой улице Суур-Патарей (Большая Батарейная), неподалеку от построенного еще шведами мрачного корпуса старой Батарейной тюрьмы.

   Ленноновский подвал походил своим внешним видом на лабораторию средневекового мага. Декорированный многочисленными бронзовыми подсвечниками, магическими диаграммами и другими знаками потустороннего присутствия, этот подземный лофт сразу стал городским оккультным клубом номер один, где не только круто пили, но и дискутировали самым радикальным образом. Однажды Леннон объяснял какую-то очень запутанную герметическую фигуру, а девочка Лена Сладенькая все никак не могла взять в толк и постоянно переспрашивала.

   – Да это так же просто, как хуем по лбу! – не выдержал мастер.

   – Это как так?

   – А вот так!

   Он подошел к Сладенькой, расстегнул ширинку, достал член и действительно ударил им ее по лбу.

   Но помимо чисто теоретических сведений душа требовала реальных контактов с носителями магических знаний, с истинными мэтрами тайных наук, которые – мы с Ленноном, да и не только с ним одним, в это свято верили – должны были где-то существовать физически.

   В числе прочих телег Леннон поведал о том, что в далекой сказочной Индии существует всемирная мистическая столица – альтернативное поселение, истинный коммунистический город Ашрам-Пондичерри, или Ауровиль, считающийся международной территорией, находящийся под эгидой ООН. По словам Саши, население Пондичерри составляет единую общину из аскетов, йогов и факиров, а также разного оторванного народа с Запада – мистиков, психоделистов и хиппи-романтиков. В ашраме все поголовно занимаются мистическими практиками и гасятся за счет астральных переживаний. Это была Утопия моей жизни: Ашрам-Пондичерри – город-греза, Город рассвета, Космополис! При этом совершенно реальный, на ЭТОЙ земле, физически достижимый! Тут есть от чего закружиться голове!

   Но и у нас, за железным занавесом, не все было потеряно. Наиболее крутым магическим местом на территории СССР нам тогда представлялась Бурятия, где, согласно брошюрке «Буддизм», сохранялись аж целых два действующих буддийских монастыря! Это означало, что мистические школы тибетского ламаизма, включавшего в себя (как следовало из книги Парнова) наследие древней колдовской науки Востока, досягаемы даже для нас – париев истории, отрезанных невидимой магической стеной от остального человечества. Из той же брошюрки я выяснил, что летом буддисты празднуют Майдари-хурал – таинство, связанное с ожидаемым приходом будущего будды нового мира Майтрейи (по-бурятски Майдари).

   Я загорелся неистребимым желанием поехать в Бурятию. Леннон эту идею, разумеется, поддержал, одновременно расписав мне забайкальский хурал как слет всех главных колдунов и волшебников Востока, каждый из которых появится со своей свитой, в сопровождении магических эффектов и прочих невероятностей. Сам Саша, будучи жестко связан бытовыми обстоятельствами, ехать не мог, но мне советовал совершить такой тур пренепременно.

2.2. Буддийский рай

   И я поехал, уговорив присоединиться своего красногорского приятеля Диму, с которым мы предыдущим летом ездили в Минск. Дима был человеком хипповым, но не очень мистическим, хоть и подарил мне незадолго до этого значок с китайским иероглифом «Мо» («вершина»), который, в свою очередь, получил от Гены Зайцева (впоследствии основателя питерского рок-клуба) как знак членства в особом дзеновском ордене.

   До Улан-Удэ нужно было ехать из Таллина с неделю. При посадке в поезд у меня в кармане было 14 рублей. Помню, как в Москве перед самым отправлением на вокзал мы с Димой пошли стрельнуть денег к приятелям, которые в этот момент находились в каком-то очередном МАТИ на концерте еще никому за пределами узкого круга не известной «Машины времени».

   – Дима, ты куда уезжаешь-то? – спросили его приятели.

   – В Тибет! – не моргнув глазом, отвечал тот. – Послушай, мэн, одолжи чирик. Бабок на дорогу совсем нет!..

   У приятелей бабок тоже не было, и в результате Дима так и уехал с рублем в кармане.

   Мои 14 рэ ушли частично уже в Москве, а остаток начал резко таять в поезде, где нужно было что-то есть в пути. Ехали мы в общем вагоне, что было совершенно чудовищно, ибо временами набитость была настолько тотальной, что люди сидели по четверо даже на вторых полках! Я лежал на третьей, задыхаясь от жары и в полном офонарении. Иногда, правда, народ спадал, и в моменты такого затишья кое-кто ухитрялся даже потрахаться (как наши нижние соседи по купе, например).

   В общем, все было довольно сурово, но положение спасла некая девица, с которой мы познакомились в вагоне-ресторане, когда пили на последние. Поинтересовавшись, откуда мы и куда, она необычайно прониклась нашим романтизмом и сообщила, что выходить в Кемерово, куда она ехала, не будет, а присоединится к нашему паломничеству по священным местам Центральной Азии. Более того, девица, которую звали Ирой, оказалась при кое-каких деньгах и практически с момента нашего знакомства не только кормила нас обоих, но и упаивала в хлам. Мы все втроем так надирались, что даже видавшие виды официанты транссибирского экспресса отказывались продавать нам вино и грозились высадить, поэтому приходилось посылать за бухаловом посторонних пассажиров за стакан.

   Я вообще заметил, что чем дальше едешь от Таллина на восток, тем «меньше хлеба и больше лозунгов» (как сказал некогда мой родственник дядя Коля). В самом деле, если в Эстонии с агитпропом дела в те времена обстояли более чем скромно (ну там, пара портретиков в центре города да флаги по праздникам), то Москва – это уже просто кумачовое море. Дальше – больше. На Урале от лозунгов просто уже некуда было деваться, причем габариты их тоже заметно вырастали по сравнению с московскими. Однако сибирский размах – это совершенно новая стадия. Апофеозом этого стиля представлялся огромный склон бурьяна вдоль железнодорожного полотна, в котором был выстрижен профиль Ленина: графически один в один, как в Кремлевском Дворце съездов, но раз в десять больше размерами. Можно себе только представить, сколько же красного агитпропа встречается путнику в Китае! Ну а пиком всего должна быть Северная Корея – страна победившей идеологии чучхе (то есть «опоры на собственные силы»).

   Наконец Улан-Удэ! Выходим в полном ошалении на перрон, почва под ослабшими от долгого сидения ногами качается. Естественно, похмелье. Что делать, куда идти – тоже непонятно. Выходим с вокзала в город. Я смотрю по сторонам и замечаю идущего по улице человека интеллигентного вида в очках – тип сибирского ученого из Академгородка. Полагаю, что человек должен знать, где тут в принципе может находиться буддийский монастырь. Когда он поравнялся с нами, я его так и спросил:

   – Скажите, пожалуйста, как пройти к буддийскому монастырю?

   Интеллигент смотрит на всех нас некоторое время с полным недоумением, но, выяснив в общих словах, кто мы и что мы, предлагает первым делом пойти опохмелиться. Он, собственно говоря, и шел поутру опохмеляться. В каком-то аквариумного типа шалмане мы все принимаем за его счет по полному граненому стакану настоящей сибирской водки, фонареем окончательно, и тут человек предлагает нам, как гостям издалече, отправиться к нему домой, отдохнуть с дороги. Мы, естественно, не отказываемся.

   Человека этого звали Володя (по фамилии что-то вроде Подберезского). Он был одним из главных местных богемщиков, известным, как нам потом рассказали его приятели, своими пижонством и запойностью. Вскоре после нашего прибытия Володина квартира стала заполняться другими людьми, каждый из которых приходил непременно с батлом, причем обязательно белой. В общем, квас, музыка, сибирский хаус…

   Наконец я спрашиваю хозяина:

   – Володя, а трава тут у вас есть?

   – Ну, этого добра здесь море!..

   Он тут же куда-то звонит, и через пять минут в дверях появляется юный бурят по имени Вадик. Оказывается, что это младший брат одного из Володиных гостей, и тут же парню дается задание свезти нас на плантацию незамедлительно. Мы с Димой, Ирой, Вадиком и неизвестно откуда взявшимся малолетним приятелем Вадика Витей Шкетом, садимся в автобус на остановке перед самым домом и едем минут десять.

   Выходим и, пройдя через какие-то заросли, оказываемся на практически бескрайней плантации каннабиса. Каннабис, естественно, дикий. Его качество нам пришлось оценить уже через несколько минут. Я впервые в жизни видел как живую плантацию, так и элементарный метод сбора ручника. Растения растираются между ладонями, одно за другим, пока кожа не покроется зеленым налетом пыльцы. Потом эта пыльца скатывается в шарик – и можно курить. Бурятская масть, а именно ручник – одна из самых застебывающих, которые мне когда-либо приходилось пробовать. Стебает с нее так, что просто дыхание перехватывает, а бедному Вадику просто стало плохо: побелев, он полувозлег, но при этом мышцы лица и брюшной области мучительно продолжали сокращаться от беззвучного смеха…

   На следующий день решили поехать наконец в монастырь, или, как это называется по-бурятски, дацан. Путь к дацану оказался неблизким, ибо находился тот километров за восемьдесят от Улан-Удэ, под Иволгинском. До самого Иволгинска мы с Димой, Ирой и Вадиком добрались автобусом, а потом нужно было пилить через гигантское поле, густо поросшее конопелью, еще несколько километров в сторону сверкавших на фоне голубого Саянского хребта золотых крыш монастырского комплекса.

   Пересечение этого поля отняло у нас несколько часов, ибо периодически мы делали остановки для сбора пластилина (гашиша) и его раскуривания. Перед дверями обители мы предстали уже перед самым закатом. Наши руки отягощались целлофановыми пакетами, набитыми свежесобранной травой, а у Димы ею был набит еще и рюкзак. На голове у него красовалась большая фетровая шляпа а-ля Джон Мэйалл, из-под которой выбивались космы нечесаного хайра, на заднице – вытертые драные джинсы, в руках – паломнический посох. На мне была надета белая футболка с надписью черной тушью по-тибетски «Ом мани падмэ хум», на шее – колокольчики и магические амулеты, на бэксайде – такие же джинсы, на голове – такой же хайр. Кроме того, мы все были обмотаны длинными лентами серебряной фольги, которую нашли по пути.

   Оказавшись перед вратами святой обители, я сложил ладони на груди, громко сказал: «Ом мани падмэ хум!» – и пал ниц. То же самое сделали все остальные. После этого мы хотели было войти, но врата оказались запертыми. Постучались. Через некоторое время в приоткрывшемся проеме показалась бритая голова ламы, который спросил, чего нам нужно. Услышав, что мы паломники из отдаленных частей Советского Союза, лама ответил, что монастырь будет вновь открыт с восьми утра. Переночевать он посоветовал в близлежащей бурятской деревне, население которой принимало паломников на постой.

   Мы действительно затормозились в этой деревне, в семье, где один из детей, как выяснилось совершенно случайно, учился в Монголии на ламу. Мы пытались изо всех сил раскрутить семинариста на профессиональные тайны тибетских магов, но он, не теряя спокойствия, объяснил, что у них в улан-баторском дзогчене главным предметом является история КПСС, затем следует Конституция СССР, а уже потом, чуть ли не в факультативном порядке, изучается все остальное. Что парень не врал, я убедился на следующее же утро: когда ровно в восемь я вошел в ворота дацана, меня встретила кумачовая растяжка с надписью по-русски и по-бурятски: «Да здравствует нерушимая дружба народов СССР!»

   Однако реальная храмовая служба, надо сказать, производила весьма мистическое впечатление. В основном весь ритуал состоит из чтения заклинаний и текстов, сопровождаемого ударами в бубны и барабаны, звоном литавр и колокольчиков, а также работой духовой секции (раковины, трубы, флейты, рожки). Интерьер храма напоминает церковный: в середине – четыре колонны, с потолка и со стен свисают хоругви или так называемые танка – матерчатые иконы. На месте иконостаса – композиция из тысячи Будд. На амвоне восседает лама, читающий мантры и бьющий в огромный бубен изогнутой в виде буквы «S» колотушкой.

   Вдоль стен храма – визуальный ряд из двенадцати событий Священной истории. Если в христианстве это этапы жизни Христа, то в буддизме – Будды. Двенадцать страстей здесь соответствуют двенадцати стадиям закона зависимого возникновения – пратитьи-самутпады. Сюжет о сошествии Христа в ад и дальнейшем вознесении на небо представляется в буддийском метафизическом понимании как аллегория блуждания души в колесе бытия, сансара-чакре, по-бурятски – сансарыйн хурдэ. Это колесо состоит из пяти областей сансарного (то есть бренного) существования, по которым блуждают души творений до тех пор, пока не просветлятся мудростью будды и не выйдут за пределы действия законов этого колеса в стихию окончательного освобождения – нирвану. Паствы как таковой в храме нет. Люди лишь заглядывают ненадолго, подходят к ламе и подносят ему деньги или иные жертвоприношения. У меня сложилось впечатление, что это, как правило, водка. Основной ритуал для прихожан состоит в обходе монастырских святынь, который сопровождается вращением молитвенных мельниц, расположенных в ряд и содержащих в себе свитки священных текстов.

   Нам, как особым экзотическим гостям, выделили ламу-экскурсовода, который показал, кроме всего прочего – даже монастырской кухни, – специальное помещение на втором этаже главного храма, где располагался внушительный макет «рая будды Амитабы», исполненный в стиле кукольного театра для дошкольников: с древом мира типа новогодней елки в центре всей композиции, в окружении кукольных небожителей и разбросанных повсюду кусочков сахара и конфет «Красная Москва» в блестящих обертках. Потом у нас была аудиенция у тогдашнего главы буддистов СССР бандидо-хамбо-ламы Сандо, а также у ламы-лекаря Мунко (будущего бандидо-хамбо-ламы). В свои профессиональные колдовские тайны высокие ламы нас, разумеется, посвящать не стали, проявляя неуместную, как нам казалось в данном случае, идеологическую корректность. Тем не менее посещение дацана произвело на меня совершенно неизгладимое впечатление. Это было мое практически первое реальное знакомство с неевропейской культурой: я находился в самом центре Азии, в максимальном отдалении от всякого моря, в мистической области «континентального максимума».

   После посещения дацана наша спутница Ира уехала-таки в Кемерово, а мы с Димой разместились у Вадика. Его старший брат Леша жил отдельно с молодой женой и только что родившимся бэбиком. Вадик же пребывал в одной квартире с бабушкой, мамой (обе дамы, как и жена Леши, были из сибирских казачек) и папой – бурятским партийным номенклатурцем. Папа в основном квасил по министерствам с друзьями, но к нам отнесся очень великодушно. По его инициативе мама даже безвозмездно выдавала нам из семейной кассы карманные деньги по три рубля в день на человека (и это в течение всего нашего пребывания в Улан-Удэ, то есть недели две как минимум!). Ели мы вместе со всей семьей. Спали в отдельной комнате, как в двухместном гостиничном номере.

   Вадиков папа познакомил нас, через свои партийные контакты, с местными востоковедами из АН Бурятской АССР. Люди, которых мы тут нашли, оказались учениками из группы Бидии Дандарона, имевшими контакты в Эстонии. Улан-удинские буддологи задарили нас индо- и тибетологической литературой, включавшей в себя несколько работ мастера. Я спросил, можно ли с ним повидаться, но оказалось, что он был в очередной раз осужден как диссидент (формально по уголовной статье) и недавно умер в заключении. Это, конечно, меня очень опечалило, ибо, отправляясь в Бурятию, я надеялся не только на колдовское пери-пери местных шаманов, но и на квалифицированное разъяснение отдельных мест из материала о технике тантрического созерцания, опубликованного Дандароном в одном из тартуских сборников. Впрочем, его «Буддийская теория индивидуального Я», обнаруженная мной в числе подаренных изданий по истории и филологии Центральной Азии, многое проясняла в этом вопросе.

   В «Хронике текущих событий» (1972, выпуск 28) появилась следующая статья.

   «Улыбка Будды (Новое дело о ритуальных жертвоприношениях)

   С 18 по 25 декабря 1972 г. в народном суде Октябрьского р-на г. Улан-Уд э проходил судебный процесс над научным сотрудником Бурятского института общественных наук (БИОН) Сибирского отделения АН СССР Б. Д. Дандароном, обвинявшимся по ст. 227 ч. I („Посягательство на личность и права граждан под видом совершения религиозных обрядов“) и ст. 147 ч. III („Мошенничество, то есть завладение личным имуществом граждан или приобретение права на имущество путем обмана или злоупотребления доверием, причинившее значительный ущерб потерпевшему, либо совершенное особо опасным рецидивистом“) УК РСФСР…

   Б. Д. Дандарон – крупнейший ученый-буддолог, родился в 1914 г., был репрессирован в 1937 г. по ст. 58 тогдашнего Уголовного кодекса, получил второй срок в 1947 г., отсидел почти 20 лет, в 1956 г. полностью реабилитирован. На теперешнем процессе Дандарон обвинялся в организации и руководстве в 1971–1972 гг. „тайной буддийской сектой“; в частности, Дандарону и восьми его „ученикам“ инкриминировалось отправление на дому религиозных обрядов-согшодов (в городах Ленинграде, Тарту, Улан-Удэ, Кижинге), сопровождавшихся „кровавыми жертвоприношениями“, „ритуальными совокуплениями“, свидетельствующими о „cексуальном мистицизме“ членов „секты“. В числе формулировок обвинения фигурировали также „покушения на убийство и избиения бывших членов секты, пожелавших порвать с ней“, и „связи с заграницей и международным сионизмом“…

   Четверых из арестованных вместе с Дандароном: Ю. К. Лаврова, А. И. Железнова, Д. Буткуса и В. М. Монтлевича – психиатрическая экспертиза городской больницы № 1 г. Улан-Удэ (в составе Ф. П. Бабаковой, В. М. Веселова и В. С. Смирнова) признала невменяемыми с рекомендациями о направлении в психбольницы специального типа; диагноз „шизофрения“ (с вариациями от „вялотекущей“ до „параноидальной“) следовал во всех случаях после фраз: „в окружающем ориентируется правильно“, „со стороны центральной нервной системы патологических изменений не обнаружено“, „эмоционально упрощен“, „недостаточно обеспокоен своей личной судьбой“, „память и интеллект соответствуют полученным знаниям и приобретенному опыту“, „склонен к резонернству“ и „на вопросы отвечает формально“; наиболее явными различиями в характеристиках оказалась степень готовности отвечать на заданные вопросы – от „сдержанно“ до „охотно“)…

   …Прокурор Байбородин был одновременно главным следователем по делу Дандарона; ходатайство адвоката о его отводе не было удовлетворено. На суде Байбородин заявил, что ненормальность и ущербность причастных к процессу лиц видна из того, что „все умные люди уезжают из Бурятии“, а эти в ней остались…

   Верховный лама Бурятии, пандид-хамбо-лама, отказался поддержать обвинения Дандарона в сектантстве и опроверг их, дав исчерпывающие (хотя и не „научно-атеистические“) разъяснения по поводу характера буддийских ритуалов. Адвокат Нимиринская в четырехчасовой речи полностью доказала невиновность своего подзащитного. Таким образом, налицо поразительное сходство „дела Дандарона“ со знаменитым „делом Бейлиса“, описанным В. Г. Короленко, и закончившимся оправданием обвиняемых инородцев, благодаря его же вмешательству, делом о „мултанских жертвоприношениях“. Но налицо и отличие: обвинительный приговор. Цитируем с сохранением особенностей стиля:

   „Доказательства виновности:

   1) …Участники группы в полном составе собирались на моления-согшоды, о чем подтверждали как Дандарон, так и все его ученики.

   2) Была создана подпольная касса. Дандарон назначил кассиром сначала Бадмаеву, а затем Лаврова. Об этом подтвердили Дандарон, Бадмаева, Аронов, Пупышев и др.

   3) Из заключения научно-атеистической экспертизы видно, что буддизму свойственны преклонения, почитания, обожествление учителя, преподношения ему. Дандарон не оспаривает, что он был учителем, свидетели Петровы, Репка, Альбедиль и многие другие подтвердили, что они преклонялись перед ним как перед духовным учителем. Об этом свидетельствуют репродукции фотографий Дандарона в ламском одеянии… [Речь идет о фотографии, снятой корреспондентом агентства печати „Новости“ по его просьбе в „этнографических“ целях.]

   В результате Б. Д. Дандарон признан виновным в совершении преступлений, предусмотренных ст. 227 ч. I и 147 ч. III, и приговорен (на основании второй из этих статей) к пяти годам лишения свободы».

   Мы отрывались в Улан-Удэ недели две. Днем ездили с номенклатурным папой по живописным окрестностям, посещая местные достопримечательности, а по ночам лазили с его старшим сыном Лешей в окна женского общежития и добирали духами, когда заканчивалась водка. Улан-Удэ – довольно своеобразный город. Здесь уже ощущается близость Китая – и в человеческих лицах, и в дизайне общественного пространства. На центральной площади красовалась безумная мегалитическая композиция, изображавшая, как мне сначала показалось, бой Руслана с головой. Впрочем, приглядевшись, я понял, что голова-то это не чья-нибудь, а самого Ленина, причем таких размеров, что в ней вполне мог бы разместиться небольшой валютный бар для жаждущих экзотики иностранных туристов. Напротив огромного мраморного кубического постамента с бронзовой головой высилось здание Бурятской национальной оперы, украшенное бронзовым конником с пикой наперевес. Это, вероятно, был Гэсэр-хан – один из главных мифических героев народов Центральной Азии. Оперный конник и голова Ленина и формировали, строго говоря, композицию «боя» персонажей пушкинской сказки.

   Вообще места тут, надо признаться, действительно мифологические. Все вокруг так и дышит легендами. Чего стоит один только Байкал! Лешин и Вадиков папа, к примеру, происходил из прибайкальского местечка Баргузин и утверждал, что именно здесь родился Чингисхан – дальний предок их семьи. «Баргузин» – это еще и название особого и очень опасного байкальского ветра, пустившего на дно не одно судно. Кстати, одной из его жертв стал известный сибирский драматург Вампилов. Говорят, что сейчас Байкал сильно загрязнен, но в середине семидесятых уловы тут были неплохие. Никогда не забуду байкальского омуля, которого нам с Димой подавали под водочку в одной исключительно гостеприимной академической семье дандаронцев-буддологов, а мы в свою очередь предлагали радушной хозяйке и ее очаровательной подруге, разделявшей наше застолье, погрузиться в магическую атмосферу ориентальной мистики не через бесплодные умствования, а чисто практически, посредством волшебных трав саянских склонов.

   В конце концов мы решили, что пора и честь знать. Поскольку личных денег у нас не было с самого момента прибытия в Улан-Уд э, мы воспользовались любезным предложением курировавшей нас семьи взять в долг на билеты домой. Но мы купили плацкарты не до Москвы, а до Харькова – ближайшего из возможных пунктов назначения на пути в Крым, где Дима собирался пересечься со своей подругой Трушкиной. Вадик подарил мне как фанатичному ламаисту красную монгольскую маску буддийского божества, привезенную некогда его папой из Улан-Батора. Съездили напоследок с ним и Витей Шкетом на плантацию, натерли в дорогу пыли, выпили со всеми друзьями на посошок. Дима позвонил в Москву Трушкиной: «Сегодня выезжаю. Буду где-то через неделю…»

2.3. Крымания

   Пыльцу конопли можно собирать с растения не только руками, но и другими способами. К примеру, в заросли конопли отправляются голышом по росе, и тогда придется снимать пыльцу со всего тела. Но это не очень удобно, если поутру стоит прохладная погода. У восточных народов существует альтернативный вариант: в поле выпускают коня. Конь собирает на свои бока пыльцу, которую потом счищают скребком и прессуют. Но самый эффективный способ сбора пыльцы – комбайн. В тех местах, где имеются технические плантации каннабиса, урожай собирают специальные комбайны, на ножах которых пыльца слипается в ширу высшего качества. Это уже абсолютно готовый продукт, не требующий дальнейшей обработки. Такие плантации находились в Советском Союзе, к примеру, на Северном Кавказе. О чудо-комбайнах нам рассказали ребята из Орджоникидзе, с которыми мы познакомились в поезде Владивосток – Харьков по пути из Бурятии в Крым.

   У нас тогда как раз был с собой ручник, собранный на священных местах забайкальских обо и монастырей. Это была самая смешная масть, которую мне когда-либо приходилось пробовать. Изумрудно-черного цвета, она вызывала просто чудовищные приступы стеба, которые было невозможно ничем погасить. Смеяться приходилось до полного изнеможения или даже удушья, когда уже не хватало воздуха и темнело в глазах. А у ребят из Орджоникидзе оказался ручник с северокавказского комбайна. Они долго присматривались к нам с Димой, возвращавшимся из паломничества в глубины Центральной Азии и курившим в тамбуре наяки, тогда как наши компаньоны прибивали папиросы. Наяк – это маленький шарик ширы на одну затяжку, который кладется на конец горящей сигареты. Шарик начинает дымить, и этот дымок засасывают с помощью коктейльной трубочки или пустого корпуса шариковой ручки.

   Наконец один из кавказцев вкрадчиво спросил:

   – Не дадите ли вашей масти попробовать?

   Мы дали. После этого весь тамбур ржал взахлеб, раскачивая вагон и пугая персонал поезда. Дым стоял коромыслом, молодцы прибили своей масти, ну и пошло-поехало… В таком режиме мы пребывали четверо суток до самого Харькова.

   Оттуда мы автостопом добрались до Симферополя и первым делом заявились к Вилли, где у Димы была оговорена стрелка с Трушкиной. Тут он пережил шок всей жизни. Трушкина, по словам Вилли, действительно приезжала и даже ночевала, но не одна, а с каким-то другом. Буквально в утро нашего приезда, чуть ли не за полчаса до звонка в дверь, они свалили вроде как в Феодосию.

   «Вот Трушкина-факушкина!» – неистовствовал Дима. Мы отправились за ними следом и в течение недели исколесили весь полуостров в попытке настичь беглецов. Но тщетно. Впрочем, может быть, и к лучшему, ибо по пути мы не скучали и попадали в самые забавные истории. В общем, в Крыму ситуация была уже не мистическая, а чисто хиппово-отвязная: появились всякие ляльки, знакомые люди и различные заморочки сугубо курортного характера.

   В погоне за Трушкиной мы пересекли на попутках весь полуостров до самой Феодосии, а оттуда отправились дальше по побережью в сторону Гурзуфа – традиционного центра летних хипповых сборов в седые семидесятые. Для ночевок не оставалось ничего иного, как в каждом отдельном месте дислокации снимать местных девушек или заезжих провинциальных курортниц, в поисках приключений съезжавшихся со всего СССР в Крым.

   С этим делом нам невероятно везло. По всей вероятности, невидимые тантрические божества бурятских прерий, автоматически вызываемые при каждом воскурении магического шарика, благоприятствовали двум мистическим паломникам с пустыми карманами и такими же пустыми башками. Впрочем, однажды произошел серьезный сбой, едва не оставивший меня в буквальном смысле слова без штанов.

   В Судак – очередной пункт нашей гонки за синей птицей – мы прибыли почти затемно. Пляжи были пусты. Куда идти, кого искать? Мы присели на прибрежный камень. Ом мани падмэ хум… И вдруг – о чудо! – я заметил, как к нам по линии воды, словно появившаяся из морской пены античная богиня, приближается стройная женская фигура. Йес!

   – Девушка, вы откуда и куда? Вам не скучно?

   Девушка оказалась не местной. Снимает комнату в домике у моря.

   – Двух тантриков не приютите?

   – А что это такое?

   – Ну мы вам сейчас разъясним. В Тибете бывали?

   – Это где?

   Вот так, слово за слово, античная богиня согласилась нас принять у себя в гимнасии.

   – Только имейте в виду, у меня хозяйка очень строгая. Если вас застукает, меня тоже выгонит.

   – Никаких проблем, мы тихонечко, как мышки!..

   Девушка оказалась очень гостеприимной, напоила чаем, разрезала арбуз. Правда, в нормальной позе на кровати троим места не хватало, и Дима улегся спать на раскладушке, у окна… Из глубокого сна без сновидений меня вывел истошный крик:

   – Вашу мать! Это что такое?

   Открываю глаза и вижу перед собой искаженную харю чудовищной мегеры. Хозяйка! Инстинктивно вскакиваю с постели и замечаю, как Дима, подхватив штаны, ловко выпрыгивает из окна. Я тоже бросаюсь к своим джинсам, но хозяйка играет на опережение. Цапнув со стула мои «левиса», она крепко прижала их к себе.

   – Куда, нахуй? – И к девушке: – Это кто такие? Развела тут, сука, притон! Сейчас милицию буду вызывать, всех вас сдам к ебене матери!

   Ну, думаю, бежать на улицу голым, без штанов? Далеко не уйти, точно захомутают. Ждать милицию? Так на кармане – шмат бурятовки!

   – Бабуль, это мои друзья, вчера ночью приехали, комнату хотят снять! – вступила в диалог с мегерой наша гостеприимница. – Какие проблемы?

   – Какие проблемы? Так у них, значит, деньги есть? – И мне: – А ну плати, нахуй, за ночь! И за того, что съебался, – тоже!

   – Сколько?

   – Червонец!

   Что делать, пришлось отстегнуть тете последний червонец, оставшийся из выданных Вадиковой мамой на дорогу денег. Все лучше, чем ментов ждать. Мегера, получив деньги, с урчанием засунула их себе подальше в лиф и презрительно бросила мне джинсы:

   – Чтоб через минуту духу твоего здесь не было. И ты, шалава, вон отсюдова. Ишь – знакомые!..

   Покинув сие негостеприимное жилье, мы с падшей богиней отправились на улицу. Димы нигде не было. Прогулялись вокруг, дошли до пляжа: нет его, и все. Афродита пригласила меня позавтракать с ней в кафе.

   – Ну и что теперь, ты куда? – спросила она.

   – Вообще-то в Гурзуф. А ты? За компанию не хочешь?

   – Да нет, я останусь, тут у меня подружки… Я же говорила – строгая хозяйка. Да ничего, ты не расстраивайся, у меня деньги есть. Отпуск только начинается. Я другую комнату сниму.

   – Ну как знаешь…

   Я добрался стопом до Гурзуфа. Димы нигде не было. А тут опять дело к вечеру. Что делать, куда идти? Вижу – идет человек попсовый, в джинах. Не хиппи, но и не жлоб. Похож на столичного мальчика.

   – Послушай, – обращаюсь к нему, – ты тут случайно хиппов не видел? Я ищу свою компанию, никак не могу найти.

   Человек оказался под легким газом и весьма разговорчивый. Как выяснилось, студент МГИМО. Он выкатил батл, мы вставились, взяли еще один. Я объяснил свою ситуацию: так, мол, и так, деньги потерял, друга тоже. Что делать, ума не приложу. Мгимошник предложил мне переночевать у него в общаге, где есть свободная койка. А предварительно зацепить баб. Выяснилось, что он изучает суахили и подкатывает к телкам как фирма́, чирикая на не знакомом никому заморском наречии. Якобы финн.

   – А ты знаешь, я понимаю немного по-фински.

   – Ну тогда сам бог велел!

   – Да нет, брат, не сегодня…

   Находясь под впечатлением предыдущей ночи, совершенно не выспавшийся, я никак не хотел рисковать еще раз быть заметанным с бабой в чужой койке. Береженого, как говорится… Мгимошник тем не менее снял в очередном салуне какую-то шалаву, и втроем мы отправились в общагу.

   Это и в самом деле было какое-то общежитие, где койки сдавались на лето туристам. В нашей комнате стояло штук восемь кроватей. Когда мы вошли, свет был уже погашен, а из разных углов раздавался интенсивный скрип пружин.

   – Да это наши порются, ты не нервничай. Я же говорил – бери бабу. Вон здесь ложись. Не бойся, все уплачено. Мой друг просто уехал на пару дней в Анапу.

   И мгимошник завалился со своей девахой на рядом стоявшую постель, тут же включив пружины…

   На следующее утро, гуляя по набережной, я встретил идущего прямо мне навстречу сияющего Диму.

   – У тебя масть с собой? – Был первый его вопрос.

   Оказывается, он был уверен, что хозяйка сдала меня ментам и я, вероятно, уже где-то парюсь на нарах из-за лежавшего в кармане оковалка. Потому-то Дима и сбежал, не дожидаясь сигнальных сирен местного РОВД.

   – С собой…

   – Ну круто! А тут Малушкин сегодня приезжает. Идем его встречать на вокзал!

   Малушкин – тот самый, с которым мы ездили в Минск, – прибывал к обеду в Ялту из Москвы вместе со своей лялькой. Они сняли целый домик прямо у моря, так что теперь можно было не париться на предмет ежедневного флирта, а просто, расслабившись, курить ганджубас, вися в гамаке и поглядывая в высокие южные небеса…

   Как-то раз мы отправились на базар, и я спросил в шутку одну бабулю, продававшую какую-то суповую травку:

   – Бабуль, а конопля у тебя есть?

   – Конопля-я?.. – загадочно протянула бабуля. – А зачем она тебе?

   – Ну, мы студенты биофака. Нам нужны образцы конопли для научных опытов.

   – А если есть, сколько заплатишь?

   – Смотря сколько есть.

   – А сколько надо?

   – Чем больше, тем лучше. Нам требуется получить специальную эссенцию, поэтому нужно много!

   – Ну, кустов пять у меня найдется…

   За каждый куст бабуля хотела по рублю. За полчаса автобусом мы доехали до ее дома, во дворе которого и росли кусты.

   – Я не знаю, откуда они появились, – рассказывала бабуля. – Я все хотела их вырвать как сорняки, но внучка просит не трогать. Они ей почему-то очень нравятся. Ну, думаю, пусть растут. А если вы мне за них деньги заплатите – то почему ж не продать? Внучка, конечно, будет ругаться… Ну а что? Так – трава травой, а тут…

   Бабулька вывела нас к заднему забору участка, у которого мы увидели пяток совершенно роскошных, раскидистых кустов с обалденным шмоном, высотой метра два с половиной!

   – Ну что, дашь красную? А то внучка будет ругаться…

   На всех кустах пыли было, по грубым прикидкам, сотни на две. Мы дали бабуле червонец и, прихватив добычу, постарались поскорее смыться, чтобы, не дай бог, не столкнуться с гипотетической внучкой, которая, судя по всему, и высадила кусты. Ручник с них мы натерли и в самом деле неплохой.

   Тем же вечером мы познакомились в одном из ялтинских парков с командой хиппов, которые только что свалили от симферопольских ментов, прихвативших их за хайр и драную джинсу. Ночевать ребята собирались прямо в парке, но мы им предложили лучше поискать девушек. Будучи в ударе, мы с Димой буквально минут через двадцать застопорили стайку щебечущих герлиц, которые оказались студентками местного медучилища. Узнав, что московским мальчикам нужен уход, они с радостью пригласили всю компанию на ночлег к себе в корпус.

   Мы приближались к общежитию, спускаясь по вившейся вдоль зеленого склона дороге, как вдруг чуть поодаль, справа от себя, я увидел конструкцию, вызывавшую ассоциации с марсианской боевой машиной из уэллсовской «Войны миров». На высоких ногах стояла некая гигантская шайба с торчащими из нее загадочными антеннами и какими-то приспособлениями неясного назначения. Вся конструкция светилась странным светом, как галлюцинация. Было такое ощущение, что это космический корабль, из которого вот-вот выйдет какой-нибудь селенит. Наша компания прошла мимо сооружения, но никто, кроме меня, не обратил на него никакого внимания. Дорога еще раз вильнула, и иллюминирующая на фоне черного звездного неба конструкция исчезла из поля зрения. Странников в ночи манили другие огни: они шли на свет окон общежития медучилища.

   Окончательно покидая Черноморское побережье Крыма, двигаясь в сторону дома, на север, я поднялся со стороны Ялты на перевал Ай-Петри и встал над пропастью лицом к югу. Передо мной, высоко вознесенным над окружавшим ландшафтом, простиралась бесконечная синева, являвшая собой водную гладь моря, незаметно переходившую у линии предполагаемого горизонта в воздушное пространство неба. Это было визуально и по ощущению единое пространство – бесконечно громадное, наполненное энергетикой чистых стихий. Ом мани падмэ хум!

2.4. Медикаменты и трансмутанты

   Я вернулся в Таллин, полный новых впечатлений. А тут еще Вадик прислал из Улан-Удэ граммов сто бурятского пластилина, а также статуэтку Будды, несколько танка и тибетско-монгольско-русский словарь «Источник мудрецов» с автографом самого Дандарона! Таким образом начал функционировать наш трансконтинентальный обмен: я отправлял туда товары народного потребления типа заморских джинсов, а сюда шли продукты восточной медицины и традиционного ремесла. Процесс, так сказать, пошел…

   Леннон к тому времени женился на девушке Свете, завел бебика и переехал жить из своего подвала на Батарее к жене на Черную гору (Мустамяэ). Таким образом, мы с ним на некоторое время оказались близкими соседями. Квартира моих родителей, где я тогда еще бо́льшую часть времени жил, находилась неподалеку от квартиры родителей Светы, куда теперь заселился Леннон. Ссорясь в очередной раз с женой – а это происходило регулярно накануне авансов и зарплат, – Саша переезжал на время к Куне. Отсхаковав, через пару-тройку дней он возвращался назад в семью.

   Вокруг Леннона сложилось нечто вроде оккультного сообщества. Помимо меня и Куни, туда входили наши девушки Юлька и Пепи, а также несколько общих знакомых со склонностью к психоделике: Эдик Малыш, Родригес, Бамбино, Ычу, Йокси, Ратик, Рита, Сосулька, Лиля, Нина… Всю эту компанию объединяла тяга к галлюцинациям, точнее, к вызывающим галлюцинации психотропным веществам. В советское время набор доступных средств не мог радовать изобилием. Помимо классического циклодола имелся близкий по действию, но несравнимо более смрадный димедрол, вызывавший во рту железный привкус.

   Про димедрол мне впервые рассказал москвич по имени Игорь, который предложил совершить с помощью сих колес психоделический трип. По пути от пятачка на площади Победы к ближайшей аптеке мы встретили Влада.

   – Ты не из аптеки? – окликнул его с ходу Игорь.

   Широкое лицо нашего старшего товарища расплылось в улыбке:

   – Сегодня дают спокойно, без рецепта!

   В самом деле мы выбили в кассе две пачки по десять таблеток в каждой. Игорь сказал, что вещество нужно будет непременно запить – гадость чрезвычайная! Мы подошли к автомату с газированной водой, налили по стакану. Мой гид выложил все калики из пачки горочкой на ладонь и мигом проглотил, запив вдогонку пенящейся H2O. Я повторил его жест. Димедрол в самом деле оказался на вкус снадобьем преотвратительнейшим, так что после воды пришлось еще и закурить. Мы вернулись на площадь, сели на лавочку. Вокруг тусовался пестрый пипл, люди подходили и отходили.

   Тут я слышу, что меня кто-то слева окликает: «Кест!» В чем дело? Оборачиваюсь – рядом никого нет. Потом справа кто-то дотронулся пальцем словно до голого плеча – настолько явственно. И снова никого. Что за чертовщина? Смотрю вперед и вижу, что прямо на меня летит муха – точно в глаз! Я зажмурился, стал тереть глаз, а когда отвел немного руку, чтобы посмотреть, здесь ли муха, то, к полной для себя неожиданности, обнаружил, что рука моя будто бы сделана из воска. Я с удивлением начал ее разглядывать, и тут… «восковая» кожа лопнула, и наружу полезли какие-то жуткие насекомые. Я в панике отдернул руку, еще раз посмотрел на нее на расстоянии: вроде все в порядке… Глянул себе под ноги – и тут замечаю, что весь асфальт порос полупрозрачными голубыми цветами. Прямо настоящая колышущаяся галлюцинация. Ну и понеслось!

   После того как дома́ на другой стороне площади поехали, будто трамваи, на маленьких колесиках, я понял, что, несмотря ни на что, пора идти домой. Вернее, тоже ехать – не дожидаясь, пока дом приедет сюда (была поначалу такая мысль). Я поднялся со скамейки, попытался сделать шаг и, к своему удивлению, обнаружил, что ступни ног не просто тяжелые, как свинец, но еще и сильно примагничиваются к земле. Можно только представить, как я выглядел со стороны, пытаясь добраться до троллейбусной остановки! Более того, по пути к ней мне постоянно, как казалось, попадались навстречу знакомые лица, я здоровался и останавливался поговорить, но через несколько мгновений все мои собеседники превращались в совершенно неизвестных людей, ошалело глядящих на меня ничего не понимающими глазами. Как я сел на нужный троллейбус, остается только догадываться. В реальном времени мне нужно было ехать до своей остановки минут десять. Чисто субъективно мне показалось, что эта поездка длилась бесконечно долго. Эффект «узнавания» продолжал действовать. То и дело мне казалось, что в троллейбусе едут одни знакомые, и я пытался с ними коммуницировать. Интересно было бы знать, за кого меня все эти люди принимали? Тем не менее я четко сошел на нужной остановке, пересек многорядную магистраль и добрался до квартиры.

   Дома никого не было. Я вошел в свою комнату, рухнул на кровать лицом вверх… Все вокруг плыло и ехало, рок-идолы на развешанных по стене постерах звучно клацали зубами, а когда я обращал на них взгляд, стремно подмигивали. Среди прочей чумы постоянно накатывало ощущение, что в квартире еще кто-то есть: то мама, то знакомые. В дверь позвонили. Я открыл. На пороге стоял небольшого роста коренастый рыжий парень. Это был мой эстонский приятель, с которым мы обменивались пластинками. Он пришел якобы вернуть мой диск и забрать свой. До сих пор помню, как партнер, увидев мою аудиоколлекцию, стал просить дать ему на пару дней переписать несколько хитов. Помню, как вручил ему целую пачку винила, но… никак не могу вспомнить, что это был конкретно за человек. Вообще сложно сказать, приходил ли ко мне настоящий приятель или же просто привидевшийся глюк, так ловко «запрограммированный», что, будучи в действительности совершенно чуждой сущностью, вызвал эффект «узнавания» в качестве старого знакомого. Я помню, как он выглядел, но не уверен, что знал его в реальной жизни. Во всяком случае, пластинок на следующий день дома не оказалось.

   Схожим с димедролом действием обладает циклодол (или коротко цикл). Отличие состоит в том, что в последнем случае таблетки размером меньше, а действие сильнее. Кроме того, циклодол лишен отвратительного горького привкуса димедрола, и его можно пить с чаем. Некоторые радикалы подмешивали циклодол в чай или кофе своим родителям, и те потом колбасились в непонятке, шизея от несхожести открывавшихся им миров и ощущений с рутинным восприятием привычной повседневности, рабами которой они пребывали в большинстве случаев с рождения.

   В нашей компании одно время существовало развлечение: закинуться циклом и пойти гулять на старинное Александро-Невское кладбище, где хоронили в основном православных. Тут, кстати, нашел последнее пристанище король русских поэтов Игорь Северянин. «…Как хороши, как свежи будут розы, моей страной мне брошенные в гроб!» – гласит эпитафия на его могильном камне. На кладбище много красивых саркофагов, различных скульптур и надгробий.

   Сразу у входа, как только минуешь старую каменную арку с православными луковицами, стоит черный мраморный гроб на четырех шарах, как на колесах. Не дай бог вам увидеть его под циклодолом! Гроб сдвигался с места, потом поднимался, словно бесшумный вертолет, в воздух и, как многотонный каменный снаряд, начинал носиться над могилами. Когда гроб на несколько мгновений зависал, левитируя в воздухе, можно было видеть, как на нем сидит полупрозрачная женская фигура в тунике. Она очень напоминала белое изваяние ангела в склепе на противоположной стороне кладбища, построенном, как говорили, одним американским миллионером. Каменный американский ангел, если на него долго смотреть под циклодолом, оживал: открывал глаза, начинал щериться и шевелить пальцами, что-то говорить. Из могил, как из аидовых темниц, доносились стоны погребенных; в густых кустах прятались ведьмы, сверкая желтыми глазами и скрипя зубами; мраморные и гранитные изваяния наливались внутренней жизнью, превращаясь в посланцев потусторонних смыслов.

   Александро-Невское кладбище примыкало к узкой полосе густого и высокого леса, пройдя сквозь которую, вы упирались в обнесенную колючей проволокой ограду самой настоящей зоны: с вооруженными краснопогонниками на сторожевых вышках, угрюмыми корпусами лагерного производства и фигурами зэков, серыми тенями мелькающих то здесь, то там, по ту сторону экзистенциального Стикса.

   Однажды на рок-фестивале в небольшом городке Кохила я закинулся десятком циклодолин после целого батла «Стрелецкой» – жутко крепкого и жутко горького (прямо как димедрол!) тридцатиградусного суррогата. Это был сильный трип. Ай-н-ай гат хай. Я до сих пор очень отчетливо помню следующую сцену. Сижу в зале, концерт должен вот-вот начаться. Вокруг меня несколько знакомых, все ждут первого выступления, а я вдруг отчетливо понимаю, что уже переживал эту ситуацию, и абсолютно точно знаю, чем она обернется. Взволнованный собственным откровением, я пытаюсь объяснить приятелям, что вижу будущее, и в доказательство сообщаю, что вот сейчас выйдет на сцену Андрес Пыльдроо, известный в те времена гитарист, в полурасстегнутой желтой куртке, сядет на стул, возьмет гитару, положит ногу на ногу и начнет играть такую-то вещь. Но никто меня не слушает – или, думая, что я, тащась, гоню, сами тащатся и врубаются в собственные догоны. И тут я вижу, как на самом деле выходит на сцену Пыльдроо в полурасстегнутой желтой куртке, садится на стул, берет гитару, кладет ногу на ногу и начинает играть именно эту вещь!

   Но по большому счету колеса мне были не по вкусу: мне не нравилась тяжелая колесная таска – металлический привкус во рту, физиологическая монстроидальность галлюциноза, явная инфернальность состояния. Трава тогда была в наших местах еще крайней редкостью. Ее можно было открыто забивать и курить прямо в кафе. Можно было так же свободно резать прямо в центре города с грядок мачья, чтобы тут же сварить ханки. Люди собирали марлечки прямо у памятника Ленину, напротив билдинга ЦК КПЭ в центре города. В те времена не то что соломой – сухими головками никто не интересовался. Ну а на десерт можно было подышать сопалсом.

   Так назывался пятновыводитель, производимый в те годы рижским химкомбинатом. Действие этого вещества на человеческую психику открыли питерские торчки, а через них информация распространилась в Таллине. Техника применения препарата была крайне проста. Сначала им смачивался платок (или иная ткань), а затем нужно было глубоко, во все легкие, дышать средством через рот, вплоть до самого момента отлета. Отлеты же бывали совершенно бешеные.

   Мне впервые предложил подышать сопалсом человек по кличке Лошадь. Мы с ним сидели прямо в центре города, на скамейке у теннисных кортов, а за нами стоял длинный ряд туристических автобусов. Я задышал, и сознание сразу же улетело настолько далеко, что, возвращаясь назад, я обнаружил себя стоящим на четвереньках перед скамейкой и лающим на оторопевшую группу гостей города. Лошадь стебался, одновременно стремаясь, и делал публике нервные жесты в духе «проходи, не задерживайся».

   Если описать действие сопалса в двух словах, то можно сказать, что это путешествие сознания за рамки обычных форм времени и пространства. С точки зрения физического времени трип продолжается считаные секунды, но получаемый в это «объективное время» объем психической информации превосходит все мыслимые параметры. Поскольку сопалс можно было купить за 20 копеек практически в любом отделе бытовой химии, я считал своим долгом познакомить с этим волшебным эликсиром всех достойных людей.

   Свою первую массовую сопалсную мессу я провел в то лето в Нымме – лесном массиве за нашим домом в Мустамяэ. Я пообещал людям небывалый приход. Каждый взял с собой по флакону состава, приехали на место, взошли на заросший хвойным лесом и увенчанный большой поляной холм, называемый в народе Лысой горой. Всего людей было человек тридцать. Присели. Я стал объяснять технику дыхания, параллельно проводя сеанс практической демонстрации. Как только мое сознание отправилось в непостижимые глубины психокосмоса, тело упало на землю и поползло вперед, пока, уткнувшись головой в корягу, не остановилось и не «пришло в себя».

   Народ дико впечатлился. Все тут же бросились к своим флаконам и начали лихорадочно дышать полным ртом. Эффект не заставил себя долго ждать. Через несколько минут лесная полянка представляла собой реальную босхиану, где существа, охваченные фатальным безумием, пересекаются, не пересекаясь. Каждый бредил собственными откровениями: кто-то громко гоготал, кто-то испуганно косился на соседа, съезжающего с пенька и заваливающегося с немигающими открытыми глазами на бок.

   В сумерки наша шаманистическая команда, спустившись с Лысой горы, вышла из леса и медленно двинулась в сторону Мустамяэ. Люди, под еще не выветрившимися впечатлениями от эфирных трипов, скользили, как привидения, выдавая странные жесты или внезапно пугая друг друга неадекватностью мимики. А вокруг вдоль всего маршрута движения нашей колонны искрились высоковольтные линии передач, съезжали штанги у троллейбусов, включались сигнальные сирены, и мне даже показалось, что где-то совсем на периферии поля зрения из окон повыпадали несколько человек…

   Будучи в Минске, я посвятил местных людей, в том числе Леннона, в таинства сопалсных путешествий. Возвратившись из своего первого трипа в полной ошарашенности, последний рассказал, как оказался на поросшем бурьяном лугу, по которому ходил некий гном и отвинчивал гаечным ключом колючки. Это переживание вызвало в Ленноне дикий стеб, воодушевивший всю компанию, которая тут же ломанула с зеленого пятачка у цирка, где мы сидели, в ближайший (ал)химмаг за колдовским снадобьем.

   Приехав в Таллин, Леннон вспомнил о сопалсе, но теперь он подходил к нему не как психоделик, а как маг. Сопалсные отлеты непосредственно конкретизировали положения его магической теории об иных телах и мирах, о силах сверхъестественного влияния и ви́дения, об иллюзорности реальности и возможностях ее магической трансформации.

   В отношении сопалса мы с Ленноном довольно долго и досконально экспериментировали, причем не только индивидуально или вдвоем, но также устраивая групповые сессии. В целом сопалсный трип проходил примерно следующим образом. Через некоторое время после начала сессии, по мере насыщения капилляров мозга эфирными парами, наступал эффект магического эха: каждый из доносившихся в сознание извне звуков, в том числе каждое слово окружающих, начинали многократно повторяться, постепенно угасая. Но поскольку звуков вокруг много, все превращалось в нескончаемую шумовую реверберацию, изначальным источником которой в конечном счете оказывалось божественное первослово, произносимое в пустом эфире.

   Помимо звукового эха, возникал эффект «эха жеста». Иными словами, всякое движение объектов вокруг вас как бы многократно отражалось в сознании, а общая картина мира, таким образом, смещалась, обретая характер бесконечно накладываемых друг на друга дискретных фрагментов расчлененного бытия. Фаза магического эха, в которой происходило декомпонирование фундаментальной реальности, представлялась начальной стадией «выхода из тела».

   Обычно, когда человека выбрасывает из тела, он не имеет никакого представления о том, куда может «приземлиться», в какое «пространство» попасть. Все происходит совершенно спонтанно. Чем сильнее насыщение нервной системы эфиром, тем дальше заносит. Однако, попрактиковавшись в таких вылетах, можно заметить, что достигаемые планы имеют некую дифференциацию, выстраиваясь от очень приземленных структур, сохраняющих еще видимость обычного мира, до крайне психоделических и даже психомагических форм. Чем выше план, тем круче, масштабнее переживание. На предельных уровнях интуиция осеняется невероятными откровениями о множественности времен и пространств, которые, замыкаясь в невероятную спираль бытия, манифестируются через наше самосознание в модусе персонализированного опыта. Вам открываются парадоксы микро- и макромира, причем не в теории, а live – как непосредственное переживание «здесь и теперь».

   Один из наиболее разительных эффектов сопалсного трипа проявляется при возвращении в тело, когда человеку кажется, что все, произошедшее с ним до сих пор в жизни, являлось механическим повторением однажды прописанной схемы, то есть как бы уже некогда имело место, как в своеобразном дежавю. И что лишь с момента «приземления» начинается реальное, «самовольное» существование. Таким образом, весь мир разоблачается как тотальный обман или абсолютный стеб. Эта истина настолько шокирует, что неофит начинает сотрясаться шаманистическим смехом, во время которого мозг и нервная система в целом обрабатывают парадоксальную информацию, полученную из секретной лаборатории вселенной.

   Специфическим сопалсным трюком был обмен платочками – теми, с помощью которых дышат. Здесь фокус состоял в следующем. «Ну что, – говорил один человек другому, – махнемся платочками?» Махнувшись и задышав из чужого платочка, можно было увидеть (или магически повторить) предыдущий отлет его владельца. То есть вы как бы переносились в сознание того человека, с которым обменялись платочком, и полностью переживали впечатления его сопалсного трипа, будто бы вы и есть он. А он, соответственно, полностью переживал ваш трип.

   Бывало, собиралась компания человек по десять, и все дышали, постоянно меняясь платочками и шарфиками. В результате никто уже не мог понять, кто есть кто, а отыскать свой изначальный платок совершенно не представлялось возможным. Так и рубились, пока не кончалось вещество. Тут, конечно, можно было понаблюдать чужое безумие. Впрочем, собственное, наверное, со стороны представлялось тоже дай бог.

   Приколы бывали совершенно неожиданные. Эдик однажды увидел себя в теле динозавра. Дыхнул, отлетел, и тут из кромешной тьмы психического аута высвечивается перед его взором, словно на магическом дисплее, окно в реальность, которая наблюдаема как бы с многометровой высоты. Постепенно до Эдика доходит, что он является динозавром вроде диплодока с длиннейшей шеей, на которой вознесена высоко вверх маленькая гипофизная головка. Вот с этой-то длинношеей высоты он и наблюдал мир, заросший папоротниками. Ратику же привиделась собственная могила, сложенная из флаконов сопалса. После этого он перестал дышать растворителем и сел на иглу. А можно оказаться в пространстве бестелесных душ, ощущаемых лишь как фактор чистого присутствия вне всякой формы. Постепенно опыт пребывания в различных планах и пси-пространствах позволяет понять структуру эфирного космоса, иерархичность его состояний.

   Планы более приземленные меняют сознание не столь радикально и позволяют наблюдать обычную реальность из несколько смещенной в астральное состояние перспективы. Мы с Ленноном выработали специальную технику дыхания, позволявшую регулировать уровень погружения в астрал, с тем чтобы не отлетать сразу далеко, но задержаться в особом промежуточном состоянии, которое можно назвать магическим бардо.

   Магическое бардо – это специальный план, откуда открывается вход в оперативное пространство практической магии, находясь в котором можно изменять законы действительности. Вход в этот план состоял из двух этапов: практического и инициатического. Сначала нужно было задержаться в ранней фазе магического эха. Это, так сказать, самый приземленный из астральных подпланов. В таком состоянии можно видеть некие астральные сущности, обитающие здесь. Это могут быть независимые существа, магические големы или проекции посторонних мыслей.

   Характерная особенность магических креатур состоит в том, что снаружи они выглядят как настоящие люди, разве что – как и всё в этом призрачном мире – полупрозрачные. Попадая в непосредственное поле действия вашего излучения примерно в радиусе трех метров вокруг тела, эти креатуры обретают полноценное физическое проявление, словно напитываясь вашим биополем. Приблизившись к вам, креатуры просят «накапать платочек» – то есть дать им дыхнуть сопалсом. Его пары́ для них – что для акулы кровь.

   Подчас новички в этом плане долго не могут понять, кто с ними разговаривает: настоящие человеческие друзья во плоти, просящие подогреться, или же креатуры, жаждущие подпитки. Отличить магическую креатуру от реального человека можно только со спины: у креатуры на затылке расположено второе лицо, а точнее, стремная маска, наподобие хеллоуинской тыквы, которая скалит зубы и нагло таращится: «Ну что, съел?..» Поэтому, если вдруг кто-нибудь будет настойчиво пытаться взглянуть на вас сзади, не спешите с выводами. Лучше постарайтесь сами заглянуть этому субъекту за спину: не из тех ли?..

   Иногда креатуры появляются в личине не личных знакомых, а каких-нибудь знаменитостей или даже фантастических персонажей. Это может быть далай-лама, Чингисхан, какой-нибудь шаман, Рамакришна или даже сам сатана. Но конечный смысл пребывания в этом плане состоит вовсе не в том, чтобы накапать в платочек какой-нибудь очередной дутой креатуре, а в возможности встречи с джокером – магическим посредником между мирами.

   Здесь начинается второй, инициатический этап входа в оперативное пространство практической магии. Джокер обычно является в виде клоуна-шута или просто стебаря (слово «joker» означает именно шутника-стебаря). Появившись, он подсказывает заклинательные жесты и мантры, повторяя которые вслед за ним, вы попадаете через эффект магического эха в особый план, где, действуя средствами оккультной манипуляции, можно влиять на процессы в реальном мире. К примеру, давать телепатические и даже телекинетические команды на расстоянии.

   Бывало, мы с Ленноном, пропитавшись предварительно веществом, шли потом бухнуть куда-нибудь в бар-ресторан, ибо коньяк – лучшее средство продезинфицировать нервную систему после сопалсной накачки. Присаживались за столик, заказывали сразу по сто пятьдесят армянского пятизвездочного и закуски. По завершении трапезы Леннон давал официантке импульс, та оборачивалась, он поднимал вверх указательный палец, ловя ее внимание:

   – Девушка, мы в расчете?

   Официантка спохватывалась:

   – Извините, я вам сейчас принесу сдачу!..

   – Сдачу оставьте себе!

   Девушка, на самом деле так и не получив денег, с благодарностью делала книксен, а мы шли пить в следующее заведение.

   Как-то раз мы сидели с Ленноном, Куней и Пепи на Вышгороде, на лавочке у стоявшего там памятника эстонскому революционеру Виктору Кингисеппу. В ясном небе зажигались яркие звезды – идеальная летная погода. Мы достали по флакону, всколыхнули местный эфир. Поскольку Куня с Пепи не догоняли четких правил безопасности полетов, затаскиваясь в основном не целенаправленно (подобно нам с Ленноном), а спонтанно, наш коллективный выход в космос тут же был засечен так называемыми астральными ментами – примитивными черномагическими креатурами служебного типа, охраняющими низший астрал от несанкционированного вторжения извне. Эти астральные менты тут же, действуя телепатически, навели на нас реальных ментов, которые совершенно неожиданно и в самый неподходящий момент вдруг нарисовались прямо перед скамейкой:

   – Что пьем?

   Их было четверо. Мы все тупо молчали. Один из ментов подошел к Куне:

   – А ну дыхни!

   И каким-то ублюдочным жестом – ну прямо вылитый Шариков! – сунул нос прямо Куне чуть ли не в рот.

   – Ох, твою мать! – Шариков очумело отшатнулся. – Что это за гадость вы хлещете? А ну покажь!

   Куня так и стоял с флаконом в руках. Мент, видимо, думал сначала, что это стакан. Выхватил сопалсный пузырь из стылых рук Александра, присмотрелся к этикетке – и в ужасе отшатнулся:

   – Так вы что, ЭТО ПЬЕТЕ?

   Мы все молча уставились на мента угрюмыми взглядами тяжелых сумасшедших, готовых неизвестно на что. Тот неожиданно замялся, зыркнул на своих:

   – Мужики, чего-то я хуево себя чувствую, заболел, наверное. Ну их на хрен, этих мудаков!

   Мы по-прежнему молчали, нагнетая поле. Я дал наряду телепатическую команду: «Отваливайте!» В этот момент пошел крупный снег. Менты действительно начали как-то неуютно ежиться, еще раз взглянули на наши каменные лица и мрачно отчалили, уводя заломавшегося товарища. Мы же опять присели на лавочку и снова накапали горючего на концы шарфов, заменявших в холодный сезон носовые платочки.

   Как-то раз мы с Ленноном решили провести дыхательный эксперимент в церкви. Взяли с собой по банке и Йокси в качестве свидетеля чистоты опыта. В принципе, входя в состояние магического бардо, можно сохранять сознательный контакт друг с другом, обмениваться впечатлениями и вообще информацией, причем не обязательно вербальным образом. Возвращаясь после совместных вылетов в обычное земное состояние, мы с Ленноном, как правило, обсуждали результаты трипов, старались перевести обретаемую в измененных состояниях информацию в формат рационального текста. Однако, чтобы зафиксировать эксперимент со стороны, требовался внешний свидетель в трезвом уме. Роль такого наблюдателя и должен был исполнять Йокси.

   Йокси – коренастый, под Швейка, жизнерадостный ленивец – нарисовался в нашей альтернативной тусовке примерно в то же время, когда Леннон приехал в Таллин. Настоящее имя Йокси – Валерий, а изначальный полный псевдоним – Йокси-Кокси. Йокси сразу показал себя в компании как самобытный писатель, выступив с повестью «Муравлики» – телегой про муравликов, живущих в стране Муравликия. Быстро обретя пристрастие к галлюциногенам и вообще всему запредельному, Йокси сильно прогрессировал на пути духовного развития и даже дошел до того, что стал прислуживать на литургиях у отца Василия в маленькой православной церквушке в Копли на Ситцевой (Ситси).

   Однако в качестве экспериментального полигона мы с Ленноном выбрали вовсе не ту церковь, а кирху Святого Иоанна (Яани кирик) на площади Победы (ныне площадь Свободы – Вабадузе-вяльяк), где можно было уютно устроиться с платком где-нибудь на задней скамейке. И вот заходим мы втроем в кирху, где полно народу и играет орган. Мы присаживаемся в последнем ряду. Посидели несколько минут, музыка закончилась, пастор приступил к проповеди со специального балкончика. Видимо, и нам пора! Леннон открыл свой знаменитый кожаный портфель, достал оттуда две банки.

   Сидели мы так: я посередине, справа от меня Леннон, слева Йокси. Леннон передал мне банку, Йокси должен был за нами наблюдать и потом рассказать, как он видел всю ситуацию вменяемыми глазами. Мы смочили платочки и глубоко вдохнули. Знакомый сладковатый привкус эфирных паров обложил язык и всю носоглотку, в мозг пошли пузырьки дхармакаи. Я смотрел, как пастор заряжает публику с томиком Евангелия в руке. Тут святой отец откладывает книгу в сторону и обращается к аудитории:

   – А теперь, дорогие братья и сестры, следите внимательно за мной и делайте, как я! – И начинает жест за жестом повторять магическую манипуляцию джокера: – Здесь нужно два раза прихлопнуть, тут три раза притопнуть, хип-хоп, тру-ля-ля!

   Тут до меня доходит, что пастор и есть джокер! Публика следует его указаниям: люди хлопают, топают и все разом попадают в зазеркалье магического бардо. Я оборачиваюсь к Леннону и спрашиваю:

   – Ты видел, как он ловко всех развел?

   – А ты как думал, Петр! – Леннон хитро залыбился. – Ты лучше туда посмотри: вон в том углу, видишь, кагэбэшник тусуется?

   Я посмотрел в указанном направлении и заметил, как в гуще набившейся в боковом приделе толпы крутится какой-то лысый типчик в черном плаще. «Странно, – подумалось мне. – Я раньше и не представлял себе, что кагэбэшники реально ходят по церквям. Ну пусть себе шустрят, все равно мы их видим, а они нас – нет!» Я обернулся к Леннону:

   – Это тот, который с лысиной?

   – Он самый!

   – Круто мы его засекли! Нас им все равно не взять!

   – Ха-ха! А теперь посмотри налево!

   Я поворачиваюсь налево, но вместо ожидаемого лица Йокси упираюсь взглядом в того самого кагэбэшника, который только что крутился в толпе. Шок паники. Лихорадочно поворачиваюсь направо, но вместо Леннона в его кресле сидит Йокси. Гляжу вперед, туда, где несколько секунд назад шустрил кагэбэшник, – и вижу Леннона, стоящего на том же самом месте и машущего мне рукой. Такая моментальная смена позиций не укладывается у меня в голове. Я снова смотрю налево – вижу Йокси. Направо – там с невозмутимой миной сидит Леннон.

   – Послушай, Петр, – говорю я ему, – что значит вся эта чертовщина?

   – Это магическая игра «попрыгунчик»: моментальное перенесение тела в пространстве.

   – Как же это у тебя так получается?

   – Чтобы так прыгать, двадцать лет учиться надо! Эти способности открываются на продвинутых этапах практической магии. Так что мы с Эйнштейном еще потягаемся! Йах!

   Леннон издал свой коронный клич и отсалютовал жестом с тремя растопыренными пальцами при соединенных мизинце и большом, что должно было символизировать трезубец Шивы. Мы уже совсем внаглую заржали. В ситуацию оперативно вмешался Йокси:

   – Эй вы, кабаны, отваливаем! Саша, убери флакон в портфель и платок подальше, а то пахнет, сейчас людей заглючит! Быстро соскакиваем, пока тут не растусовались!

   Йокси чуть ли не силой вытолкал нас, гогочущих во весь голос, на улицу. Глоток свежего зимнего воздуха немного привел в чувство. Ну так что же там было? По рассказу Йокси, все выглядело очень тривиально. Мы вошли в кирху, сели, накапали. Потом мы с Ленноном якобы затихли, уткнувшись в платочки. Тут же вокруг стал распространяться характерный химический запах. Йокси попытался нас остановить, но было поздно. Примерно с минуту мы с Ленноном не реагировали ни на какие внешние сигналы, а потом вдруг одновременно начали потихонечку хихикать. Йокси нас тряс, а мы хихикали все громче и громче, пока, наконец, не рассмеялись уже в полный голос, что нас окончательно и привело в себя. То есть весь сеанс с пастором и кагэбэшником занял от силы минуты полторы.

Конец ознакомительного фрагмента.

   Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

   Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.

   Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.


Понравился отрывок?