,

Ровесники. Немцы и русские (сборник)

Книга представляет собой сборник воспоминаний.
Издательство:
Санкт-Петербург, Скифия
Год издания:
2016

Ровесники. Немцы и русские (сборник)

   Наша истинная национальность – человек.

Герберт Уэллс

   Фото на обложке (из архива автора)

   Вверху: Почтовая открытка Борису Лашкову от отца с Ленинградского фронта, 1942 г.

   Внизу: Память о многолетнем (1945–1990) германо-советском сотрудничестве по поискам и добыче урана.

Предисловие

   Отмечая очередную Победу в Великой Отечественной войне следует вспомнить о детях с обеих сторон, переживших войну и послевоенную разруху и нашедших в своей жизни возможности сотрудничества и дружеского мирного сосуществования.

   Иногда случайные совпадения приводят к неожиданным решениям. Первая мысль составления такой книги родилась, когда я прочел в воспоминаниях Клеменса Вайсса, сына известного немецкого физика-ядерщика, работавшего после войны над советским атомным проектом, о том, как он в голодные военные годы в Германии с нетерпением ждал 18 часов, когда давали поесть. Точно так же, по рассказам моей матери, я спрашивал в блокадном Ленинграде, еще не зная цифр, когда стрелки на ходиках встанут прямо, то есть в 18:00. Тогда мне тоже давали поесть. Страдания не имеют национальности и границ. И окончательным решением составления данного сборника стало сегодняшнее безумие национальной нетерпимости на Украине, спровоцированной уродливым олигархическим капитализмом.

   Авторы, представленные в этой книге, родились в 30-е годы прошлого века. Независимо от того, жили ли они в Советском Союзе, позднее в России, или в ГДР, позднее в ФРГ, их всех объединяет общая судьба. В детстве они пережили лишения и ужасы войны – потерю близких, голод, эвакуацию, изгнание, а в зрелом возрасте – не только кардинальное изменение общественно-политического строя, но и исчезновение государств, в которых они жили. И теперь с высоты своего возраста авторы не только вспоминают события нелегкой жизни, но и дают им оценку в надежде, что у последующих поколений не будет военного детства, а перемены будут вести только к благополучию. Авторы делятся здесь своими воспоминаниями, размышляя о непростых взаимоотношениях русских и немцев. При этом под русскими, показанными в подзаголовке, для краткости подразумеваются все национальности и народы Советского Союза и Российской Федерации.

   Несмотря на суровое детство, каждый из авторов сумел найти свое место в жизни, свой трудовой путь и личное счастье.

   Все соавторы этой книги – мои друзья или хорошие знакомые. Их воспоминания, очень разные по объему и тем акцентам, которые они считали нужным расставить, объединяет мысль, сжато выраженная эпиграфом к этой книге.

   Немецкие тексты переведены мной.

Детство во время войны Игорь Всеволодович Архангельский


   Игорь Всеволодович Архангельский родился в 1957 году. Пережил ребенком во время эвакуации из Ленинграда обстрел немецкими самолетами. В 1959 году окончил геологоразведочный факультет Ленинградского горного института. Работал в качестве руководящего специалиста геотехника на различных военных и атомных объектах Советского Союза и за рубежом. Руководитель геотехнического предприятия «Недра». Автор книг о петербургской Анненшуле и Горном институте, давших ему путевку в жизнь.


   Я родился 25 июня 1957 года в Ленинграде. Мой отец Всеволод Николаевич Архангельский родился в Саратове в дворянской семье, что он, естественно, скрывал. Окончил Саратовский государственный университет и работал доцентом кафедры русской литературы в Ленинградском педагогическом институте им. А. И. Герцена. Мама Надежда Юльевна Архангельская (урожденная Гессен) родилась в Санкт-Петербурге в семье ученого-историка, окончила филологический факультет Ленинградского государственного университета, а затем высшие библиотечные курсы (позже они стали именоваться Библиотечным институтом им. Крупской) и работала заведующей библиотекой 189-й школы Дзержинского района Ленинграда. У меня был старший брат Дмитрий, учившийся в той же школе, где работала мама. Меня же водили в детский сад на ул. Восстания. Летом наша семья снимала дачу в селе Рождествено на берегу реки Оредеж.

   До революции в Рождествено располагалась усадьба знаменитой семьи Набоковых. Члены семьи моей мамы бывали у Набоковых в гостях. Издатель и общественный деятель Иосиф Владимирович Гессен, двоюродный дядя моей мамы, писал, что с Владимиром Дмитриевичем Набоковым его «связывали узы 20-летней совместной и согласованной общественной деятельности и все крепнущей безоблачной дружбы». И. В. Гессен первым из издателей заметил и оценил растущее мастерство его сына Владимира, печатавшегося в Европе под псевдонимом «Сирин». После гибели В. Д. Набокова, благороднейшего человека, ценою своей жизни спасшего П. Н. Милюкова от пули террориста-черносотенца, И. В. Гессен стал старшим другом его сына. И. В. Гессен писал, что ему посчастливилось встретить в жизни двух гениев: С. С. Прокофьева и В. В. Набокова, причем последний «по своей памяти был исключительный избранник Божий». В автобиографической книге «Другие берега» В. В. Набоков с большой теплотой пишет о И. В. Гессене.

   До революции будущий писатель Владимир Набоков учился в Тенешевском училище вместе с маминым старшим братом Даниилом и играл с ним в одной футбольной команде. Семьи Набоковых и Гессен поддерживали очень теплые отношения. И хотя Набоковы вынуждены были покинуть Россию, мама приезжала каждое лето в Рождествено. Видимо, там сохранилось нечто, что навевало какие-то радостные воспоминания.

   Лето 1941 года наша семья, как всегда, проводила в Рождествено. 23 июня, в день моего рождения, ждали гостей из Ленинграда. Но никто не приехал. Через два дня узнали, что началась война. Маму вызвали в школу и предложили сопровождать детей Дзержинского района в эвакуацию. В начале сентября 1941 года поезд с детьми отошел от перрона Московского вокзала. На станции Старая Русса Новгородской области налетели фашистские самолеты. В результате налета пострадал эшелон с детьми, а стоявший на соседних путях воинский эшелон уцелел. До сих пор у меня перед глазами стоит картина: красноармейцы в скатках через плечо вытаскивают из горящего состава детей, бегут с ними через железнодорожные пути и усаживают их в открытый кузов автомашин с газогенераторными двигателями, работавшими на дровах. Потом мы оказались в Костромской области, где и пробыли до конца войны… (сейчас в Костромской области, как и в других областях России, находят пристанище украинские беженцы, спасающиеся от авиации и артиллерии современных фашистов).

   Вначале я находился в районном центре – селе Парфеньево в детском саду, а мама в это время жила в деревне Матвеево в 20 км от Парфеньево. Из Матвеево мама ходила в Парфеньево пешком, чтобы повидать меня. В селе Матвеево расположился интернат ленинградских детей школьного возраста. Мама работала воспитателем в интернате и преподавала в школе немецкий язык.

   Первые ночи в детском саду были очень тревожными. Я и другие дети просыпались от взрыва бомб. Это фашисты бомбили мосты на Волге. Дежурная няня подходила к каждому и успокаивала.

   В детском саду я обнаружил, что у воспитательницы имеются любимчики. Я это сразу почувствовал. В их число я не попал, и это мне было неприятно. Таким образом, неравенство я начал ощущать еще в дошкольном возрасте. Еще одно воспоминание о детском саде связано с отправлением естественных нужд. Девочки и мальчики садились на горшки по команде, но сидели на них разное время. Некоторые сидели так долго, что у них выпадала кишка. Тетка в белом халате клала ребенка с выпавшей кишкой на стол животом вниз и с помощью ваты заталкивала кишку на место.

   Летом 1945 года мама приехала за мной на телеге и повезла в Матвеево. Хотя стояло лето, она надела на меня зимнее пальто. Ехали мы по лесной дороге очень долго. Лошадь постоянно останавливалась, жевала придорожную траву или пила воду из луж. На протяжении 20 км нам попался всего лишь один дом, но он был очень странный: деревянный, узкий, высокий, с крутой деревянной наружной лестницей, похожий на пожарную каланчу в Парфеньево.

   Село Матвеево меньше Парфеньева. В нем имелись школа, правда, она появилась только с приездом ленинградских детей, больница, двухэтажное здание интерната. Все деревянное. Дома крестьян просторные, добротные, с деревянными полами, в то время как в соседней деревне Григорьево полы в низких бедных домах были земляные. В Григорьево сохранилась церковь, которую посещали жители Матвеево. Колокольный звон разносился далеко.

   Все интернатские дети были заняты какой-нибудь работой в интернате или в колхозе. Мне было поручено пасти свиней. Целыми днями они лежали в дорожной пыли и не причиняли мне никаких хлопот. Иногда я садился на спину какому-нибудь борову и катался на нем верхом. Мне часто приходилось таскать на кухню наколотые старшими ребятами дрова. После этого руки очень болели. Поздней осенью я вместе со старшими ребятами убирал на полях кочаны капусты. Уже было холодно, и руки мерзли. Мы залезали в сарай без дверей на столбах, приподнятый над землей примерно на метр. Разжигали там под крышей костер и грелись. С удовольствием ели капустные кочерыжки.

   В интернате я чувствовал себя хорошо. У меня был покровитель – высокий сероглазый парень по имени Виктор. Он мне во всем помогал и защищал. В 1944 году блокада Ленинграда была окончательно прорвана. На ленинградских предприятиях катастрофически не хватало рабочих. Тогда со всех уголков страны в Ленинград стали возвращать эвакуированных подростков для работы на заводах. Уехали ребята и из нашего интерната, в том числе и мой покровитель. Взамен ленинградских ребят в интернат приехали подростки из разных районов страны. Это были уже другие люди. Они отнимали у младших еду колотили их. Дети плакали, но жаловаться взрослым было не принято. Поэтому терпели. У меня появился новый покровитель, но не бескорыстный. За свое покровительство он требовал с меня два куска сахара, которые нам давали к чаю на завтрак. Надо сказать, что питание в интернате было скудное. Все время хотелось есть. При обилии молока вокруг нам давали только молочную сыворотку. А толстая директриса со своим семейством на наших глазах поедала целые стаканы сметаны.

   Нас подкармливали местные жители. Женщины (мужчин в селе почти не было – все воевали на фронте) часто приглашали меня к себе в дом словами: «Вакуированный, поди сюда!». Я заходил, и меня угощали домашним хлебом и наливали из крынки кружку молока. Однажды из крынки вместе с молоком выскользнула мышка. Потом меня просили спеть какую-нибудь песню. Обычно я исполнял «Раскинулось море широко». При этом звук «р» я не выговаривал. Женщины умиленно смотрели на меня и хохотали.

   В 1944 году в Парфеньевский район привезли крымских татар – артистов национального театра, изгнанных с родной земли за сотрудничество с немцами.

   В лесу недалеко от нас построили бараки и поселили в них несчастных людей. Жили ссыльные татары, как я узнал из разговора взрослых, под надзором лейтенанта НКВД, который за каждую провинность сажал их в холодный погреб. Татарские артисты выступали за мизерную плату в окрестных селах. Приезжали и в наше село Матвеево и вместе со своими детьми весело отплясывали в смешных масках с двумя лицами – впереди и на затылке – перед сельскими жителями. Казалось, что они радуются жизни…

   Недалеко от села Матвеево протекала неширокая, но быстрая речка Нея. Берега и дно этой речки сложены чистым желтым песком. По реке шел сплав леса. Сельские ребята развлекались тем, что по плывущим бревнам перебегали на другую сторону реки. Я тоже попытался это сделать, но где-то посередине реки бревно подо мной крутанулось, я упал в воду и оказался на дне, а надо мной двигались бревна. Плавать я не умел. К счастью, на реке находилась моя мама и наблюдала за мной. Мама быстро вытащила меня из воды. Речку Нея упоминает А. Солженицын в книге «Ахипелаг Гулаг». По этой речке сплавляли на плоту крымского татарина – беспомощного старика.

   Война отучила от празднования дней рождения. Я даже забыл, когда родился. И вот 23 июня я с интернатской девочкой пошел гулять в лес. А мама в это время накрыла в своей комнатушке стол (я жил вместе со всеми ребятами), пригласила гостей, но меня не предупредила. Я прогулял весь день, а когда вернулся, мама отстегала меня крапивой. Я не понимал, за что, и потому мне было очень обидно. Конечно, от обиды громко рыдал, да и от крапивы чувствовал сильное жжение.

   Через некоторое время во мне неожиданно произошла перемена. Я перестал плакать, меня уже никто не обижал, а если делал попытки, то получал отпор. Я почувствовал в себе какую-то непонятную мне силу. С тех пор до преклонных лет я живу счастливой жизнью. По-настоящему меня никто никогда в жизни не обидел и не унизил, я никому не позволял этого сделать. Правда, мои начальники считали, что у меня тяжелый характер. Я их понимал. Если они ругали своих подчиненных, оскорбляли или надсмехались над ними, то при обращении со мной они сдерживались. Это для них было тяжело. Когда я в очередной раз перечитываю пушкинского «Пророка», я всегда вспоминаю то давнее мое внутреннее преображение…

   Осенью 1944 года я пошел в школу, в первый класс. У нас был всего один потрепанный букварь на весь класс. Но меньше чем через месяц я уже бойко читал вслух. Другие дети читали запинаясь, и это меня очень удивляло. В школе существовал еще один первый класс, специально для сельских ребят, у которых до приезда эвакуированных детей не было школы. В этом первом классе учились ребята в возрасте от 10 до 17 лет. Некоторых из них прямо из первого класса забирали в армию.

   В школе не было никаких письменных принадлежностей. Мы писали на газетной бумаге карандашом. Для счета использовали камышовые палочки. Зимой в школе было очень холодно. Все сидели в пальто. Но я не помню, чтобы кто-нибудь из ребят болел. Правда, у всех были глисты и ползали вши. Начиная с ранней весны до поздней осени мы ходили босиком, хотя имелись ботинки. Зимой нам выдавали валенки. Когда выпадал снег, на уроках военной подготовки ходили на лыжах. В свободное время катались на санках.

   Весну 1945 года я запомнил на всю жизнь. Впервые увидел свежие газеты. В одной из них были помещены портреты союзников: советского солдата, британского и американского. Советский и британский солдаты были серьезны, американский солдат широко улыбался. В начале мая 1945 года из районного центра на лошади прискакал мальчишка и прокричал: «Поймали Гитлера». Председатель сельсовета Иван Иванович собрал жителей села и поздравил всех с этим событием. Через несколько дней пришло новое сообщение: «Победа». На площади села состоялся митинг, на котором снова выступил Иван Иванович. Поздравил с победой, правда, опроверг сообщение о поимке Гитлера, но все радовались, и колонной, с пением песен, под красным знаменем люди прошли по селу.

   В июне 1945 года мама получила вызов из Ленинграда. Без вызова выезжать было пока нельзя. На подводе мама, брат Дмитрий и я с вещами и тремя мешками сушеной картошки приехали на железнодорожную станцию Никола-Палома. Сели в товарный вагон и ровно месяц ехали до Ленинграда. Сейчас этот путь занимает менее суток.

   И вот поезд прибыл в Ленинград. На площади у Московского вокзала приезжим предлагались все виды транспорта: легковые и грузовые автомобили, запряженные лошади, тележки и просто носильщики. Мы выбрали тележку. Ее хозяин погрузил наши вещи, сверху посадил меня, взял тележку за ручки и повез в Басков переулок. Минут через двадцать мы были на месте. Перед нами стоял полуразрушенный дом. Половина дома зияла пустыми глазницами окон. Во время войны в дом попал снаряд, начался пожар и половина дома выгорела. Вместе с управдомом мы с опаской поднялись по уцелевшей лестнице на четвертый этаж. Справа была пропасть, а слева обгорелые двери квартир. Мы смогли войти в свою квартиру и комнату. Вещей практически не было. Все украли. В доме не действовали водопровод и канализация. За водой мы ходили на улицу где имелся кран. Нужду справляли в развалинах.

   В июле мама отправила меня в Сестрорецк. Там в военном госпитале работала медсестрой моя тетя – Мина Яковлевна Гессен. Я жил в комнате с тетей Миной и еще двумя медсестрами. Вместе с ними питался. Впервые за несколько лет я почувствовал себя сытым. Кормили в госпитале очень хорошо. Госпиталь располагался на берегу Финского залива. Но пляж ограждала колючая проволока. Он был заминирован. Я садился на крылечко и смотрел, как немецкие военнопленные в сопровождении русского автоматчика находят и извлекают мины. Затем они что-то делали с миной и кидали ее в сторону воды. Раздавался хлопок, и группа двигалась дальше. Из госпиталя выходили выздоравливающие бойцы и тоже смотрели на разминирование. Никаких чувств по отношению к немцам они не высказывали.

   Первого сентября 1945 года я пошел во 2-й класс мужской 203-й школы им. А. С. Грибоедова. В этой же школе мама стала работать заведующей библиотекой. Брат Дмитрий поступил в шестой класс. Школа размещалась в одном из зданий, которое до революции занимала немецкая школа Анненшуле. В библиотеке мама показывала мне некоторые книги, которые сохранились еще со времен Аннен. Например, полное собрание сочинений В. Шекспира на русском языке. Роскошные фолианты с прекрасной бумагой, иллюстрациями, переложенными папиросной бумагой.

   Школа размещалась между ул. Салтыкова-Щедрина (ныне Кирочная ул.) и ул. Петра Лаврова (ныне Фурштатская ул.). Недалеко находился так называемый «Большой дом» – здание, где размещались управления внутренних дел и государственной безопасности. Немцы пытались разбомбить это здание, а также Литейный мост. Но все время попадали в жилые дома. Поэтому в районе школы было много разрушенных зданий. Их восстанавливали военнопленные немцы. Из разговоров взрослых я понял, что работали немцы очень добросовестно. Одно из зданий находилось на ул. Петра Лаврова рядом с нашей школой. Я часто с ребятами ходил глазеть на немцев. Они вели себя довольно свободно. Выскакивали за строительное ограждение на мостовую и предлагали прохожим различные поделки: детские деревянные игрушки, швабры, другие бытовые предметы. Часовой с автоматом стоял в стороне, отвернувшись. Прохожие останавливались, торговались с немцами, шутили и смеялись. Некоторые делали заказ. Я не заметил, чтобы кто-нибудь отнесся к немцам враждебно, хотя совсем недавно ленинградцы пережили страшную блокаду. Немцы перестали быть врагами. Да и вид у них был далеко не воинственный. Худые, в обтрепанной одежде. Я видел, как плохо одетая женщина передала немцу вареную картофелину в «мундире». Немец с благодарностью взял ее.

   Я сообщил маме, что у немцев можно недорого купить нужные в хозяйстве вещи. Она пришла и купила швабру с длинной ручкой белого цвета. С этого времени я подметал пол в нашей большой комнате – бывшем кабинете моего деда-историка немецкой шваброй. До этого подметали веником, что было неудобно, поскольку приходилось нагибаться, и я всячески уклонялся от уборки. А теперь я подметал с удовольствием…

   Через много лет, в 2004 году, вышла моя книга под названием «Анненшуле – сквозь три столетия». Эта книга о двух петербургских школах: немецкой школе Анненшуле и советской школе № 205, которая разместилась в одном из зданий Анненшуле. В книге подчеркивается значительная роль, которую сыграли немцы в жизни Санкт-Петербурга, в развитии науки, культуры и промышленности. Все немцы, проживавшие в Санкт-Петербурге, имели нужные для столицы России профессии. Прежде всего это были ученые. Первым президентом Российской академии наук был немец Р. Л. Блюментрост. Много было среди немцев врачей, учителей, священников, военных. Долгое время в России слова «немец» и «врач» были синонимами. Треть русского генералитета времен войны 1812 года носила немецкие фамилии. Немало немцев представляло мир искусства. Среди немцев имелось множество строителей, предпринимателей, коммерсантов, банкиров. Хорошо известно мастерство немцев-ремесленников.

И хлебник, немец аккуратный
В бумажном колпаке не раз
Уж отворял свой васисдас.

   А. С. Пушкин «Евгений Онегин».

   Вокруг Санкт-Петербурга существовали немецкие колонии, которые обеспечивали жителей города сельскохозяйственной продукцией. Недавно мне пришлось выполнять геотехнические изыскания в дер. Новосаратовка Всеволожского района Ленинградской области – бывшей немецкой колонии «Новосаратовка».

   Название колонии произошло из-за того, что немецких колонистов первоначально планировали поселить в Саратове. Новосаратовская колония основана на правом берегу Невы при Екатерине II немецкими колонистами, выходцами из Бранденбурга и Вюртемберга. Немецкое население проживало здесь до марта 1942 года, после чего было полностью депортировано. Из немецкого наследия осталось церковное здание, в котором теперь находится лютеранская семинария.

   Просвещенные петербуржцы всегда с большим уважением относились к немцам-труженикам и перенимали их положительные качества. Недаром в психологическом портрете истинного петербуржца наряду с русским добросердечием и эмоциональностью прослеживаются и характерные немецкие черты: вежливость, сдержанность, аккуратность, пунктуальность, дисциплинированность.

   В то же время вторая родина не всегда была справедлива к немцам, особенно в двадцатом столетии, когда они дважды – в 1914 и 1941 годах подвергались гонениям, депортации, уничтожению. Вместо благодарности за все добрые дела, которые они сделали для города…

   В книге приводятся имена знаменитых петербургских немцев, прославивших Россию. Это академик Г. Ф. Миллер, математик Леонард Эйлер, строитель, военачальник и политик граф Б. К. Миних, адмирал И. Ф. Крузенштерн, мореплаватель Ф. П. Литке, создатель русских школ для слепых К. К. Грот, скульптор П. К. Клодт, живописец Карл Брюллов, архитектор К. А. Тон (автор храма Христа Спасителя в Москве), врачи Д. О. Отт, К. А. Раухфус, Э. Ф. Шнерк, фотограф К. К. Булла и многие другие. Их имена увековечены в памятниках, названиях улиц и клиник Санкт-Петербурга. Когда я учился в школе, в детской больнице им. Раухфуса на Лиговке мне удаляли аппендицит. Так что это имя я запомнил с детских лет.

   Большой вклад в развитие школьного образования внесли немецкие школы, и в их числе Анненшуле при лютеранской церкви Святой Анны, располагавшейся на Кирочной улице. Основное отличие немецких школ заключалось в том, что в них воспитание детей стояло на первом месте, а затем шло образование. Поэтому из немецких школ выходили исключительно порядочные, добросовестные и трудолюбивые молодые люди.

   Однако в немецких школах учились не только немцы, но и дети других национальностей и вероисповеданий. Там не было ограничений по религиозному признаку, в то время как в государственных русских школах для иноверцев устанавливалась определенная квота.

   В Анненшуле учились такие знаменитые люди, как выдающийся педагог, создатель системы физического воспитания П. Ф. Лесгафт, замечательный врач и организатор первого в России последипломного медицинского образования Э. Э. Эйхвальд (институт усовершенствования врачей), крупный юрист и общественный деятель А. Ф. Кони, всемирно известный ученый, путешественник, антрополог и этнограф Н. Н. Миклухо-Маклай, создатель великого произведения – памятника А. С. Пушкину в Лицейском саду скульптор Р. Р. Бах, академик-востоковед В. В. Струве и многие другие.

   Учителя Анненшуле относились к своим ученикам с уважением, прививали им гуманизм, сострадание и любовь к ближним. Знания, полученные в школе, позволяли ее выпускникам успешно поступать в российские и европейские университеты, Военно-медицинскую академию в Санкт-Петербурге и другие высшие учебные заведения.

   После Октябрьского переворота в 1917 году Анненшуле перестала существовать. В одном из ее зданий разместилась советская школа № 203. В 1945 году школе было присвоено имя великого русского писателя А. С. Грибоедова. Высокий дух, царивший когда-то в Анненшуле, непостижимым образом перешел в советскую послевоенную школу. В школе возникла атмосфера любви и взаимного уважения учителей и учеников. Снова из стен школы стали выходить выдающиеся люди. В послевоенной школе учились известные ныне во многих странах: шахматист Виктор Корчной, академик-математик Герман Цейтлин, автор и исполнитель песен Евгений Клячкин, писатель Игорь Ефимов, философ и эссеист Борис Парамонов, кинорежиссер Леонид Эйдлин, геолог, философ и художник Яков Виньковецкий, нобелевский лауреат поэт Иосиф Бродский. Советская тоталитарная система не сломила их. Но большая часть этих талантливых людей не смогли жить и творить на родине и были вынуждены покинуть ее…

   Изучая историю петербургских немцев, я не мог не полюбить этих людей. Особые чувства вызвал у меня создатель школ для слепых детей Константин Карлович Грот. Его имя носит одна из улиц на Петроградской стороне. Тема слепых мне близка. Моя бабушка, с которой послевоенные годы я жил в одной комнате, была слепой, и я немного познакомился с миром слепых людей…

   Когда я думаю о замечательных петербургских немцах, каждый раз передо мной возникают военнопленные немцы, восстанавливающие дом рядом с нашей школой. Я также вижу жалостливую русскую женщину протягивающую немцу картофелину…

   Я так и не смог понять, как могли возникнуть войны между нашими столь исторически близкими народами. Вторую мировую войну развязали нацисты. Но ведь в Первую мировую войну их не было! Однако я верю, что мы всегда будем жить в мире и детям наших стран не придется спасаться бегством от войны, как пришлось когда-то советским ребятам, и мне в том числе. А сейчас приходится несчастным детям из юго-восточной Украины. Я надеюсь, что тех, кто вынуждает детей бежать из дома, ждет суд, если не человеческий, то Божий обязательно…

Что я помню Владимир Павлович Барсуков


   Владимир Павлович Барсуков родился в 1933 году. В годы войны погибли его родные, пережил эвакуацию. Окончил исторический факультет Ростовского университета. Преподавал в школах Сахалина и Ростова. Любил профессию учителя. До самой его смерти в 2007 году многие благодарные ученики поддерживали с ним связь.


   С каждым годом становится все меньше людей, которые могли бы рассказать о минувшем столетии. Память в моем возрасте вещь не очень надежная. И все-таки я сажусь за стол, и подобно тысячам «воспоминателей», мне очень хочется вновь повидаться на этих страничках с родными и близкими мне людьми, коснуться веселых и грустных, обычных и трагических будней прошлого века.

   Была такая страна – СССР, и жили в ней люди разные, хорошие и плохие, но хороших и честных всегда было больше, и за то, что именно эти люди сломали хребет гитлеризму, благодаря чему мы и живем сегодня, низкий им поклон и долгая добрая память.


   Барсуковы

   «Дедушка, мы – казаки?» «Нет, внучек, мы – миллеровские хохлы!»

   Так, к моему большому огорчению, ответил мне в детстве в 194А году мой дедушка Петр Андреевич Барсуков. Мы с мамой только вернулись из эвакуации, приближался конец войны. Кроме того, что мы – советские люди, все чаще я стал задумываться: кто же я по национальности? Приближался конец войны и, как пелось в популярной песне, казачьи кони собирались снова проехаться по берлинской мостовой, как в XVIII и XIX веках.

   Итак, кто же я такой, Барсуков Владимир Павлович, 1953 года рождения, образование высшее, член ВЛКСМ с 1948 года, член КПСС с 1958 года, офицер запаса, старший лейтенант, артиллерист, русский по паспорту и по моему русскому отцу Барсукову Павлу Петровичу? Моя мама – еврейка Жак Рахиль Константиновна. В 1949 году, когда я получал паспорт, национальность, как правило, определялась по отцу вопреки правилам ортодоксальных еврейских националистов и шовинистов, определявших национальность по матери, видимо, по принципу: «Кто мать – мы знаем, а кто отец – верим». Это был самый разгар антисемитизма в стране, но, кроме того, была еще одна причина: я не мог предать память отца, и об этом расскажу потом. Итак, мой отец русский, но его мать, моя бабушка Мищенко Елена Ивановна, судя по фамилии, была украинкой. Будучи из Грозного, возможно, она была из казачьего украинского кубанского рода, хотя ее бабушка была горянкой, скорее всего, чеченкой или ингушкой.


   Дедушка Петр Андреевич Барсуков (1879–1965)

   Родился дедушка в семье бывшего крепостного крестьянина уже после отмены крепостного права, но хорошо помнил барина-помещика. Родился он на хуторе, населенном крестьянами – выходцами из Слободской Украины. Он был прекрасным рассказчиком, и юмор у него был с украинской хитрецой, хотя говорил он чисто по-русски, лишь часто вставляя украинские поговорки или анекдоты. Например, «Как хохол кашу в степу варил». «Варил-варил, да и опрокинул в костер. И стал ругаться: «О, це мне эта теснота проклятая!» Или «Как цыган приучал свою лошадь обходиться без еды. На 5-й день она издохла. Огорчился цыган: «Прожила бы еще денек и привыкла бы, вот ведь упрямая животина». Или поговорки: «Хавай так, як я ховал. Потом три дня искал, так и не знайшов».

   Семья деда, как часто бывало в то время в селе, фамилии не имела, а деревенская кличка семьи была Силаевы. И дед деда, и его отец славились здоровьем и силой. Если волы не могли вывезти воз, завязший в грязи на степной дороге, дед деда выпрягал волов, впрягался сам и вытаскивал воз на сухое место, приговаривая: «Где уж волам справиться? Я и сам-то еле-еле сумел выволочь».

   После военной службы дедушка женился на жительнице Грозного или одной из ближайших станиц, моей будущей бабушке Елене Ивановне Мищенко. В семье было трое детей. Старший сын – Павел, младший – Василий и приемная дочь – Лида. Попала она в семью в голодном 1920 или 1921 году, а может быть, и в гражданскую. Жили они в обычном домишке в железнодорожном поселке Грозного. Держали они корову, которая однажды подцепила на рога бабушкин фартук, сушившийся на веревке, и на радость мне разгуливала в таком виде по двору.

   Дедушка, как железнодорожник, мобилизации не подлежал ни в первую войну, ни при красных, ни при белых, но бедствия этих пяти лет их, конечно, не миновали. Голод, разруха, нищета. Приходилось ездить «на мену». Привозить из этих небезопасных поездок домой зерно и муку. Ведь детей-то трое и все мал-мала меньше.

   Когда деду было под 70, он завел тачку и стал таскать на ней грузы с Большого базара. Много раз встречал я дедушку, тащившего в гору тяжелогруженую тачку, как это делают на подъеме ломовые лошади, идя зигзагом. Иной раз я подпрягался, помогая ему одолеть подъем. Дедушка никогда не забывал выделить мне «на семечки» деньги, которые ему так тяжело доставались. Как раз в это время на дедушку свалилось очередное горе. Погиб, пройдя всю войну, дядя Вася, гибелью нелепой и страшной, Дедушка тяжело переживал его смерть. У него обнаружили рак груди, его прооперировали, и здоровый организм его долго сопротивлялся. Он по-прежнему раз в неделю приезжал к нам. Обедал, играл со мной в шашки. Играл он великолепно, почти всегда громил меня без жалости, получал от этого большое удовольствие и говорил при этом: «Это тебе, Воленька, не шахматы, тут головой думать надо!» (правда, в шахматы он не играл). Конечно, я и мама забегали к нему, но для старого человека это было слишком редко. Раз в месяц я заносил ему немного денег из своей маленькой полунищей учительской зарплаты. Но одиночество добило его. Летом 28 июля 1965 года дедушка умер. Было ему 86 лет.


   Бабушка Елена Ивановна

   Дату ее рождения я не знаю, а погибла она в первый же день войны, 22 июня 1941 года. Она была моложе дедушки, но обладала сильным характером и в семье быстро стала играть первую роль: домострой ввести в семье дедушке не удалось, хотя он и требовал, чтобы дети и жена называли его на «Вы».

   Была бабушка из старого кубанского рода, то ли украинско-казачьего, то ли украинско-солдатского. Фамилия ее девичья была Мищенко. Еще при Николае I в ходе Кавказской войны, солдаты отслужившие 25-летнюю службу, получали право поселения на завоеванных горских землях на весьма льготных условиях. Их поселения становились опорными пунктами царизма при колонизации Кавказа. Жила семья бабушки то ли в Грозном, то ли в одной из станиц под Грозным. Стычки с горцами были частым явлением. Теперь их называют террористами бандформирований, а тогда их именовали просто абреками. Новым поселенцам нужны были жены. Поэтому обычным явлением были невесты из горянок – чеченок и ингушек. Тем самым приобретались и кунаки в горских аулах из числа родственников невесты. Во всяком случае, семья бабушки жила в этих краях, видимо, с XIX века, т. к. ее бабушка была горянка (из чеченского мирного аула или из ингушского селения). Дедушка познакомился с ней уже в Грозном, где они и поженились. Если дедушка был осторожен и остался вне политики, то бабушка в ходе гражданской войны и после нее, несмотря на то что у нее на руках было трое детей, приняла активное участие в общественной жизни советского Грозного. Была депутатом то ли горсовета, то ли райсовета, по рассказам мамы ходила в красной косынке по тогдашней моде советских активисток. Дедушка не очень это одобрял, но тут уж решала бабушка.

   Страшным ударом для нее был 1937 год. Погиб ее сын, мой отец, а также и родственник, герой гражданской войны, известный тогда на Северном Кавказе Мищенко. Узнав об аресте сына, бабушка писала просьбы, ездила с жалобами, ответ был один: «10 лет без права переписки» – мы тогда еще не знали, что это означало расстрел. И только когда она попыталась отправить отцу теплый свитер и его у нее не приняли, она, видимо, поняла, что отец погиб. Это очень подкосило ее. А тут началась беда с сыном Васей. После ареста отца Вася, который очень любил брата, стал основательно выпивать. И только влияние бабушки, его мамы, помогло ему все-таки окончить институт. Перед войной он женился, тоже на землячке из Грозного тете Нэле. Перед войной дядю Васю призвали в армию и, как инженера-строителя, направили на строительство укреплений в Латвию. Там у них с тетей Нолей и родилась дочка Виола. Накануне войны бабушка уехала к ним помочь с маленькой Виолкой. Помню, мы с мамой пришли к ним проститься перед отъездом. Я понимал, что расстаемся надолго, а оказалось – навсегда. 22 июня 1941 года началась война. По более позднему рассказу Ноли Вася успел отправить на машине жен, матерей и детей комсостава части. Фашистский истребитель на бреющем полете расстрелял машину, хотя прекрасно видел, что там только женщины и дети. Бабушка была убита, Виолка была у нее на руках тяжело ранена, отчего через несколько месяцев, уже в Ростове, куда сумела добраться тетя Нэля, она умерла.

   Когда теперь я слышу о доблести и рыцарстве немецкого вермахта и люфтваффе, я вспоминаю первый день войны и смерть моей бабушки Елены Ивановны. Мы не знаем, где похоронили у дороги бабушку, и некому рассказать об этом. 23 июня дедушка получил телеграмму и пришел с ней к нам, «Раха, Лелю убили». Даже я – мне было 7 лет – начинал понимать, что война будет долгой, кровавой и до победы страна хлебнет много горя и будет победа стоить очень дорого.


   Мой отец Павел Петрович Барсуков

   Он родился летом 1910 года. Местом рождения указана почему-то Северная Осетия. День рождения отца был около или в день Петра и Павла, поэтому в семье отмечали именины и дедушки и отца в День Петра и Павла – по православному календарю 12 июля.

   Детство и юность отца прошли в Грозном. То, что я знаю о нем, это рассказы мамы, родственников, уцелевших друзей отца и дедушки. Судьба отца трагична и характерна для его поколения, для миллионов советских людей, не переживших расправ 1937 года. Отцу не было и 28 лет, когда он был расстрелян. Конечно, судьба нашей семьи сложилась бы иначе и для мамы и для меня, если бы он остался жив. Правда, за 37-м годом последовали годы Великой Отечественной войны, когда люди, похожие на моего отца, спешили умереть в боях первыми, но он не дожил до этих дней.

   Мои собственные воспоминания об отце – лишь один эпизод весны (май) 1937 года. В Ростове он был проездом из Хабаровска и должен был ехать отдыхать в Кисловодск, у него была путевка, а нас с мамой он отправил под Харьков. Отец уехал в Кисловодск, откуда его срочно вызвали, еще до конца отпуска, в Хабаровск, откуда он уже не вернулся.

   Что же я знаю по рассказам дедушки о его детстве? Мальчиком он рос красивым и умным и общим любимцем. Дружил с мальчиками и девочками, соседями и одноклассниками. Особенно много было у него подружек среди девочек. «Бывало, только и слышно, – говорил дедушка, – Павлуша дома? Позовите Павлика».

   К 4 годам он становится лидером в классе. Комсомолец, член комитета РКСМ в школе. Не знаю, был ли он до этого пионером, но в комсомоле он быстро выдвигается среди товарищей.

   После гражданской войны подростком 11–12 лет он часто ездил с дедушкой обменивать вещи на продукты.

   Отец был способным учеником, учился отлично, у него были явные ораторские способности, умел зажигать слушателей. О следующем эпизоде мне рассказал его школьный друг, будущий писатель и драматург Матвей Грин. В середине 90-х годов во время моего очередного приезда в Москву я побывал у М. Я. Грина дома. Судьба к нему была более благосклонна. Хотя все на свете относительно. Он уцелел, хотя имел две отсидки, в 1937 году и в 1948 году. Матвей Яковлевич много рассказывал мне об отце. Он говорил мне, что считает отца своим первым и главным другом, рассказал и об одном эпизоде, которым они очень гордились (до поры до времени) с отцом. Было это, скорее всего, в 1925 году. В комитете комсомола узнали, что в Грозном проездом будет вождь партии и герой гражданской войны Л. Д. Троцкий. Отец и Мотя поехали его встречать, с тем чтобы пригласить его выступить в школе перед комсомольцами. Отец был, по воспоминаниям М. Я., в кожаной «революционной» куртке. Они пробились в вагон Троцкого и минут пять уговаривали его выступить в школе. Конечно, он отказался заехать в школу. О приезде Троцкого, в то время еще популярнейшего вождя партии, узнали в городе, на перроне возник митинг. Троцкий в школу не поехал, но, стоя на ступеньках вагона, выступил с речью перед собравшимися. Говорил он с блеском, под аплодисменты, отец и Мотя слушали его с восторгом, а потом в школе выступили с рассказом о своей неудавшейся миссии и о речи Троцкого на вокзале.

   После окончания школы, кажется, по рассказам мамы, по комсомольской путевке отец приехал в Ростов и поступил в пединститут, видимо, это был 1927 или 1928 год, который он и окончил. Его направили директором в школу. Но директорствовал отец там, кажется, недолго. Он быстро продвигается по комсомольской линии, вступает в партию. Не раз с успехом выступает на молодежных митингах. Рассказывают, что на одном из таких митингов он закончил свое выступление словами – призывом Ленина: «Учиться, учиться и еще раз учиться!» Следующий выступающий подхватил: «Как сказал т. Барсуков: «Учиться, учиться и учиться!».

   Именно здесь, где-то в 1929 году, отец познакомился с моей мамой Рахилью Константиновной Жак. Будучи человеком веселым и коммуникабельным, он быстро завладел тогда сердцем мамы. Мамин отец, мой дед Константин Самойлович Жак, был решительно против их женитьбы. Он уверял маму: «Все равно ты будешь для него жидовкой». Но отец очень быстро сумел завоевать уважение деда и всех Жаков. Вскоре они уже сердечно беседовали с дедом и в праздники даже выпивали с ним по рюмочке. Вскоре состоялась свадьба.


   В марте 1932 года в судьбе отца произошло важное событие. В это время начинается энергичное освоение Дальнего Востока. Комсомол взял шефство над дальневосточным строительством. Инициатором этого ставшего всесоюзным движения был Генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Косарев. Косарев приезжал в Ростов, выступал перед активом. Он пользовался огромным авторитетом в стране, держался просто, носил простую солдатскую шинель и также не пережил 1937 год.

   Косарев проводит мобилизацию 500 руководящих работников для работы на Дальнем Востоке. В их числе был и мой отец. Вскоре он с мамой уезжает на Дальний Восток. Отец, по словам мамы, очень любил путешествовать. «Все, что мне нужно в жизни, – говорил он, – это третья полка в жестком вагоне». Любил песни и пение. Из любимых: «Сурок» и старая шахтерская «…а молодого коногона несли с разбитой головой». Попытки мамы приобщить отца к серьезной музыке – она повела его в оперу в Москве – закончились конфузом: отец заснул и к негодованию публики начал похрапывать. Пришлось уйти.

   Наверное, любовь к путешествиям я унаследовал от отца, как и непонимание, к сожалению, серьезной музыки.

   Сначала он работал секретарем Могочинского райкома ВЛКСМ. Мама говорила, что ей было страшновато оставаться одной, когда отец уходил в тайгу, вокруг бродили еще белоказачьи банды, горели подожженные леса. Затем отца перебросили в Благовещенск, где он работает секретарем Амурского обкома ВЛКСМ. Осенью 1933 года мама уезжает в Ростов, где я и родился, и уже в 1934 году снова возвращается со мной в Благовещенск. Затем отца переводят в Хабаровск, где его назначают директором Дворца пионеров, и одновременно он работает в аппарате крайкома ВЛКСМ.

   По-видимому, он занимался вопросами, связанными с ОСОАВИАХИМОМ, т. к. в качестве комиссара похода участвовал в шлюпочном комсомольском походе Хабаровск – Комсомольск-на-Амуре. В октябре (1934 год) отец был на совещании в Кремле, где был награжден серебряными именными часами, на которых было выгравировано: «Тов. Барсукову П. П. от Центрального Совета Осоавиахима СССР 5 октября 1934 г.». Это единственное, что мне осталось на память об отце. После этого совещания отец становится членом крайкома ВЛКСМ. Мама рассказывала, что именно тогда отец ей сказал: «Вот теперь я могу с уверенностью сказать, что ты и Волька будете материально обеспечены». Увы, это был уже 1935 год. Время начиналось страшное.

   Первым секретарем крайкома партии был старый коммунист и герой гражданской войны Лаврентий Иосифович Картвелишвили (Лаврентьев). Человек был замечательный, пользовался огромным уважением. Помню рассказ мамы, что однажды он пришел без предупреждения в Дом пионеров Хабаровска, дело было новое, пионерское движение становилось массовым. Роль дворцов пионеров как методических и организационных центров движения быстро росла. Случилось так, что вахтерша не узнала Лаврентия, да и был он без свиты и охраны, и не пропустила его, вызвав по телефону отца. Тот спустился и стал, зная Лаврентия, извиняться, но тот ответил, что вахтерша поступила правильно, не пропустив не знакомого ей человека.

   В 1937 году Лаврентий был арестован и расстрелян. Та же судьба ожидала и первого секретаря крайкома ВЛКСМ, по-моему, его фамилия была Листовский. Уже в 1936 году началась волна арестов. С одной стороны, непрерывные победные фанфары, с другой – вал арестов и «судебных» процессов. Поощрялись доносы. По примеру Москвы обычным явлением становились банкеты с обширными возлияниями, что очень тревожило маму. Отец, видимо понимая, что идет вал арестов, отправил нас с мамой в Ростов под предлогом моей болезни – туберкулезная интоксикация. Во всяком случае, мы благополучно, видимо в конце 1936 года, добрались до Ростова. От этого времени осталось одно письмо отца. Мама рассказывала, что положение становилось все тревожнее, шли аресты руководства крайкома ВКП(б) и крайкома ВЛКСМ. На опустевшие места избирались новые товарищи. На одной из фотографий 1936 года (еще до нашего отъезда) я сфотографирован с девочкой, дочерью тогдашнего секретаря Сахалинского обкома ВЛКСМ. Отец дружил с ним. Однажды его вызвали в крайком. Вечером, вернувшись с работы, отец сказал маме: «Черт, как нехорошо вышло», швырнув в угол пару новых валенок. Оказывается, он как-то попросил этого товарища привезти ему хорошие валенки. Тот привез их, зашел в кабинет секретаря, где был и отец, и, поздоровавшись, сказал: «Вот тебе валенки, Павлушка». В кабинете его уже ждали сотрудники НКВД. Его арестовали здесь же, и больше ни семья, ни друзья его не видели. Люди просто исчезали. Отправив нас в Ростов, отец спас и меня с мамой – ее от лагерей, как члена семьи врага народа, меня от детдома, куда попадали дети арестованных. Именно поэтому во всех документах этих лет я проходил как «ребенок Жак Воля», по маминой фамилии, она ее не меняла, тогда это было не принято, либо как Жак-Барсуков. Органы были так «измучены» и заняты великой чисткой, что до нас с мамой в связи с нашим отъездом с Дальнего Востока очередь не дошла. Отец, приехав в апреле 1937 года в отпуск (он ехал по путевке в Кисловодск через Ростов) и отправив нас в Хорош под Харьковом, уехал в санаторий. По-видимому, понимая, что его снятие только вопрос времени, он, видимо, договаривался о переводе его на работу в Ростов, но еще до конца отпуска его срочно вызвали в Москву и оттуда предложили, срочно потребовали, вернуться в Хабаровск.

   Вскоре после его возвращения уже был взят почти весь состав крайкома. По тогдашней схеме отец был снят с работы и исключен из партии. Узнав об этом, мой мудрый дядюшка Давид, понимающий, чем это все грозит отцу, предложил маме деньги, с тем чтобы отец немедленно уезжал из Хабаровска, не дожидаясь ареста. На это отец ответил маме так, как отвечал и своим тысячам партийцев, идя на заклание: «Я ни в чем не виноват перед партией, опозоренный я к тебе не вернусь, я докажу, что это ошибка». Из казенной квартиры он перебрался в общежитие «Водоканализации», где работал около двух месяцев начальником снабжения (еще 16.9.37) строительного управления. 30 сентября 1937 года он был арестован УМВД края по обвинению «в проведении работы, враждебной советской власти». Все это время после снятия его с работы он просиживал долгие часы в партархиве, стараясь доказать несправедливость и необоснованность исключения его из партии. Основным (кроме доноса) обвинением было «сотрудничество с врагами народа» – уже к этому времени расстрелянными Лаврентием и первым секретарем крайкома ВЛКСМ Листовским. Следствие явно затягивалось. Но в первой декаде апреля 1938 года по требованию Москвы были проведены массовые расстрелы арестованных. Смертные приговоры штамповались по одному образцу и немедленно приводились в исполнение. Приговор был вынесен, видимо, по списку 8 апреля 1938 года и в тот же день приведен в исполнение. В эти дни в Хабаровске и городах края были расстреляны десятки тысяч партийных и советских работников, рядовых партийцев, комсомольцев и беспартийных.


   Дедушка по материнской линии Константин Самойлович Жак (1864–1932)

   Мой дед знаком мне только по фотографиям и по рассказам. Он был старше бабушки, родился в 1864 году. Судя по домашним легендам, Жаки пришли в Россию с Наполеоном, кто-то из предков деда был маркитантом. Осели после разгрома Наполеона в Белоруссии, под Оршей. Возможно, отсюда и «французская» фамилия Жак. Предки по жаковской линии были якобы из Испании. Они были сефардами, насильственно крещены под угрозой смерти, затем не то в XV, не то в XVI веке изгнаны из Испании. После изгнания то ли через Португалию, то ли через Францию попали в Россию. Во всяком случае, мама всегда говорила, что вспыльчивый, взрывной характер деда, доставшийся через поколение всем моим двоюродным братьям и его внукам, корнями своими уходит в наше испанское прошлое: «Испанский темперамент», – всегда иронизировала мама, говоря о своем отце.

   Характер у деда был деспотический, видимо, в детстве ему пришлось трудно и это сказалось на его характере. После революции налаженной жизни в Порт-Петровске пришел конец. Гражданская война подкатывала к Порт-Петровску. Угроза погрома нарастала. Советская власть уходила с Северного Кавказа. Дед оставил магазин своим служащим, надеясь, что это спасет его от конфискации, и с детьми ему удалось незадолго до подхода белогвардейских банд имама Гоцинского уехать через Астрахань пароходом в Царицын, откуда они уже поездом добрались до Ростова. Дедушка стал работать на лесном складе. Город был вскоре захвачен деникинцами. Власти менялись, угроза жизни еврейским семьям оставалась. Мама вспоминала, как к ним, жившим тогда при складе, забрел пьяный белый офицер. Стал размахивать шашкой, на него бросился любимец семьи маленький пес Бой (той-терьер), и офицер зарубил его. Этим офицер удовлетворился и ушел.

   После восстановления советской власти дед попал в списки «лишенцев», что означало не только лишение избирательных прав (нетрудовой элемент), но и лишало детей возможности поступления в вузы. Дед очень переживал это. Правда, с большими сложностями, но все дети получили полное или, по разным причинам, неполное высшее образование. И главное, все дети стали хорошими и честными людьми


   Моя бабушка Роза Абрамовна Жак (Кулешова) (1870–1956)

   Это был самый близкий и дорогой для меня человек после мамы. Бабушка вырастила меня. Все мое детство прошло под присмотром бабушки. Все мои воспоминания о детстве связаны с ней. Она родилась в Дагестане 12 ноября 1870 года в Темирхан-Шуре (Буйнакске, названном так в честь героя гражданской войны Уллубия Буйнакского). Семья ее была большая, трудовая и дружная, все потом делали себя сами, выбивались в люди, как тогда говорили. Жили трудно. Знаю, что бабушка училась в русской школе только один год. Окончила она этот год с похвальным листом за отличную учебу. Но больше в школу ее не пустили, как она ни плакала. Ей очень хотелось учиться, но так и не пришлось. Она прекрасно говорила, без всякого акцента, по-русски, у нее был светлый ум, прекрасный мягкий характер, человеком она была интересным и красивым. На бабушке лежали все заботы о домашнем хозяйстве. Бабушка сама обшивала детей. Она с детства умела шить, вязать, в доме была швейная машина, а какие цветастые коврики из лоскутов на подстилки она вязала! Потом уже даже меня она научила штопать носки, пришивать пуговицы, чистить овощи к обеду. Так и шла бабушкина жизнь в заботах о детях и быте.

   Первая мировая война мало затронула Порт-Петровск: мальчики еще учились в гимназии. Первым уехал в Ростов, где и поступил на юрфак, старший сын бабушки. Это был уже 1916 или 1917 год. В Ростов был эвакуирован Варшавский университет (немцы взяли Польшу, а Ростов – не было бы счастья, так несчастье помогло – получил университет). Революция докатилась и до Порт-Петровска. Через город шли эшелоны возвращавшихся с Кавказского фронта войск. Ждали погромов. Это – весна 1918 года. А потом к городу стали подходить банды имама Гоцинского, грозя вырезать всех неверных, а заодно и евреев.

   Оставив все, семье удалось сесть, кажется, на один из последних пароходов, идущих в Астрахань. Перевели дыхание и уехали в Ростов, где жили многочисленные родственники, перебрались в конце концов на квартиру в доходном доме Модиных. Двор был большой, шумный и многонациональный. Жила здесь и семья Вучетичей с сыном Евгением, будущим знаменитым скульптором. Мама вспоминала, что он в детстве сильно заикался, ребята его почему-то недолюбливали, называли «Женька-заика».


   Моя мама

   Ее звали Рахиль Константиновна Жак, и была она для всех, кто ее знал, а знали ее многие и считали прекраснейшим человеком, Рахой, Рахилечкой, Рахитой. Она родилась в 1906 году. По рассказам близких людей была смышленым, веселым и озорным ребенком.

   Братья, особенно Давид, любили сестру и часто выгораживали ее и защищали от отца за проказы. Мама рано научилась читать. Она рассказывала, что еще до гимназии любила сидеть за столом, за которым братья делали уроки. Так, по ее словам, она начала вместе с братьями знакомиться с латынью. Память у нее была хорошая, но поскольку она сидела с другой стороны стола, то воспринимала долгое время латинские фразы «вверх ногами». Была смешливая, непоседливая, любила напевать и танцевать. Очень многие песенки тех лет я знаю с ее «напева». Она еще застала гимназию в Порт-Петровске, где училась первые три класса. С весны (ранней в Дагестане) и до поздней осени братья не вылезали из моря. Научили рано плавать и маму. Плавала она уже и после выхода на пенсию прекрасно. У нее всегда было много подруг. Рано начала читать. Благо у деда была прекрасная библиотека русской и зарубежной классики, выписывались все «толстые» журналы и лучшие детские. Когда мама пошла в первый класс, началась Первая мировая. Шли через город эшелоны на Кавказский фронт. Мама вспоминала парад войск в Порт-Петровске, который принимал командующий Кавказским фронтом князь Николай Николаевич (человек громадного роста, его называли «десять пудов августейшего мяса»). Солидная была фигура среди романовского семейства. Маме было 10–11 лет, когда произошла революция. Теперь уже шли эшелоны с фронта, который развалился. Война всем осточертела, солдаты рвались домой. На Кавказе после весны революции усиливались белые. Деникинцы захватили Кубань. В Дагестане свирепствовали банды имама Гоцинского. Как всегда, на Кавказе столкновения социальные перерастали в национальные. Шла тюрко-армянская резня в недалеком Баку. Советская власть не удержалась здесь, на Кавказе. Поговаривали о резне, которую собирался учинить красным и евреям Гоцинский.

   В Ростове было поспокойнее, там было много родственников деда и бабушки (их братья и сестры), и, передав кооперативу служащих свое «дело» – магазин тканей, семья снялась с насиженного места.

   Морем с приключениями и страхами добрались до Астрахани, а затем и до Царицына по Волге, откуда поездом приехали в Ростов. Здесь мама продолжала учебу в сов. труд, средней школе. Подруг и друзей было много. Училась мама все годы хорошо. После окончания школы встал вопрос, что делать дальше. Дед при советской власти был зачислен в «нетрудовые элементы» и «лишенцы» (лишен избирательных прав, что затрудняло получение высшего образования). Надо было идти работать, чтобы получить «рабочий стаж», открывавший дорогу в вуз, хотя и с большими сложностями.

   Мама поступила на экономический факультет университета (позднее Ростовский институт народного хозяйства) на отделение бухгалтерского учета. Но проучилась она два или три года, помешало то, что она вышла замуж за моего отца (в 1930 году). Время было трудное, но по молодости лет веселое, вокруг были интересные люди, и мама вспоминала это время как самое счастливое в своей жизни.

   А потом появился приехавший сюда из Грозного Павел Барсуков, быстро выдвинувшийся как комсомольский работник. Сначала он был директором школы. Быстро отбил маму от ее поклонников, и они уже в январе 1930 года после свадьбы родственников шутливо подписали им поздравление: «Следующие». Первый ребенок у молодоженов – девочка – погиб из-за халатности персонала роддома. В ноябре 1953 года уже в частной клинике известной акушерки появился и я. Вскоре после этого отец уже работал на Дальнем Востоке, мама со мной уехала к нему Приехала туда, чтобы помочь маме с малым ребенком, и бабушка Елена Ивановна. В 1936 году мы вернулись в Ростов.

   После трагедии с отцом мама работала счетным работником сначала на обувной фабрике им. Микояна, а потом перешла работать в плановый отдел треста «Ростовстрой». Нам с мамой очень повезло благодаря тому, что отец отправил нас в Ростов, и тому, что мама осталась с девичьей фамилией Жак, да и контора Ягоды, а затем Ежова не управлялась с валом Большого террора. Хотя страх тех лет мучил маму вплоть до 60-х годов, уже после посмертной реабилитации отца.

   Мои воспоминания мамы до начала войны связаны с походами по врачам. Мама забирала меня после работы из детского сада. Помню, в 1938 или 1939 году в день 8 Марта женщин отпустили раньше, мама зашла за мной. Был теплый весенний день, мама была в жакетке и берете, такая молодая, веселая и красивая.

   Уже явно надвигалась война. На работе у мамы шли занятия по ПВО и ПВХО, у нас хранится справка о сдаче мамой каких-то зачетов по этим «предметам». А потом она пришла. Если бы не родственники, уже перебравшиеся в Днепропетровск и забравшие нас с бабушкой и мамой, мы бы сами, скорей всего, не выбрались и оказались бы в Змиевской балке, где осталось почти все еврейское население города. Повезло, что управляющим трестом «Ростовстрой» был замечательный человек Катаев, хорошо относившийся к маме. Перед приходом немцев он ушел в полк народного ополчения и погиб в 1943 году на фронте уже при освобождении Ростова. После войны одна из улиц города получила его имя.

   Когда мама пришла к управляющему трестом «Ростовстрой», где она работала плановиком, в кабинете Катаева сидел особист, который, услышав просьбу мамы разрешить ей отъезд из Ростова, начал возмущаться: «Неужели вы думаете, что немцы дойдут до Ростова? Что вы сеете панику!» Это обвинение могло стоить маме очень дорого, но вмешался Катаев: «Пусть едет, раз есть возможность». Его вмешательство, скорей всего, спасло нам жизнь: сами мы с мамой и бабушкой могли не выбраться из Ростова, и тогда нас ожидала смерть в Змеевке – балке, где фашисты расстреляли несколько десятков тысяч советских людей (прежде всего евреев, коммунистов и комсомольцев, военнопленных и цыган). Организатором расстрела еврейского населения были немецкие зондеркоманды, но сами расстрелы проводили русские, украинцы, татары – отечественные фашисты. Немцы лишь наблюдали «за порядком» и расплачивались с палачами вещами расстрелянных.

   Поездом мы через Лихую добрались до Сталинграда, пыльного деревянного города с заводскими поселками, трубами предприятий и огромной Волгой с пароходами и огромным количеством людей, скопившихся здесь, ожидая отправки вверх по Волге и в Астрахань. Мы ждали парохода на Ульяновск. Наконец мы погрузились на пароход. Мы с бабушкой в каюте на палубе, мамы наши – в трюме. Мы поплыли в эвакуацию. Начиналась новая глава нашей жизни.

   В Ульяновске мы долго не задержались, и Исай (муж тети Миры) вытащил всю нашу мешпуху в маленький русско-татарский городок, сохранивший все черты русского уездного городка, Мелекесс, расположенный среди прекрасных левитановских лесов Заволжья на реке Черемшан. Началась наша мелекесская эвакуация. Теперь (после войны) этот город стал одним из наших центров атомной промышленности Димитровоградом и портом Волжского водохранилища после подъема воды при строительстве Куйбышевской ГЭС. Мы с Сергеем хотели, но так и не добрались посмотреть Мелекесс нашего детства.

   Мама сразу же стала работать в столовой бухгалтером. При маминой щепетильности никаких преимуществ это не давало, днем тарелка супа ей, и я заходил после школы к ней и чего-нибудь перехватывал. Тяжелой и трудной была эта первая зима Э1М2 годов. Потом началась трудовая мобилизация, и мама с тетей Мирой уехала на торфоразработки в деревню Сабакаево, что освободило их от мобилизации на окопы, где было еще труднее.

   До весны мама работала в Сабакаево, это семь километров от Мелекесса, но очень скоро, узнав, что она счетный работник, ее посадили бухгалтером (или счетоводом) в контору. Жила она на квартире в деревне, в воскресенье приходила домой, а рано утром в понедельник уходила назад.

   Я не знаю обстоятельств ее возвращения, но весной 1942 года она была уже дома и стала работать в артели «Пищевик» плановиком-экономистом.


   Ростовское детство

   Пришло время вернуться и к истории моей жизни. Родился я 25 ноября 1933 года. В день, ничем особенно не замечательный, разве что в один день с Анастасом Ивановичем Микояном, крупным, умным и дальновидным политическим деятелем советской эпохи, это о нем: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича».

   А по воспоминаниям мамы день был теплый и солнечный. Я был вторым ребенком в семье. Первая была девочка, рожала ее мама в роддоме, там недосмотрели, и девочка погибла. Когда я в детстве узнал об этом, то огорчился: «Была бы у меня старшая сестренка». – «Тогда бы тебя не было», – сказала мама. Рожать меня мама приехала уже с Дальнего Востока, где работал отец. Боясь роддома, мама рожала в частной клинике доктора Собсович. Кажется, она была старой девой и мальчишек недолюбливала. Увидев меня, она закричала: «Опять мальчишка!» (в этот день почему-то рождались одни мальчишки). Вскоре мы уехали с мамой в Хабаровск, к отцу. Это было мое первое путешествие из Ростова на Дальний Восток.

   Что я помню из хабаровского периода.

   С Хабаровском связаны у меня два эпизода. Там меня в первый раз отправили в детский сад. Его памятной для меня особенностью был построенный из досок большой «настоящий» пароход. На него можно было подняться по трапу на палубу, над которой высилась «настоящая» труба. С удовольствием лазил по палубе, в рубке можно было покрутить штурвал и почувствовать себя «настоящим» мореходом.

   Другое воспоминание имело куда большие последствия для моих детских лет. Чтобы облегчить жизнь маме, было решено взять мне няньку. Нашли девочку лет 15 из семьи раскулаченных. Взяли ее буквально с улицы, вся семья погибла от голода и болезней. Родители не знали, что у нее открытый процесс в легких, спохватились поздно. Девочку отправили в больницу, а я оказался под наблюдением детского туберкулезного диспансера после возвращения с мамой в Ростов. Поэтому все детские годы я находился под наблюдением доктора Хохловкиной на Ткачевском. С 1958 года я уже пошел в детский сад, где и оставался до отъезда в эвакуацию в августе 1941 года.

   Теперь я понимаю, что детский сад был хороший и воспитательницы и дети были дружелюбны и дружны. Помню детские утренники: Новый год с дядей Виней в роли Деда Мороза и мой восторженный крик: «Ну, как же вы не понимаете, это – не Дед Мороз, это – мой дядя Виня!» Утренник в 1959 году – воссоединение Западной Украины и Западной Белоруссии с УССР и БССР. Очень трогательно мальчики и девочки играли, как плохо жилось украинцам и белорусам под властью польских панов. Плакал от жалости. Чувствовалось приближение войны, восторженно пели: «Если завтра война». В коридоре детсада стоял фанерный танк, зеленый с красной звездой на башне, в нее можно было залезать и воображать себя танкистом. На 25 февраля 1941 года в детсад пришел курсант нашего артиллерийского училища с оборонными значками на груди: ГТО и «Ворошиловский стрелок», «ОСОАВИАХИМ». Все мальчишки липли к нему. Видимо, в это же время я научился читать и писать. Очень гордился этим. К вечеру, в ожидании, когда придет за мной мама, я садился за столик, брал книжку сказок и самостоятельно читал. Медленно, с натугой и большим трудом (бегло начал читать, как и большинство детей, где-то к девяти годам). Маму очень беспокоило, что я левша. Она настойчиво хотела приучить меня писать и есть правой рукой. Писать – научился, хотя, задав написать мне строчку крючков и букв, стоило ей отвернуться, как я перехватывал карандаш в левую руку и быстро-быстро выполнял заданное упражнение. А приближение войны чувствовалось во всем. В это время моими любимыми книжками становятся рассказы о пограничниках и легендарном Карацупе, полярниках и челюскинцах, о советских летчиках и танкистах, о «Трех палатках». Особенно усилилось это ощущение приближающейся войны после начало зимой 1939-40 годов войны с Финляндией. Разговоров о гитлеровской Германии не помню, видимо, тема была под запретом. Ночью объявлялись воздушные (учебные) тревоги, мотались за окном в темном небе лучи прожекторов. В хорошую погоду наш детский сад ходил на прогулку (после завтрака до обеда). Однажды нам повезло, мы были в восторге: на Пушкинской на бульваре мы встретили, видимо, после или в ожидании приема у врача, генерала Красной Армии. В то время у генералов было много причин для задумчивости и болезни, и на нас он не обратил внимания. По Пушкинской, по бульвару мимо спецшколы ВВС на окраине парка Горького были такие школы десятилетки – их выпускники шли в военные училища ВВС, артиллерии и т. д. Мы с завистью посматривали на молодых ребят в гимнастерках с синими петлицами и эмблемами ВВС.

   Рос я очень избалованным и невыдержанным мальчишкой, наверное, сказывалось и отсутствие отца. Мама до вечера на работе, я с бабушкой, которая любила и жалела меня и изрядно баловала.

   Я часто болел, плохо ел (стоило бабушке отвернуться, котлета летела под сундук). Спасало дело одно: бабушка брала книгу о пограничниках или «Три палатки», читанные и перечитанные. Как я потом в эвакуации вспоминал эти котлеты! Много времени проводил во дворе. Игра в классики, фантики, конечно, в войну. Был у меня трехколесный велосипед, кто-то мне его подарил. Надо сказать, что в памяти остались и вещи, которых я уже тогда задним числом очень стыдился. Ударил девочку лаптой по руке, хотя сам очень боялся боли, потом шел просить прощения. Однажды во дворе управдом собирал с жильцов какие-то взносы, по мелочи. Сборщики сидели за столиком, вынесенном во двор, у них были списки жильцов, а мелочь была рассыпана по всему столу. Денег у меня никогда не было, иногда перед войной меня отправляли в магазин за хлебом и другими продуктами в маленький магазинчик. Я знал, что с деньгами у нас плохо. И вот, стоя у стола, я увидел, что несколько монеток откатились на край стола. Я взял сначала одну монетку, потом еще две или три и очень гордый помчался домой показать свою добычу маме и бабушке. Мама расплакалась, бабушка расстроилась: «Внук у нас вор и преступник!» Мне стало худо: я понял, что я – преступник, и уже видел милиционера, который отведет меня в тюрьму. Мама вывела меня во двор и заставила при всех положить украденные монетки. Было очень стыдно.

   Где-то в 1940 году к маме приехала (после образования Эстонской ССР в составе Союза) ее подруга детства. Она была еврейка и коммунистка, при буржуазном правительстве Эстонии сидела в тюрьме (в первые же дни войны фашисты убили ее, об этом мы узнали после войны). Она много рассказывала об Эстонии, у нас часто собирались гости, но рассказов я не помню, а вот коробку эстонских «заграничных» конфет помню: и вкус их, и прекрасные цветные фантики с иностранными названиями. А еще до эвакуации я играл игрушкой, которую она мне привезла: заводной мотоцикл с коляской. На мотоцикле сидел солдат (не наш красноармеец, эстонский, наверное) и в коляске солдат с ручным пулеметом. Кто из детей мог знать, что скоро и по нашей земле помчатся эти мотоциклы с чужими солдатами, стреляющими в женщин, детей, стариков.


   Начало войны

   Внешне жизнь продолжалась, как обычно. С нетерпением ждал осени, я должен был идти в первый класс. Однажды я увидел, как в магазин на Энгельса привезли и начали продавать детские двухколесные велосипеды. Я и сейчас помню, что стоила эта роскошная машина 112 рублей. Как я просил купить мне ее, но денег не было, и вершиной моих спортивно-технических достижений так и остался мой старенький и чересчур «детский» трехколесный велосипед. Я так и не научился ездить на двухколесном велосипеде. Уже в студенчестве я пытался научиться. С грехом пополам ездил по кругу, но закрепить было не на чем. Так и не научился, к стыду и огорчению.

   И еще одно огорчение: весной 1941 года мне купили настоящие коньки с ботинками. Я с нетерпением ждал будущей зимы, но началась война, эвакуация, не до коньков было. Так они и остались лежать на шкафу, больше я их никогда не увидел, и так же как и велосипед, коньки остались для меня непостижимыми.

   А потом была война. Я уже писал, как мы узнали о начале войны с фашистами. Мы в детском саду громко распевали победоносные песни: «…и на вражьей земле мы врага разгромим, малой кровью, могучим ударом».

   Многое стало меняться вокруг. В детском саду нас учили надевать противогазы, у каждого был подогнанный противогаз. Нас водили в ближайшее бомбоубежище. Оно размещалось в бронированных подвалах Дворца пионеров. Повсюду, в парках, скверах, дворах рыли щели. Заклеивали окна в жилых домах и учреждениях полосками наклеенной бумаги, чтобы стекла не вылетали от воздушной волны при бомбежке. На площади Дома советов демонстрировали ростовчанам, как тушить зажигалки. Но никто не верил, что фашисты смогут дойти до Ростова. Однако война началась как-то не так. В газетах леденящие душу рассказы о зверствах фашистов, шпионах и диверсантах. Возвращаемся с мамой от родственников. На остановке трамвая какой-то раненый сержант (рядом был госпиталь) с перевязанной головой заговорил с мамой, она ведь у меня была очень красивая, и на вопрос мамы: «Как там на фронте?» почему-то не стал рассказывать о подвигах наших бойцов и командиров, а, помрачнев, сказал: «Плохо на фронте», чем очень поразил меня. Помню первую бомбежку Ростова. До этого тревоги объявляли все чаще, но бомбежка первая была не то в конце июля, не то в начале августа. Фашисты сбросили одну бомбу, попали в путепровод с трамвайной линией в Ленгородок. Был убит один человек. Росли слухи и страхи. Уже участились случаи антисемитизма. Раньше в Ростове я этого не слышал, а тут впервые услышал на улице. Спросил у мамы: «Что такое жид?», мама объяснила. Но с открытым антисемитизмом мы столкнулись уже в эвакуации.

   Тем временем фронт быстро приближался. Я не знаю, кто был инициатором нашего отъезда на восток вместе с эвакуированным из Днепропетровска институтом, в котором работал Меир (Меир ушел добровольцем в армию и погиб в 1943 году). Получив разрешение на эвакуацию, мы (бабушка, мама и я) погрузились в эшелон, он состоял из пассажирских вагонов третьего класса, и поехали в неизвестность. Помню, что вещей было много, несколько чемоданов и тюков с бельем, зимними вещами. Мне разрешили взять какую-то (не помню название), но, наверное, самую любимую книжку и одну игрушку, маленькую смешную мохнатую обезьянку. И мои игрушки, и коньки с ботинками, оставшиеся лежать на шкафу, и приготовленные учебники и тетради для первого класса – все осталось дома. Мы уехали счастливо: еще до начала бомбежек и до начала оккупации. Нам очень повезло, хотя в городе было уже много эвакуированных из западных районов страны, масса госпиталей с ранеными. Я запомнил эвакуированное из Одессы Высшее мореходное училище. Оно располагалось по соседству в здании финансово-экономического института (РФЭИ), пустовавшем по случаю студенческих летних каникул. Марширующие колонны сумрачных, суровых курсантов произвели на меня огромное впечатление. Я зачарованно маршировал рядом с колоннами курсантов по тротуару, подпевая им хорошо знакомые мне маршевые песни. А пока в еврейских семьях обсуждали вопрос, надо ли бояться немецкой оккупации. Газеты и радио предупреждали, что немцы уничтожают еврейское население. Многие считали это пропагандой, т. к. помнили немецкую оккупацию Ростова в 1918 году, что тогда у них останавливался немецкий врач – майор. Он был еврей и вполне приличный человек. Непонимание того, что фашизм изменил Германию менее чем за 10 лет, стоило многим евреям в СССР жизни во время войны.

   А пока в августе 1941 года мы погрузились в вагон. Я плохо понимал, что происходит и что ждет нас впереди. А пока это было для меня интересное приключение. Я залез на третью полку, поезд долго не отправляли. Говорили, что немцы впереди нашего пути бомбят дорогу. Нонночке было поручено, как старшей сестре, ей было 14 лет, присматривать за нами. Пока окончательно не стемнело, она читала мне «Тимур и его команда». Я задремал рядом с Нонной под стук колес. Поехали. Мне еще не было восьми лет, и я не очень задумывался о том, что ждало нас впереди. Итак, до свидания, Ростов, теперь мы едем в эвакуацию.


   Эвакуация

   Август 1941 года. Простояв короткую летнюю ночь где-то в степи, утром мы были в Лихой. Говорили, что ее бомбили ночью, но никаких разрушений или ужасов войны я не помню. Выяснилось, что эшелон пойдет только завтра, перебрались всем нашим табором в какие-то хаты. Подробностей не помню, помню, что была масса фруктов в саду, которые можно есть прямо с деревьев. Дальше поездку не помню, но приехали мы в Сталинград, откуда по Волге институт должен был добираться в Ульяновск. А пока несколько дней мы жили у очень старых друзей бабушки Шульгиных. Я у них разыскал книжку о Ворошилове и Буденном, о гражданской войне как раз в этих местах.

   Несколько дней мы сидели на берегу, ожидая пароход, наконец узнали, что вечером, с темнотой начнется посадка. Крик, давка, но все-таки до смертоубийства дело не дошло. Все погрузились, забив палубы и трюмы.

   Бабушки и дедушка Иофин с детьми разместились в каютах третьего класса. Для меня было все очень интересно: можно было бегать по палубам, спускаться в трюм, где были лежачие места, как в вагоне поезда, и где ехали наши мамы. Хорошо помню, как мы с бабушкой сидели в ресторане парохода, для меня все здесь было внове. А вокруг была Волга.

   Годы эвакуации были тяжелыми, голодными и бездомными, но большинство населения все-таки относилось к нам, эвакуированным, либо нейтрально, либо дружелюбно, хотя были, и немало, кто, видимо, не очень скрываясь, ждал немцев. Где мы провели несколько дней и ночей – не помню. Дядя успел смотаться в райцентр Ульяновской области г. Мелекесс. Это за Волгой, кажется, в 90-100 км от Ульяновска. Мелекесс, маленький уездный татарский городок на реке Черемшан. Легенда говорит, что была такая татарская царица Мелекесс Черемшан, по несчастной любви она бросилась в реку и утонула. В память о ней городок назвали Мелекесс, а речку Черемшан.

   В это время мама и тетушка Мира – несмотря на ее близорукость, она всю жизнь плохо видела, что-то было у нее плохо и с вестибулярным аппаратом; она мне потом рассказывала, что если она поднимала голову вверх, у нее сразу кружилась голова – были мобилизованы на «окопы», как тогда говорили. Как-то удалось им попасть не на окопы за сотню километров, а на торфоразработки в русско-татарское село Сабакаево в семи километрах от Мелекесса. Вскоре и она, и мама были переведены в контору. Грамотных специалистов было мало, а работа здесь позволяла раз в неделю приходить домой. Числа 15 сентября началась моя школьная жизнь. Так я ждал этого дня, но пришел в школу, когда ребята уже проучились пару недель. Учительницей у нас была молодая девушка, ходила она, несмотря на рано начавшиеся морозы, в авиационном кожаном шлеме, видимо, училась в аэроклубе, и где-то через месяц ушла, наверное, в полк Гризодубовой, он как раз формировался где-то в Поволжье. Как сложилась ее судьба, я не знаю, наверное, погибла, как и большинство ее подруг 1941 года. Она была красивая, спокойная и приветливая. Я очень жалел, когда она ушла от нас. В классе я первоначально задирал нос. Я уже бегло читал, а ребята в классе были малоподготовлены. Самоутверждаясь, я лез из кожи вон, тянул руку, что, естественно, не нравилось в классе. Никто меня не обижал, но и друзей я там не нашел. Да и говор мой резко отличался от мелекесского. Меня передразнивали, и только заступничество учительницы меня успокаивало. Разнился и менталитет детей с нашим. Правда, антисемитизма, откровенного и открытого, я не помню. Школа № 1, в которой я начал учиться, носила имя коммунистки Прониной, погибшей по официальной версии от рук кулаков.

   Зима 1941 года была голодная и холодная. Электрического освещения в домах не было. Пользовались коптилками: в бутылочку наливали керосин, за ним были длиннющие очереди, на горлышко одевали жестяной кружочек с трубочкой в центре с протянутым через нее шнурочком – фитилем. Света от коптилки было мало, копоти много. Пробовали использовать и лучину, кое-где у стариков еще сохранились поставцы для лучины. До этого я читал об этом только в сказках.

   И все же для тысяч людей, поднятых войной с запада страны, плохо одетых, голодных, со страхом ожидающих ежедневно прихода почтальона – похоронки пришли почти ко всем – и местным и приезжим, власть была на высоте. Никто не остался под открытым небом, регулярно по карточкам получали, хоть и минимум, продукты. Детей подкармливали как могли. Их прикрепляли к специальным столовым, где дети могли получить тарелку супа (с тыквой и клецками), кашу из магары, о ее существовании мы узнали только здесь. Ее еще называли лошадиной манкой, раньше она шла на корм лошадям, она горчила, но осенью – зимой 1941 года это было большим подспорьем: сверху каша заливалась ложкой химического киселя на сахарине – крупа казалась не такой горькой. Ах, где те не съеденные довоенные котлеты! Тарелки после еды можно было не мыть: вылизывали начисто.

   А какой восторг был, когда по карточкам выдавали впервые увиденные повидло из тыквы, конечно, без сахара, и цукаты из сахарной свеклы. Отбракованную белую свеклу очищали, получив по карточкам, нарезали мелкими кусочками и пекли все в той же русской печи. В школе всем детям выдавали по маленькой булочке. Они казались нам необыкновенно вкусными.

   Мама до поздней осени, когда их мобилизовали в Сабакаево, сначала работала счетоводом-бухгалтером в рабочей столовке, что кроме карточек давало возможность получать ежедневно один обед, который она скармливала мне. Я приходил к ней после школы, съедал суп и шел к бабушке обедать.

   Такой снежной зимы я в Ростове не видел, но и морозы в 1941/42 году были суровы, а ведь и одежда и обувь были наши, ростовские, где зима длится обычно два-три месяца, а здесь до шести месяцев: с конца октября и до начала апреля. Что-то выменивали, денег у нас не было, пока дядя Давид не переслал бабушке свой денежный и продовольственный аттестат. У меня появились валенки. В это время моим любимым удовольствием было бродить по сугробам после школы, представляя, что я иду с бойцами на врага, бродил по пояс в снегу, с очень боевыми песнями. В валенках было полно снега, приходил с мокрыми ногами. Очень любил, как и все мальчишки, подцепиться на сани и подъехать к дому. Было у меня еще одно увлечение. Видимо, в Мелекессе формировались полки резерва. И с утра до темноты шли занятия рот по строевой и тактической подготовке. Мне доставляло удовольствие по дороге домой из школы задержаться на часок-другой, пока не закоченею, маршируя за ротой, подпевая и запоминая команды.

   Не знаю почему, но где-то в конце 1941 года мы перебрались на Луговую улицу. Название улицы соответствовало реальности. С весны до осени улица зарастала травой по пояс, машины здесь и не появлялись: раз в несколько недель проедет телега с каким-нибудь отпускником после госпиталя, который спешит накосить траву на улице перед домом, привезти дров, вспахать огород. Жили здесь русские и татары. В соседнем от нас доме жил старик со своей старухой, родители какого-то знаменитого татарского оперного артиста, народного артиста Татарской АССР. Приходилось часто к ним обращаться: спичек не было и рано утром надо было выбежать из дома, смотреть, у кого уже идет дым из трубы, и мчаться туда, чтобы попросить угольков для растопки. Однажды забежав к этим соседям, а жили они бедно в обычной избе, я застал старика, совершавшего намаз. Это меня страшно изумило. «Мама, как же так? Его сын – народный артист, а он верит в Аллаха?» Для меня это было абсолютно невероятно. С соседями жили нейтрально, ни они, ни мы в гости не ходили, не то время было. В доме, где мы поселились, было четыре маленькие комнатки и большая «зала». Перегородки были дощатые, оклеенные газетами. Хозяйка – жена деда – умерла перед войной, а в комнатах до войны жили четыре сына хозяина со своими женами. Еще до нашего переселения сюда три невестки получили похоронки, четвертая получила уже при нас. Постепенно все они возвращались к своим родным. Наверное, старику было горько и одиноко, вот и пустил он нас к себе, разместившись в кухне. Я его побаивался, хотя он много помогал нашим женщинам, знакомил их с новым для них бытом. Зимой Луговую заносило снегом, расчищались только тропки вдоль домов, летом двор зарастал травой, лебеда, укроп, полусъедобные калачики, конопля и др.

   Вскоре после нашего приезда я заболел, высокая температура, в общем, попал я в инфекционное отделение больницы. Перед этим пропала моя обезьянка – игрушка, которую мы привезли из Ростова и которую я считал своим талисманом. Куда и как она пропала – я не знаю. Искали, но не нашли, а я заболел. Врачи разводили руками, но не ставили диагноз. Однажды врачи потребовали, чтобы меня кормили, и как и где уж достали, но мне принесли маленький стаканчик меда.

   Пролежал я здесь до весны, но не умер, вытащили меня врачи, мама и бабушка. Худущим, покачивающимся от слабости меня выписали, так и не поставив диагноз. Записали – «возвратный тиф», но не скрывали, что не уверены, так ли это.

   Еще до болезни – к нашей огромной радости – мы услышали о разгроме немцев под Москвой. Как мы ждали этих победных сводок Левитана, сидя у репродуктора. Я вырезал из газеты портрет товарища Сталина, в шинели, фуражке, без всяких знаков различия, только красная звезда на фуражке, наклеил портрет на белый лист бумаги, раскрасил края синими чернилами и прикрепил его на стене. Как мы верили, что Сталин одержит победу, мы еще не знали какой ценой. А по ночам мы слышали, как плакали невестки деда-хозяина, ставшие одна за другой вдовами.

   Еще до конца учебного года меня перевели в другую школу, поближе. Но и там я учился слабо. Читал я бегло, с арифметикой было хуже. Иногда мне хотелось порадовать маму и бабушку, и я старался проявить прилежание в приготовлении уроков. Получалось это далеко не всегда.

   Сергей, как старший, очень помогал взрослым. Рубил дрова, помогал топить печь, орудовал с ухватом и, кроме того, чем тревожнее становились сводки, тем активнее мы готовились к борьбе с фашистами. Точили топоры и ножи, собирались в партизаны. Готовились к выпуску листовок. Слушали известия по радио, писать листовки как самому грамотному было поручено Сергею. К счастью, до этого не дошло. Помню тревогу взрослых. Бабушка говорила: «У меня больше нет сил, второй эвакуации я не переживу». По вечерам, особенно в зимние вечера, при мерцающей коптилке и при свете горящих в «голландке» (печке) дров мы усаживались на топчане и пели советские довоенные и военные песни. Мне кажется, что все песни военных лет, которые мы слышали тогда по репродуктору, мы помним и спустя 60 лет.

   Весной 1942 года, соскучившись по маме, я, ничего не сказав бабушке, оправился в Сабакаево. Это семь километров, через лес. Добрался благополучно, мама была в ужасе. Мне попало, переночевал в избе, где мама снимала угол, утром, отпросившись, она отвела меня домой.

   Здесь я впервые увидел деревенскую нищету Мужчины – только старики и вернувшиеся с фронта «счастливчики» – инвалиды. Мама стала работать плановиком-бухгалтером в артели «Большевик», где и проработала до года, когда мы с ней вернулись в освобожденный Ростов. Но до этого было еще далеко.

   Взрослые делали все возможное, чтобы накормить нас, одеть, дать спокойно учиться. Усталые, после работы они устраивали нам праздники, дни рождения, чтение стихов, пение песен.

   Летом нас определяли в пионерский лагерь на базе школы. Там кормили два раза в день, а на ночь к вечеру мы шли домой. На линейке считалось доблестью, если стоящий во второй шеренге вдруг сдергивал трусы с впередистоящего, что вызывало общий восторг, особенно если трусы сдергивали с эвакуированного.

   Самыми голодными были зима 1941 года, весна и начало лета 1942 года. Хлеба часто не было вовсе. Очень выручили зимой два мешка муки, полученные тетей Мирой и мамой за работу в Сабакаево. Бабушка пекла вкуснейшие лепешки. «Тетя Мира, это в мешке на санях мука? – Нет, Воленька, это наша мУка».

   Мама много работала, приходила поздно вечером. Заниматься со мной она не могла. Но хорошо помню, как утром мы идем с ней, еще темно. Я – в школу, она на работу. Я еще не вполне проснулся. Мама хочет, чтобы я по дороге повторил таблицу умножения. Иду, повторяя, глаза закрываются. Мороз, я по глаза закутан в шарф. Но таблицу умножения я запомнил навсегда.

   Второе лето с едой было полегче, так как мы стали обладателями двух огородов. Один участок был в полуквартале от нас, уже за городом. Раньше там была городская свалка, теперь военкомат раздавал участки семьям военнослужащих. Сначала, к нашему восторгу надо было сгрудить в кучу весь мусор граблями и лопатами. Их у нас не было. Снабдил дед-хозяин. Потом все сжигалось. Полыхали костры. Потом вскопать, перемешав с золой, посадить картошку, тыкву и капусту. Работа была тяжелая. Но к концу лета земля щедро нас вознаградила. Такой крупной картошки, огромных кочанов капусты и тыкв-великанов я еще не видел.

   Да и снабжение по карточкам постепенно улучшилось. Стал появляться американский яичный порошок, тушенка изредка, подарки из Америки. Это все было кстати, последние вещи, которые можно было выменять на продукты, уже были проданы. Тем более что никакого опыта в торговле и обмене ни у кого из моих тетушек не было.

   В этом году, как результат разгрома немцев на Кавказе и под Сталинградом, в феврале 1943 года вторично и окончательно был освобожден Ростов, а к осени – и вся Ростовская область. Приходили треугольники полевой почты от дяди Давида, дяди Бини и Авы, но не миновала и нас тяжкая беда. Погиб под Ленинградом Меир. Он добровольно оказался в самом пекле. Галя старается бывать у обелиска, где он похоронен, есть на обелиске и его фамилия. Я ездил как-то с Галкой туда, поклонился его могилке. Это в западных пригородах Ленинграда.

   Итак, 1943 год. Становилось все яснее, что немцев гонят. Но до победы было еще далеко. В третий класс я пошел в третью школу. Это была маленькая начальная школа в центре города, у городского парка. Деревянное здание, зеленого цвета, в центре дома большая «зала» – здесь играли, пели, водили хороводы на переменах, здесь проводились линейки. Сюда выходили двери всех четырех классов, да еще учительской, кабинета заведующей школы. Школа была еще с дореволюционными традициями. Нищета была, конечно, страшная, чернила разводили сами из печной сажи, бумаги и тетради были большой ценностью, нередки были и самодельные, сшитые из листов уже использованной бумаги.

   Мы начали готовиться к отъезду в Ростов. Мы – это я и мама. Перед отъездом я пошел в школу, ещё не зная, переведут ли меня в четвёртый класс (ведь я несколько месяцев не учился) или оставят на второй год. Заведующая спросила «как он учился». Учительница меня похвалила, и было решено меня перевести в четвертый класс по оценкам первого полугодия. Они были весьма приличны. Я был очень горд этим.

   Заканчивалась наша эвакуация. Мы рвались домой, в Ростов. Низкий поклон мелекессцам, они приютили и не дали умереть нам с голоду. После войны Мелекесс стал быстро расти, в нем появились крупные заводы, он стал крупнейшим центром нашего атомного машиностроения, а после смерти Георгия Димитрова город стал называться Димитровград. После строительства Куйбышевской ГЭС водохранилище подошло вплотную к Мелекессу, и Димитровград стал портом и крупным промышленным и научным центром. Много раз мы с Сергеем говорили, что надо бы съездить посмотреть на город нашего детства, да так и не сложилось. В марте 1944 года мы уехали в Ростов с мамой. Закончилась наша эвакуация.


   Наше возвращение

   Сначала было решено, что мы поедем через Москву. В это время дядю Давида отозвали из армии как специалиста по машинному учету. Уволен он был в запас в звании майора с большим количеством орденов и медалей, ведь в самое тяжелое время войны он был участником обороны Ленинграда, более того, среди его наград он очень дорожил Почетным знаком «Участник боев на Ораниенбаумском плацдарме», где шли долгое время кровопролитнейшие бои. Судьба его хранила: почти три года он был под огнем и ни разу не был ранен. Бабушка получала и хранила благодарственные письма от командования части и очень ими гордилась. Перед отъездом Солженицыных из страны жена дяди Давида и теща Александра Исаевича Екатерина Фердинандовна – это было уже после смерти дяди Давида – отдала мне коробку с его наградами и орденскими книжками. В Ленинград дядя Давид уже не вернулся, работал в Москве в ЦСУ (Центральное статистическое управление Госплана СССР). Специалист он был великолепный и очень хороший человек. Очень немногие еще живые его сотрудники до сих пор хранят о нём и о работе с ним самую добрую память.

   Екатерина Фердинандовна жива и живет то в Москве, то в усадьбе Солженицыных. Она очень хорошо и внимательно относилась ко всем нашим родственникам Давида. Бывали мы у нее дома в Москве незадолго до нашего отъезда, уже после их возвращения в Союз из Америки. Хороший она человек.

   Однако вернемся в 1944 год. Поезда ходили нерегулярно, теплушки (товарные вагоны с настилами из досок) брались штурмом толпой возвращающихся из эвакуации голодных, оборванных людей. Мы должны были ехать через крупную узловую станцию Рузаевку. Мама, два «места», я с какой-то сумой.

   Харьков производил страшное впечатление: все разбито, пустые, сгоревшие рамы окон, сплошные развалины. Ведь его дважды оставляли и дважды брали в ходе кровопролитнейших боев. Но город потихоньку оживал. Меня поразило, что на разрушенной улице стояла тележка и какой-то пожилой инвалид торговал газированной водой, с сиропом! Какой она была вкусной! Переночевали у родственников и к вечеру следующего дня сравнительно быстро мы вернулись в свой родной город.

   Нас очень долго держали перед Ростовом на каком-то полустанке в Верхне-Гниловской. В Ростове были к вечеру, вокзал разбит и сожжен. Выгружались не доезжая вокзала. Но тут выяснилось, что в город нас не пустят – комендантский час, до утра. Разместили в подвале разбитого Лендворца, я-то спал на чемодане, а мама просидела рядом ночь.

   Комендантский час заканчивался в 6 утра. Утро было солнечное и теплое. Мы двинулись в город: через привокзальную площадь с большой круглой баррикадой посередине мимо вокзала, где несколько дней в окружении держались в феврале 1943 года при освобождении города бойцы под командой Гукаса Мадояна, ставшего за этот подвиг позднее Героем Советского Союза и Почетным гражданином города. Затем через памятный ростовчанам переход – лестницу через ветку ж. д., и вот мы выходим вдоль Темернички к началу ул. Энгельса, главной улицы города, теперь это снова Большая Садовая. Дома вдоль улицы сплошь разбиты. На стенах убедительные надписи: «Проверено. Мин нет. Мл. сержант Иванов». И крупно вдоль стены: «Мы возродим тебя, родной Ростов!» Ростов вошел после войны в число десяти наиболее

   пострадавших городов России. Так мы и шли с мамой мимо кое-где сохранившихся довоенных названий на углу улиц, только вместо улиц – развалины домов, редко где уцелел одно- или двухэтажный домик. На улицах расчищена только проезжая часть, всюду завалы кирпича и строительного мусора, а ведь прошло уже больше года после освобождения города. Так мы и брели с мамой по почти безлюдной улице. Редкие прохожие, раз в полчаса проедет «военная» машина да процокают лошадиные подковы по мостовой. Но мы вернулись домой, и день был прекрасный, и свежая зелень уцелевших деревьев. Некоторые я узнавал и тихо здоровался с ними, радуясь, что они уцелели. Через пару часов, мы ведь шли с вещами, мы добрались до модинского двора. Я был счастлив: Витя, Таня – дети тети Доры. Первые дни – рассказы о годах в эвакуации. Чудо их спасения (в первой оккупации города, уже были развешены приказы о явке евреев, но в этот день части Красной Армии освободили город и спасли еврейское население от расстрела). Это (конец ноября 1941 года) было первое контрнаступление наших войск, предшествовавшее разгрому немцев под Москвой в декабре 1941 года, закончившееся освобождением областного центра. Еврейское население, оставшееся в городе, несколько десятков тысяч человек было расстреляно в Змиевской балке. Были редкие случаи, когда соседи укрывали еврейских детей, спасая их, но были и случаи выдачи пытавшихся спрятаться евреев ради их квартир, вещей, а иногда из привычной ненависти к евреям.

   Вскоре мама уже работала. В четвертый класс я пошел в расположенную кварталом выше школу № 2. Школ не хватало, многие были разбиты, во многих были расположены госпитали. В нашем четвертом классе было больше 50 человек. Сидели по три человека за партой, школа работала в три смены. В классе были дети разных возрастов. Многие при немцах не учились и потеряли кто год, кто два, а то и три года.

   После работы, в субботу мама забирала меня от деда, и мы шли пешком, четвёртый трамвай еще не ходил на бойни, иной раз и в пургу переходили многочисленные железнодорожные пути, вдоль которых со стороны окраин Дачного поселка еще стояли сгоревшие немецкие танки. Очень хотелось залезть в них, но, во-первых, мама не разрешала, во-вторых, в знак презрения к разгромленному врагу окрестные мальчишки использовали их в качестве отхожих мест.

   А потом зимой детский тубдиспансер направил меня в детский санаторий для больных или ослабленных детей. Он был расположен в бывшем особняке (до революции) нахичеванского богача и представителя армянской интеллигенции. Там было два отделения: для лежачих больных детей с костным туберкулезом и отделение ослабленных детей, находившихся под наблюдением детского тубдиспансера. Подлечили меня примерно в апреле, за месяц до экзаменов. В четвертом классе тогда сдавали не то четыре, не то пять экзаменов. Но до экзаменов было еще одно событие для всей измученной страны – Победа. Уже в конце апреля было ясно, что на днях Берлин падет и война закончится. Но когда вечером 8 мая Левитан предупредил, что скоро будет передано важное правительственное сообщение, было уже не до сна. За годы войны привыкли не выключать репродукторы и вот, по-моему, в шесть утра мы услышали сообщение о капитуляции 9 мая фашистской Германии.

   Что тут началось: все кричали, плакали, обнимались и целовались. Меня отпустили из дома, и по Крепостному я с толпами людей поднялся на Энгельса. Шли колонны войск гарнизона, военные училища. Совсем молодые ребята 17–18 лет. Рядом со мной плакала старушка. Она крестила проходящие роты, плакала и говорила: «Слава Богу! Хоть эти мальчики уцелеют!» Было много цветов, женщины дарили букеты сирени офицерам. Войска шли на Театральную площадь для участия в параде.

   В воздухе поблескивали крыльями, выполняя сложные фигуры высшего пилотажа, «Спитфайры» – истребители, подаренные союзниками. Праздник был поистине всенародным. Это теперь появились поклонники Гитлера и у нас, в России, а тогда было огромное чувство радости, гордости, что жертвы были не напрасны, что фашизм – «не прошел».

   А в конце мая были экзамены, учился я в четвертом классе школы № 2 перед экзаменами месяц – другой, но как-то умудрился сдать экзамены без троек. Сохранился мой табель за четвертый класс с экзаменационными и итоговыми оценками о переводе меня в пятый класс. Конец войне, конец начальной школе.

Начало войны Герман Сергеевич Бродов


   Герман Сергеевич Бродов (1929–2013). Окончил Ленинградский горный институт в 1953 году. Работал на многих объектах Советского Союза – на шахтах Полярного Урала, в геологоразведочном управлении «Дальстроя» в Магадане и Эр. С 1960 года – старший научный сотрудник ВИТРа (Ленинград). С 1977 по 1983 год. работал в ГДР. С 1999 года – на преподавательской работе. Доктор технических наук, профессор кафедры Санкт-Петербургского Горного университета, автор многочисленных статей и учебников по буровым станкам и геологоразведочному бурению. Академик Международной академии МАНЭБ. Житель блокадного Ленинграда.


   События под Ленинградом, очевидцем которых я стал в июне 1941 года, – мало кому известный эпизод в истории начала войны и подготовки к ней.

   Они развивались так. После окончания моей учёбы в 4-м классе наша семья выехала на дачу. Нам предоставили комнату в доме на бывшем финском хуторе в 1,5 км от платформы Келомяки (Комарово) в направлении теперешнего пос. Ленинское. В семье нас было трое детей. Отец работал в управлении Октябрьской ж. д. и приезжал к нам каждую субботу вечером. В начале июня стояла солнечная прохладная погода. Зелень уже распустилась, и вокруг звучало радостное птичье разноголосие. Основным моим развлечением был велосипед.

   В середине июня недалеко от дачи за ручьём, на лесной полянке появилось небольшое воинское подразделение во главе с сержантом. Красноармейцы вырыли землянку, установили и замаскировали прожекторы и рупорные звукоулавливатели. На второй день я уже был знаком с военными и охотно выполнял их маленькие просьбы – сгонять на велосипеде на станцию и купить им что-нибудь в магазине.

   Взрослые поговаривали о возможных манёврах, и мы, ребята, стали их ждать с нетерпением. Ожидания были оправданны, так как в Ленинграде ещё жили воспоминания о финской войне, а в домовых конторах жильцов собирали на учёбу по противовоздушной защите. В то время отец часто приносил домой плакаты и диафильмы ОСОАВИАХИМА о немецкой военной технике, в том числе авиации. Эти «фильмы» я показывал своим приятелям по дому. Было интересно, и я навсегда запомнил название самолётов и их силуэты.

   21 июня в субботу приехал из города отец и объявил, что сегодня в ночь пойдём на реку Сестру ловить раков. На реке я сидел у костра и дремал. Ночь была белая, рассвело рано, и когда небо пожелтело в лучах солнца, над горизонтом вдруг появились знакомые силуэты «Юнкерсов», летевших над заливом в сторону Кронштадта. Я обратил внимание отца, но он сказал, что это вздор, и отругал меня.

   Домой мы вернулись с раками около 8 часов. Было 22 июня 1941 года. Я, как обычно, направился к военным. Через несколько минут мне было известно, что началась война, что бомбили Севастополь, Киев, Минск и другие города. Мой рассказ об этом поверг отца в шок, и он сказал, что пойдёт и разберётся с этим сержантом за дезинформацию. Меня в землянку не пустили. Через пять минут отец вышел и направился на станцию. Вернулся после 12 часов и вскоре уехал в Ленинград. Через несколько дней я застал землянку опустевшей. Прожекторы и звукоулавливатели тоже увезли. В конце июня мы вернулись в город.

   Так для меня началась в Ленинграде война на рассвете 22 июня. И сейчас мало кто знает, что была попытка бомбить Ленинград в то солнечное утро. Но «Юнкерсы» повернули назад, так как к их встрече, очевидно, готовились заранее, как могли – ведь граница была рядом. А потом была блокада.

   Тем красноармейцам сейчас было бы по 80 лет. А вдруг кто-то из них жив и помнит Карельский перешеек и мальчишку с велосипедом весной 41-го?

Германо-советские научные связи Петер Буссемер


   Петер Буссимер родился в военном 1942 году в Гере, Тюрингия. В 1965 году завершил обучение на физическом факультете Иенского университета, где преподавал и работал как научный, позже старший научный сотрудник в исследовательских программа. Защитил диссертации на степень доктора наук в 1971 году и хабилитированного доктора в 1982 году Многочисленные публикации в области физики твердого тела и оптики, сотрудничество в исследовательских проектах компании Карл Цейс в Иене. Многолетние совместные работы с советскими учеными, частые научные командировки в Советский Союз. Чтение лекций в качестве приглашенного профессора в Московском университете им. Ломоносова и в Праге. Куратор и издатель книг к выставкам, популяризирующим естественные науки, например о ПТР в Тюрингии. Статьи о германо-советских научных связях.


   Я родился в военном 1942 году в Гере в Тюрингии, когда уже шла полномасштабная война на территории Советского Союза. Мой отец был призван в армию и погиб в августе того же года во время немецкого летнего наступления на Кубани под Григориполиской в Ставропольском крае. В июне 1990 года я посетил эти места, где старожилы еще помнят об ожесточенных сражениях за речную переправу. После некоторого первого отчуждения жители были приветливы, тем более что я умел говорить по-русски. На противоположном берегу Кубани стоит памятник сотням погибших советских солдат, в основном курсантов.


   Автор у здания МГУ, ноябрь 2013 года


   В рамках моей профессиональной деятельности в качестве физика, работая преимущественно в областях оптики и физики твердых тел, я тем не менее часто соприкасался и с вопросами ядерной физики и ядерной энергии и познакомился с несколькими знаменитыми учеными, которые работали после 1945 года в советском проекте ядерного оружия. Из-за режима секретности подробности этого проекта я узнал лишь после открытия архивов в 1990 году, так что мое описание исходит как из знаний того времени, так и из сегодняшних сведений. Это особенно касается впечатлений и знаний, которые я собрал во время моих многочисленных учебных и рабочих поездок с 1970 года вплоть до сегодняшнего дня в Советском Союзе или уже в России, преимущественно в Московском университете им. Ломоносова (МГУ).

   Первое упоминание об уране и первая встреча с урановым предприятием «Висмут» у меня, одиннадцатилетнего мальчика, произошла 17 июня 1953 года. Это спорная дата вскоре после смерти Сталина в истории ГДР, которую, с одной стороны, превозносят с ликованием как «восстание рабочих», с другой стороны, снижают до «контрреволюции». На самом же деле, пожалуй, есть то и другое. В этот день, узнав о беспорядках в Гере по родительскому радио (мы слушали в большинстве случаев «вражескую радиостанцию» РИАС из Западного Берлина), я отправился под вечер с друзьями из любопытства и жажды приключений на разведку в центр города. Но далеко по нашей пешеходной дорожке мы не прошли. Уже на Плауенштрассе мы были задержаны советскими солдатами с автоматами, которые с криками «давай-давай» предложили нам вернуться. На следующий день рассказывали о висмутянах, которые как будто с их самосвалами атаковали тюрьму. Как следует из отчета полиции, около 60 водителей из гаража «Висмута» выехали из Катцендорфа около Роннебурга в Геру, где они вместе с молодежью атаковали полицейские участки и разграбили Дом молодежи. Они были разогнаны советскими танками, после того как шеф армейского гарнизона в Гере полковник Ачурин приказом № 1 ввел в городе чрезвычайное положение.

   В отличие от этих событий в Гере 17 июня в горных выработках в Рудных горах был совершенно обычным рабочим днем «Висмута», без забастовок, и речь там шла об осуществлении плана и связанной с ним довольно высокой зарплатой горняков. Вернер Бройниг ярко изображает эти события в своем романе «Руммельплатц». Этот роман 1965 года был, к сожалению, запрещен во времена ГДР и смог появиться лишь в 2007 году, спустя много времени после смерти автора, который спился и умер в 1976 году в Халле.

   В пятом классе с 1952 года у нас были обязательные уроки русского языка, которые немного давали для разговорной речи из-за отсутствия хороших преподавателей. К тому же добавлялась антипатия многих родителей к этому действительно трудному языку «завоевателей», которая распространялась и на их детей, так что те еще и гордились своими плохими отметками. В противоположность этому 25 годами позже у моих обоих сыновей положение было лучше. Они оба посещали с третьего класса т. н. классы И, т. е. классы с углубленным изучением русского языка, где преподавали носители языка.


   Гимназия: эйфория мирного атома

   Мое время в гимназии (тогдашняя расширенная средняя школа) с 1956 по 1960 год в Гере попало на период больших перемен после XX съезда КПСС и десталинизации, когда Никита Хрущёв провозгласил лозунг догнать и перегнать США в самых важных отраслях сельскохозяйственного и промышленного производства в исторически короткий срок. Вальтер Ульбрихт объявил в 1958 году похожую цель для ГДР – до 1961 года достичь и превзойти уровень потребления в расчете на душу населения по всем важным продуктам и предметам потребления в Западной Германии, чтобы доказать превосходство социалистического общественного устройства.

   Эти большие перемены касались также мирного использования ядерной энергии. В нашем учебнике физики для средней школы 1960 года можно было видеть рисунки и эскизы первых советских атомных электростанций (АЭС), графитовый реактор с обогащенным ураном-255 производительностью 5 МВт. Интересно, что уже там указывают на высокие издержки при строительстве начатой в 1958 году большой атомной электростанции мощностью 100 МВт, позднее 600 МВт. Поэтому в Советском Союзе в связи с наличием богатых запасов нефти и угля была сделана ставка главным образом на обычные тепловые электростанции. «В современном положении самое эффективное оружие против опасностей атомной войны – это тот факт, что Советский Союз также владеет ядерным оружием. Он своевременно осознал, какую опасность ядерное оружие в руках империалистов несет для человечества. Так как Советский Союз, кроме того, владеет межконтинентальными баллистическими ракетами и может достигать ими в любое время любого места на Земле, у него есть действительное превосходство в области атомного оружия». В качестве западных борцов за мир и прогресс называются Фредерик и Ирэна Жолио-Кюри. Фредерик Жолио был председателем основанного в 1949 году Всемирного совета мира и инициатором Стокгольмского воззвания за уничтожение атомной бомбы.

   В нашей гимназии физик с ученой степенью, будучи руководителем выставки в соседнем городском музее для популяризации ядерной энергии, искал заинтересованных учеников, и я был одним из них. Это было мое первое знакомство в 1958/59 годах с прославленной ядерной физикой. Счетчиком Гейгера я измерял пилотские часы моего отчима, которыми он, будучи летчиком, пользовался во время войны, и радовался сильному тиканью счетчика. О хранилище полония в соседнем Роннебурге, где Карл-Фридрих Вайсс производил эти флуоресцирующие материалы, ни мой отец, ни я ничего не слышали.

   Каким бы значительным ни было мнимое или настоящее превосходство советской науки в естественнонаучной области, глубокая тень падала на все это. На уроках биологии в 1958 году как раз происходило изменение парадигм, когда догмы Лысенко о наследовании приобретенных качеств медленно сменялись современной генетикой с законами Менделя и ДНК как носителем наследственности, что еще не проникло в наши учебники по биологии и ставило преподавателей перед изрядными проблемами. Для нас, учеников, вообще интересным был уже сам тот факт, что в Советском Союзе проходила серьезная научная дискуссия, которая не сочеталась с догмами марксизма-ленинизма. Мы лишь позже узнали о катастрофических последствиях доктрин Лысенко на советское сельское хозяйство.

   В противоположность Рудным горам, где уже в 1946 году в Шлеме и Иоганнгеоргенштадте были добыты первые тонны немецкого урана, в Восточной Тюрингии «Висмут» начал свою деятельность на 3 года позже с разработок открытым способом в Трюнциге-Катцендорфе, а с 1950 года – с разведки и глубоких шахт в Лихтенберге и Шмирхау. Последние деревни были уже ближе к моему родному городу Гера, откуда мы ездили в середине 1950-х годов со школьным классом на велосипедах из Геры через Гессенталь в Роннебург, чтобы приветствовать Гонку мира. Международная Гонка мира между Варшавой, Прагой и Берлином была в то время большим событием, привлекавшим массу публики непосредственно на шоссе как на Тур де Франс. К огромному сожалению нашего классного руководителя, на пути обратно в Геру мы подражали велосипедистам Гонки мира и только в Гере дождались его, безнадежно отставшего.

   Романтичный Гессенталь, популярная цель прогулок жителей Геры с возможностями посещения ряда мельниц, исчез, к сожалению, в начале 1960-х годов под оползнем гессентальского террикона более чем на 4:0 лет, что привело также к перенесению железнодорожной линии Гера – Роннебург. Это невозможно было больше скрывать. 24 октября 1965 года можно было прочитать следующее сообщение телеграфного агентства АДН под заголовком «Оползень отвала в Гессене» в газете «Фольксвахт»: «По до сих пор не выясненным причинам часть вскрышного отвала пришла в движение в субботу поблизости от поселка Гессен. Вследствие этого прервалось движение по дороге между Гессеном и Роннебургом. В бедствие было вовлечено гессенское кладбище и электропровода. Люди не пострадали. Три жилых дома и усадьба, расположенные поблизости от террикона, были расселены из соображений безопасности».

   После окончания отработки урана в 1991 году этот высококонтаминированный отвал (уран извлекался из добытой горной породы с помощью серной кислоты и кислых рудничных вод) был перемещен в карьер Лихтенберг. Теперь Гессенталь после выставки БУГА-2007 вновь используется туристами и велосипедистами как часть нового ландшафта.


   Студенческое время в Йене

   Во времена моего изучения физики в Йенском университете им. Фридриха Шиллера с 1960 года каждый год ранней осенью организовывалась помощь в уборке урожая. Мы, студенты, должны были помогать крестьянам сельскохозяйственного производственного кооператива в уборке урожая картофеля, который собирали тогда еще вручную. Обычно нас использовали в Мекленбурге, но в сентябре 1961 года, вскоре после строительства 15 августа стены между Западной и Восточной Германией, мы работали в нескольких деревнях к югу от Геры, между Бергой и Вюншендорфом. Они находились на границе с участками «Висмута»: в Лихтенберге разрабатывался карьер, в Ройсте возникали первые терриконы, а в Трюнциге-Катцендорфе отработка открытым способом была уже закончена.

   Писатель Лутц Зайлер, родившийся в 1963 году в Гере и со временем получивший многочисленные премии за литературные произведения, пишет в своем лирическом сборнике «Урановая смолка» (2000) об «усталых деревнях» его детства. Титульное стихотворение рассказывает об его отце, висмутовском горняке:

Он восходил на терриконы,
познал и шахты, бульдозер, воду, водку,
спускался вниз, хозяин очистных работ.
Мы слышали, как тикают часы,
это сердце счетчика Гейгера.

   С закатом ГДР исчезли «официальные» воспоминания о таких важных вспомогательных работах для обеспечения питанием населения, хотя в них принимали участие целые поколения студентов, и при этом наряду с тяжелой, необычной физической работой на полях создавался коллектив и находилось время для общения. При направлении на уборку урожая доцент обращался преимущественно к студентам мужского пола, ведь они могут позаботиться прежде всего о крестьянках, чтобы привлечь их в сельскохозяйственный кооператив, – и аудитория отвечала аплодисментами и радостным согласием.

   В Московском университете им. Ломоносова я познакомился в 2009 году с различием в соблюдении традиций. Там перед зданием физического факультета был открыт памятник, напоминающий о заслугах студенческих строительных бригад, которые действовали начиная с 1950-х годов по всему СССР от Сахалина до Архангельска на стройплощадках, например, при реставрации Соловецкого монастыря, культурного наследия ЮНЕСКО на Белом море.


   Макс Штеенбек

   Во время моей учебы я в первый раз в 1963 году встретил ученого-физика Макса Штеенбека (1904–1981), о котором было известно, что он как «атомщик» сотрудничал в советском атомном проекте. В это время техническое использование ядерной энергии испытывало в ГДР первый кризис. Инвестиции в запланированную АЭС и исследовательские учреждения были сокращены, факультет ядерной техники в Дрезденском Техническом университете в 1962 году был закрыт, так что некоторые из этих студентов сидели вместе с нами в аудитории. После возвращения в середине 1950-х годов из СССР Макс Штеенбек как председатель Научного совета мирного использования атомной энергии отвечал за планирование сооружаемой АЭС. С 1965 года он был председателем комитета по науке ГДР.

   В Иене он получил персональный ординариат по физике плазмы. Как член Берлинской Академии наук, впоследствии Академии наук ГДР, он принял руководство Институтом магнитных материалов в Иене после того, как его основатель и директор Мартин Керстен перебрался в Западную Германию. Штеенбек считался выдающимся специалистом, изобретшим перед войной в фирме «Сименс» в Берлине первый функционирующий «ускоритель электронов» – бетатрон и только из-за начавшейся войны не получил Нобелевскую премию. Я слушал у него факультативную лекцию «Внедрение в физику плазмы», в которой он ясно и понятно в свободной манере излагал свой предмет, выбирая слова всегда осторожно, почти слишком медленно – впечатляющая личность.

   Он принимал участие также и в жизни студентов, посещая, например, традиционные балы физиков в столовой, которые организовывались студентами четвертого курса. В капустниках критиковались профессора и ассистенты, а также и политические события. Бал физиков 1956 года происходил непосредственно после событий в Венгрии в октябре и пародировал довольно открыто политическую ситуацию в ГДР. Некоторые из основных актеров опасались даже ареста из-за критики Государственной безопасности и обратились в поисках помощи к Штеенбеку. В длительных переговорах он пытался убедить их, следуя собственному примеру, в том, что они честно участвуют в сооружении социализма. Благодаря его контактам с министерствами государственной безопасности и высшей школы в Берлине ему сначала удалось предотвратить запланированные аресты. Тем не менее в рамках широкой акции государственной безопасности в 1958 году некоторые студенты были осуждены на многолетнее заключение.

   В подготовке нашего бала физиков осенью 1963 года у меня была возможность короткой беседы с Штеенбеком, который проявил заинтересованность состоянием подготовки и заплатил за врученные почетные билеты для профессоров с дополнительным пожертвованием в размере 100 марок.

   В своем академическом институте Штеенбек установил по-настоящему прогрессивный руководящий стиль – вместо директора было правление из 3 сотрудников, поочередно председательствовавших. Также и рабочая атмосфера в институте считалась очень открытой и творческой. Регулярно проходили дискуссии, в которых сотрудники могли затрагивать самые щекотливые политические вопросы. Так, советский ученый спросил Штеенбека, который, пожалуй, слишком патетически превозносил преимущества социализма, как высока его зарплата. Штеенбек ответил правдиво: примерно 15 000 марок (тогдашняя очень высокая зарплата, чтобы удерживать ученых в ГДР при открытой границе в Берлине), на что советский коллега ответил, что теперь он верит его социалистическим убеждениям.

   О пребывании Штеенбека в Советском Союзе с 1945 по 1955 год ходили тогда только слухи. Только в его воспоминаниях «Импульсы и действия», вышедших в 1977 году в Берлинском национальном издательстве, можно было узнать об этом более точно, то есть задолго до 1990 года, когда в Германии появились мемуары большинства немецких «приглашенных» ученых, а также открылись советские архивы. Штеенбек попал в апреле 1945 года в Берлине в советский плен и совершенно ослаб, когда Лев Андреевич Арцимович (1909–1973), ответственное лицо по разделению изотопов в «Атомном проекте», смог его освободить для сотрудничества. В течение первых двух лет он работал в Сухуми на Черном море над методом «разделительных сопел» для обогащения урана-235, который тем не менее не нашел применения. Он был более успешен с принципом газовой центрифуги, реализовав его с 1952 по 1954 год на Ленинградском Кировском заводе, после чего этот принцип стал самым важным методом по разделению изотопов в Советском Союзе. На Западе эта техника газовых ультрацентрифуг была запатентована его прежним сотрудником Хансом Циппе и была коммерчески успешной. Она, вероятно, используется для атомной программы Ирана.

   Своей книге «Импульсы и действия» Макс Штеенбек предпосылает цитату Ленина: «Никогда нельзя забывать, что инженер никогда не придет к признанию коммунизма, как нелегальный пропагандист или литератор, а только по рабочим результатам своей науки». Книга впечатляюще описывает этот «путь развития неполитического только-физика из бюргерского мирка благодаря убедительной силе воздействия фактов к социалистически ангажированному ученому. В 1966 году Штеенбек стал иностранным членом Академии наук СССР, в 1972 году он получил от Академии наук медаль Ломоносова в золоте. Будучи специалистом по магнитогидродинамике, он указал в меморандуме, посланном в советскую Академию наук в 1971 году, на опасность ядерных реакторов на быстрых нейтронах, которые могут встретиться при самовозбуждении магнитных полей в больших жидкометаллических циркуляционных системах.


   Роберт Депель

   Следующего физика, который принимал участие в советском атомном проекте, я встретил во время моей работы ассистентом в 1965/66 годах в институте физики Ильменауского университета в Тюрингском лесу. Роберт Дёпель (1895–1982) был известен тогда только тем, что он был сотрудником знаменитого Вернера Гейзенберга в Лейпцигском университете, который был ключевым умом немецкого проекта атомных бомб во время войны. При бомбардировке союзниками Лейпцига в апреле 1945 года его жена, участвовавшая в работах Физического института, погибла. Поэтому он скрылся в мае 1945 года от вошедших в Лейпциг американцев и решился на сотрудничество с Советским Союзом.

   Во время моей работы в Ильменау он уже был на почетной пенсии, работал тем не менее еще регулярно в институте, где удивлялись «старику». Его ассистенты рассказывали о длящихся часами «экзаменах», когда Дёпель беседовал с ними иногда до позднего вечера не только о специальности, но и о политике, религии и его переживаниях в Советском Союзе. «Старик» был еще в хорошей физической форме, беседы проводились стоя, и молодые ассистенты были рады, если имели возможность прислониться к стене. Тем не менее он был довольно огорчен своим положением в маленьком, почти сельском Ильменау и коллегами: «Здесь собрали соответствующее число ученых среднего возраста из промышленности, которые знали институт или университет только по аудитории, практике и экзаменаторской и у которых было, однако, очень небольшое понимание того, что нужно делать, чтобы наполнить вновь основанную организацию с научными целями научным духом».

   После возвращения из Советского Союза он получил в 1957 году кафедру экспериментальной физики в Электротехническом институте Ильменау, впоследствии Технический университет, и должен был создать там институт прикладной физики, что вскоре оказалось, однако, пустым обещанием. Он, очевидно, пал жертвой уже упомянутых сокращений научных инвестиций в начале 1960-х годов. После его ухода на пенсию в 1962 году он продолжал свои более ранние исследования по газовым разрядам, финансировавшимся им теперь в частном порядке. Он совершенно поссорился с партийным руководством университета, так как сильно критиковал ректора из-за невыполненных обещаний. Его неоднократные встречи с Гейзенбергом в Веймаре и Ильменау создали ему ауру, пожалуй, самого значительного ученого Ильменауского Технического университета. Его международная известность связана с работами 1938 года в Лейпцигском университете, где он весной 1942 года впервые получил в спроектированной Гейзенбергом т. н. «урановой машине» размножение нейтронов, еще до Энрико Ферми в США (в конце июля 1942 года). Тем не менее превосходство немецких специалистов в области ядерной физики внезапно закончилось 23 июня 1942 года, когда установка Дёпеля сгорела, – это была первая ядерная катастрофа в истории.

   В Советском Союзе он работал лишь недолгое время над атомным проектом. В Воронежском университете он получил в 1952 году звание профессора по экспериментальной физике, там же он сочетался браком в 1954 году со своей второй женой Зинаидой, украинкой, с которой он приехал в 1957 году в Ильменау. Ее первый муж погиб на войне против немецкого вермахта. В течение последних лет он обращался к глобальным вопросам человечества, таким как пределы роста человечества, и разрабатывал собственную модель антропогенного потепления на Земле. Поэтому он энергично выступал за использование ядерной энергии и сравнивал ее противников с «непонятыми гениями, которые одновременно изобрели философский камень и вечный двигатель».


   Научные контакты с Советским Союзом

   В середине 1960-х годов я осознал пользу довольно трудного для нас, немцев, русского языка, который был обязателен начиная с пятого класса, а также в университете в течение первых двух лет, – в целом примерно 10 лет языкового образования. В каталоге «Новые книги» можно было заказывать русские книги по низким ценам и также по специальности как советских, так и западных авторов в русских переводах. Из-за общеизвестного валютного голода в ГДР западные книги были редки даже в библиотеках и часто не выдавались на дом. Кроме того, русские переводы были тщательно отредактированы экспертами и снабжены примечаниями и дополнениями, в отличие от многих сегодняшних изданий.

   Моя первая командировка вела меня в 1970 году в Московский университет им. Ломоносова (МГУ). Мои коллеги из лаборатории оптики в Иене поручили мне привезти от знакомого коллеги из ФИАН (Физический институт Академии наук) лазерные кристаллы. Такой «импорт в кармане жилета» не был чем-то необычным, он был скорее чем-то вроде взаимопомощи при обходе сложной бюрократии. К сожалению, я только частично смог выполнить заказ, так как оба длинных кристалла длиной примерно 70 см разбились в плотной толкотне во время часа пик в метро.

   С тех пор я бывал много раз в СССР преимущественно в Москве и знаю вследствие этого академическую общественность достаточно хорошо во всех ее изменениях от Брежнева через Горбачева вплоть до Путина. После 1990 года я узнал, что неоднократно встречал советских ученых, которые работали на «Атомный проект». О них я и хотел бы здесь вспомнить.


   Петр Капица

   В 1982–1983 годах я почти год был приглашенным ученым (стажером) в Институте спектроскопии АН СССР в Троицке, примерно в 40 км к югу от Москвы. Так как я жил в Москве в студенческом интернате, я ездил только дважды в неделю в институт, а остальное время использовал для посещения других институтов, в большинстве случаев обходя необходимые разрешения с помощью дружественных советских коллег. Одним из моих целевых объектов был знаменитый Институт физических проблем (ИФП) Академии наук. Он живописно расположен на обрывистом берегу Москвы-реки и был построен в 1935 году для Петра Леонидовича Капицы (1894–1984). Этот уже тогда знаменитый физик получил разрешение советских властей на длительную работу в Англии у Эрнеста Резерфорда, всемирно известного специалиста в области ядерной физики. В одно из его регулярных посещений родины Сталин, тем не менее, в 1934 году отказал ему в возвращении в Кембридж. Как возмещение за эту «золотую клетку» Капица получил упомянутый институт. За исследования в области физики низких температур при высоких магнитных полях (сверхпроводимость) он получил в 1978 году Нобелевскую премию по физике.

   О его сотрудничестве в проекте ядерного оружия до 1990 года ходило много слухов. Архивы показали, что он хотел работать на руководящей должности и предпочитал собственный советский путь изготовления атомной бомбы. Игорь Курчатов, руководитель общего проекта, не хотел идти ни на какой риск и остановился на американской модели плутониевой бомбы, которая уже была испытана при бомбардировке Нагасаки и документы которой передали НКВД «атомные шпионы», такие как Клаус Фукс. Поэтому Капица ушел из проекта без отрицательных последствий для него и института.

   Еженедельный семинар в ИФП, семинар Капицы, был знаменитым в Москве. Ведущие ученые Востока и Запада делали там доклады, и часто происходили серьезные обсуждения. Капица и в восьмидесятые годы следил за научными достижениями. Он ценился всеми не только из-за заслуг в области физики. В 1938 году в апогей сталинских репрессий и показательных процессов он заступился, рискуя своей международной репутацией, за будущего лауреата Нобелевской премии Льва Ландау, который был арестован как «немецкий шпион», и освободил его от Сталина и тюрьмы.

   На семинарах Капицы обсуждались также общие темы. Я вспоминаю, например, доклад о «нематериальных» феноменах, которые стали весьма популярны в конце 1980-х годов в Советском Союзе, но при обсуждении были отвергнуты, тем не менее, как псевдонаучные.

   Интересно, что Капица долгое время скептически относился к возможности практического использования деления ядра для выработки электроэнергии, так как издержки АЭС должны были превышать энергетическую прибыль (о проблемах конечного захоронения и утилизации отходов тогда еще не думали). Он считал самым важным экологическую проблему и видел энергоснабжение человечества в использовании ядерного синтеза, так как необходимое сырье, водород, находится в распоряжении неограниченно в отличие от ограниченных урановых месторождений для расщепления ядра. К сожалению, до сих пор надежды на ядерный синтез технически не осуществились.


   Семинар Гинзбурга

   Это был самый знаменитый физический семинар в Москве – семинар Виталия Лазаревича Гинзбурга (1916–2009) в ФИАН Академии наук СССР на проспекте Ленина. Этот всемирно известный институт, в котором лауреаты Нобелевской премии Н. Г. Басов и А. М. Прохоров изобрели лазер, был закрытым институтом, т. е. доступ был только с пропуском, заявки которого я хотел избежать из-за бюрократических проволочек. В интернате я познакомился в 1983 году с физиком из Азербайджана, который якобы знал доступ в ФИАН через дыру в заборе. К сожалению, кончилась эта попытка нашим спешным бегством от дежурного, который обнаружил нас. Во время перестройки и позже стало проще, знакомого с пропуском было достаточно, чтобы посетить этот вожделенный семинар, что я и делал неоднократно.

   Гинзбург был захватывающей личностью еврейского происхождения с универсальными знаниями. Он оставил фундаментальные результаты в самых различных областях теоретической физики. Когда он уже в пожилом возрасте получил Нобелевскую премию в 2003 году, то лаконично заметил: каждый может стать лауреатом Нобелевской премии, нужно быть только достаточно старым.

   Гинзбург играл важную роль при развитии советской водородной бомбы. После испытания первой советской атомной бомбы 29 августа 1949 года американская монополия атомных бомб была сломлена, но советская разведка знала от Клауса Фукса и других из Лос-Аламоса, что в США уже работают над еще более опасным оружием, «супербомбой», в которой используется слияние ядер водорода, тот самый ядерный синтез, который до сегодняшнего дня не удалось использовать для выработки электроэнергии. В ФИАН группа Игоря Тамма (1895–1971), лауреата Нобелевской премии 1958 года, работала над этой проблемой с 1948 года Андрей Сахаров (1921–1989), один из недавних сотрудников этого коллектива, нашел альтернативное решение американской модели Эдварда Теллера. Эта новая система называлась «слойка», то есть взрывной материал был расположен слоями. В. Л. Гинзбург был призван в 1948 году в группу Тамма и существенно помог идеей использовать синтез дейтерия- лития для успешного теста 12 августа 1953 года, опередив американцев.

   Гинзбургу это сотрудничество, возможно, спасло жизнь, как он пишет в своих воспоминаниях: «Меня спасла водородная бомба». Он в это время обвинялся в «преклонении перед зарубежной наукой и космополитизме». Развернутая кампания под руководством Юрия Жданова была особенно направлена против евреев и против теории относительности Эйнштейна. Для Сталина, тем не менее, бомба имела наивысший приоритет, поэтому он позволял специалистам в области ядерной физики спокойно продолжать исследования – в противоположность биологам, где псевдоученый Лысенко смог победить генетиков, что нанесло значительный ущерб советскому сельскому хозяйству


   Московский университет им. Ломоносова

   «Ядерный щит» был важным заданием после войны также и для ученых МГУ. Физический факультет в 1930-е годы подвергся тяжелым репрессиям: декан факультета Борис Гессен в результате ложных обвинений был расстрелян в 1938 году Так как влияние догматических сил усиливалось, лучшие физики, как И. Тамм и другие, покинули университет и ушли к Академию наук, в большинстве случаев в ФИАН, где они могли работать свободнее от идеологии.

   Тем не менее этот «ядерный щит» автоматически не функционировал. Документы «Атомного проекта» вскрывают серьезную борьбу между «консервативными» и «современными» учеными. Знаменитые академики А. Ф. Иоффе и П. Л. Капица выражали в письме В. М. Молотову от 11 июля 1944 года большую тревогу по поводу устаревшего обучения физике в МГУ, в частности, против псевдонаучных тенденций (лженауки), которые поддерживались 1-м секретарем партийного руководства МГУ. Даже студенты физического факультета требовали проведения мероприятий для повышения научного уровня: осенью 1953 года 4-й конгресс комсомола факультета послал соответствующее письмо в ЦК КПСС. Вопреки сильному сопротивлению партийного комитета МГУ была назначена комиссия под руководством В. А. Малышева, которая начала улучшение образования в августе 1954 года.


   В. С. Фурсов в Германии, 1945 год


   Эти студенческие протесты – тогда, а также еще и сегодня почти неизвестные – отражали политические изменения в Советском Союзе после смерти Сталина в марте 1955 года и ареста шефа КГБ Берии в конце июня 1955 года как «социальное эхо атомного проекта».

   В рамках этих событий был назначен новый декан физического факультета Василий Степанович Фурсов (1910–1998), с которым я познакомился в 1980-е годы. Он закончил в 1951 году МГУ и работал там до 1941 года как физик-теоретик. После участия в войне в рядах Красной Армии он работал с 1944 по 1954 год в лаборатории Курчатова № 2 в Атомном проекте, в конце концов, как его заместитель. С сентября по ноябрь 1945 года он был назначен экспертом в звании майора Красной Армии в советской оккупационной зоне в Восточной Германии, чтобы изучить состояние немецких исследований по созданию атомной бомбы.


   Книга В. С. Фурсова «Уран-графитовые ядерные реакторы» на немецком языке


   В комбинате № 817 В. С. Фурсов руководил строительством первого промышленного уран-графитового реактора. Книга «Уран-графитовый реактор» появилась также в немецком переводе в лейпцигском издательстве Urania в 1956 году. В июле 1955 года он сделал доклад в Академии наук СССР о мирном использовании атомной энергии («мирный атом»). Это было первое открытое заседание об этом с сообщением в «Правде» от 22 июня 1955 года – до тех пор строго оберегаемая государственная тайна. 2 июля «Правда» сообщила более подробно о советских ядерных реакторах.

   Когда я был в Москве, мой друг Владимир Ржевский рассказал мне эпизод о студенте физического факультета, который шел босиком по Красной площади перед Кремлем. Студенту угрожало тяжелое наказание, но декан Фурсов просто уладил дело, поручив профсоюзному руководству, чтобы они выдали деньги на пару ботинок студенту


   Поэзия радия

   После Октябрьской революции в Советском Союзе с его безусловной верой в прогресс стали модными составные имена, отражавшие дух времени, такие как Владлен (сокращение от Владимира Ленина), например, директора института КАИ в Троицке, моем месте работы, звали Марлен (Маркс-Ленин). Лауреата Нобелевской премии по физике 2000 года, русского ученого Алферова (1930 года рождения), зовут Жорес, по имени руководителя французских социалистов Жана Жореса. Его брата назвали Марксом в честь Карла Маркса. Сыновей называли также по химическому элементу Радием. Мне хотелось бы начать с этого «поэтического» и скорее веселого вступления о радии, чтобы продолжить об уране и о трагических последствиях его использования.

   Впервые саксонские и богемские горняки должны были столкнуться с ураном при добыче серебра в Рудных горах, главным образом в Санкт-Иоахимстале, сегодняшнем Яхимове. Это неоднократно описано в литературе.


   Менее известно, что Иоганн Вольфганг фон Гете, который часто лечился на западнобогемских курортах, подарил в 1806 году в Карлсбаде (Карловы Вары) русскому поверенному в делах в Германии Генриху фон Штруфе (1772–1851) для его обширной коллекции минералы из Вольфсберга около Мариенбада (Марианские Лазни). Часть этой коллекции находится в музее Ферсмана РАН в Москве.


   Александр Ферсман (1883–1945), один из основателей геохимии, учился в университете Гейдельберга с 1907 по 1909 год. Там, в Химическом институте университета Эрих Эблер (1880–1922) изобрел процесс более дешевого выделения радия. Поэтому найденные в 1908 году в Тюя-Муюне урановые руды должны были отправиться осенью 1914 года в Гейдельберг для переработки. В июле 1914 года они уже находились в Петербурге, ожидая транспортировки, но начавшаяся Первая мировая война в начале августа 1914 года внезапно прервала этот преисполненный надежд проект немецко-русского сотрудничества в области радиоактивности.


   Драма урана

   «Мирно-поэтический» характер радия превратился внезапно в «воинственно-драматический», когда в конце 1938 года в Берлине Отто Хан и Фриц Штрассманн обнаружили расщепление ядра. Уже в начале 1939 года обсуждались военные возможности цепных ядерных реакций, основанные на расщеплении изотопа урана и-235. Во всех крупных странах работали над «проектом атомных бомб» – в Германии, США, Англии, Франции, СССР и в Японии.


   Лауреат Нобелевской премии Клаус фон Клицинг на выставке «От эталона метра к атомным часам» в Тюрингии, август 2012 года


   Во время 2-й мировой войны это коснулось также и маленького Роннебурга, уже не бывшего радиевым курортом, так как он был окончательно закрыт в 1935 году. Туда летом 1943 года из Шарлоттенбурга было перенесено знаменитое Физико-техническое имперское ведомство (ПТР), основанное в 1887 году Германом Гельмгольцем в Берлине, чтобы укрыться от бомбардировок столицы союзниками. С моим коллегой профессором Юргеном Мюллером я был куратором представительной выставки «От эталона метра к атомным часам. Вайда ставит масштабы» с марта по ноябрь 2012 года в Вайде, где находилось перемещенное основное помещение Физико-технического ведомства. К этой выставке в Брауншвейге появилась соответствующая книга: «ПТР в Тюрингии», в сообщениях Физико-технического федерального ведомства (ПТБ) № 1 (2013).


   Профессор Корнелиус Вайсс с докладом на симпозиуме в Роннебурге, октябрь 2012 года


   Основная часть ПТР находилась в Вайде, но места в этом восточнотюрингском маленьком городке было недостаточно. Поэтому отделение V атомной физики и физической химии разместилось в Роннебурге. Симпозиум 10 октября 2012 года был посвящен этим событиям, причем выступали также и свидетели этих событий. Первым лицом симпозиума был профессор доктор Корнелиус Вайсс, ставший ректором Лейпцигского университета после объединения Германии в 1990 году, отец которого доктор Карл-Фридрих Вайсс был руководителем отделения V ПТР в Роннебурге.

   Корнелиус Вайсс, тогда двенадцатилетний мальчик, вспоминает в своей книге «Трещины во времени» о полониевом цехе его отца – превращенном в химическую лабораторию курзале. В апреле 1945 года 21,8 г радия стоимостью примерно 2 млн долларов были сначала помещены в одной из штолен около Роннебурга и позже закопаны Карлом-Фридрихом Вайссом в баварском курорте Тётц с тем, чтобы они не попали в советские руки. Вайсс с приключениями вернулся в Роннебург, когда уже наступил конец войны и туда зашли не советские, а американские войска. После допросов офицерами тайной полиции США он привел их к тайнику в курорте Тётц и выкопал радий. «Поэзия радия» закончилась, так он был вывезен в США и использован в проекте Манхэттен для атомного оружия.

   Фридрих Гоутерманс (1903–1966), один из самых привлекательных ученых, прибыл в Роннебург в 194А году из Берлина. Его драматический жизненный путь между Востоком и Западом отражает перелом в европейской истории в середине XX столетия, который побудил меня провести собственные расследования, так как они тесно связаны с немецко-советскими научными отношениями в 1930-е годы.

   С 1919 по 1921 год Гоутерманс посещал «свободную школьную общину» в отдаленном маленьком местечке Викерсдорф в Тюрингском лесу – реформаторский педагогический интернат с либеральным воспитанием, образец для других гимназий Германии. Здания школы сохранились, хотя учреждение закрылось в 1991 году.

   С 1935 по 1937 год Гоутерманс как коммунистический немецкий эмигрант работал в Харькове в Украинском Физическо-техническом институте (УФТИ) с директором Александром Лейпунским. В советском атомном проекте он стал позже лабораторией № 1. Гоутерманс сотрудничал с различными советскими учеными, в том числе с Игорем Курчатовым, который руководил тогда знаменитой лабораторией № 2 в Москве. Почти исторический казус, что он интенсивно исследовал там качества висмута под обстрелами нейтронов – элемент, которым спустя 10 лет назовут советско-германское урановое предприятие.

   Александр Лейпунский после войны был ответственным за программу ядерного реактора на быстрых нейтронах. Я занялся биографией его сестры, Доры Лейпунской, о которой более подробно в статье.В атомной программе СССР она работала над изготовлением плутония.

   Фридрих Гоутерманс был арестован в 1937 году НКВД как «немецкий шпион», подвергся пыткам на допросах. После заступничества ведущих ученых, таких как Нильс Бор, он после подписания в августе 1939 года пакта о ненападении с гитлеровской Германией был доставлен в 1940 году в Германию и там снова арестован уже как коммунист. Убежденные противники национал-социалистического режима смогли найти ему место в частной исследовательской лаборатории Манфреда фон Арденне (работал после 1945 года в Сухуми в советском атомном проекте над разделением изотопов), где он занимался ядерными цепными реакциями и предложил плутоний как способный к расщеплению материал. При этом, очевидно, пригодились его данные во время пребывания в УФТИ в Харькове.

   При посещении этого института в сентябре 2012 года я смог видеть еще здание с квартирой Гоутерманса, которое находится сегодня вне все еще закрытого института. Однако ранее такой знаменитый УФТИ, в котором в 1930-е годы были сделаны значительные открытия, находится в достойном сожаления состоянии с несколькими пустыми и разрушенными зданиями – он слишком плохо финансируется украинской Академией наук.

   Один свидетель в Роннебурге мне сообщил, как он десятилетним мальчиком встретил знаменитого Гоутерманса на вокзале и видел, как тот в конце войны в 1945 году в отчаянии подбирал за неимением табака окурки, так как ученый был страстным курильщиком. Он жил со своей второй женой в маленькой квартире в Роннебурге. Дом еще сохранился. Его сын Питер родился в 1944 году в Гере.

   При подготовке упомянутой выставки ПТР в Тюрингии я наткнулся на интересный, до сих пор неизвестный случай нашего общего прошлого. В сообщениях ПТБ я описал его: «Мария Ф. Романова – немецко-советские научные отношения до и после войны» и в расширенной английской версии. Мария Романова работала после Октябрьской революции в Ленинградском оптическим институте под руководством Дмитрия Рождественского и была командирована в 1920-е годы в ПТР в Берлин для работы там над оптическим определением метра как единица длины. Там она познакомилась с Августом Веттауером, который занимался аэрофотоснимками и прибыл в 1943 году в Вайду. После конца войны оба встретились там снова, где Мария Романова как советский офицер инспектировала немецкие лаборатории. Она выступила в защиту Августа Веттауера, так что он смог продолжить работу в университете Йены. Дочь Веттауера, в то время еще девочка, до сих пор благодарна госпоже Романовой за эту помощь.


   Послесловие

   После атомных катастроф в Чернобыле в 1986 году и в Фукусиме в 2011 году неограниченная вера в прогресс с атомной энергией абсолютно непонятна нам сегодня. Но мы не должны забывать, что вопрос, какую роль будут играть атомные электростанции в энергоснабжении будущего, остается открытым. Лауреат Нобелевской премии по физике Роберт Б. Лафлин пишет: «Мир будущего не будет свободен от атомной энергии, хотя не ясно и зависит от будущих событий, какую долю займет энергия атома». Даже в многострадальной Японии большинство реакторов должны снова войти в ближайшее время в сеть. Великобритания даже получает за запланированный реактор в Хинкли-Пойнт субсидии в двузначной миллиардной сумме от Европейского сообщества. С точки зрения многих британцев, атомная энергия вносит важный вклад в охрану климата, что представляет явную противоположность преобладающему мнению в Германии с ее предполагаемым выходом из ядерной энергии до 2025 года.

   Если с высоты сегодняшних знаний оглянуться на послевоенную историю, то выяснится, как знаменитая формула Эйнштейна E = mc2, реализованная при расщеплении ядра, повлияла на нашу жизнь. Борьба

   Советского Союза за атомное равновесие с США была мотором для развития научных и технических проектов в «Атомном проекте» и вне его. Уже вскоре после атомных бомбардировок на Хиросиму и Нагасаки в США в августе 1945 года началось стратегическое планирование использования этого оружия против прежнего союзника Советского Союза. Разумеется, тогда еще американские запасы атомных бомб были слишком малы: в 1946 году США создали 9 бомб, в 1947 году – 13 и в 1948 году – 5619. Даже знаменитый математик Джон фон Нейман, один из изобретателей современного компьютера, рекомендовал американскому правительству первыми использовать ядерное оружие против СССР.

   Необходимое сотрудничество между советскими и немецкими горняками воплотилось в работе СГАО «Висмут», похожее сотрудничество имелось также в науке и между университетами. После конца ГДР и объединения с ФРГ в 1990 году большая часть этих продолжительных отношений прекратилась – лишь немного восточных немцев вопреки пятилетнему, вплоть до десятилетнего, обучению русскому языку владеют им.

   Но от истории не уйдешь. В Государственном историческом музее Москвы и в Новом музее Берлина происходила в 2012/2013 гг. большая выставка «Русские и немцы. 1000 лет искусства, истории и культуры» под покровительством президентов Владимира Путина и Иоахима Гаука. При этом речь не шла преимущественно об истории государственных отношений наших стран, а больше о людях – русских и немцах.

   Одна статья в каталоге несет заголовок: «Упущенная дружба. К советскому присутствию в общественной жизни Советской оккупационной зоны и ГДР». Там указывается, что в 1988 году в Обществе немецко-советской дружбы было 69 млн членов, хотя, может быть, только на бумаге, чтобы подтвердить минимум «общественной активности». К сожалению, там не упоминается СГАО «Висмут», где такая дружба была не только на бумаге, а вытекала просто из ежедневной общей работы на поверхности и под землей.

   Девиз официального немецкого Года в России и Года России в Германии в 2012/2013 годах звучал: «Германия и Россия – вместе строить будущее». Пусть этот девиз останется и для ровесников – воспоминания о совместном общем прошлом должны стать импульсом для общего будущего модернизированного немецко-русского партнерства согласно русско-европейским отношениям и вопреки всем краткосрочным отступлениям. Холодная война должна остаться в прошлом, и «руда для мира» должна поддерживать баланс сил между Западом и Востоком как основу стабильного мирного порядка в Европе и мире.

Обнинское – детство и юность в изоляции Клеменс Вайсс


   Клеменс Вайсс родился в 1955 году в Берлине. Пережил в детстве бомбардировки Берлина, эвакуацию и голод. Его детство и юность прошли на закрытых объектах СССР в Обнинском и Сухуми, где его отец известный физик-ядерщик, работал над советским атомным проектом. После возвращения на родину получил в Лейпциге медицинское образование и докторскую степень. Завершил профессиональную карьеру в 2000 году должностью главного врача хирургического отделения. В 2002–2006 годах занимал должность уполномоченного по правам человека Саксонской земельной врачебной палаты. Сопровождал гуманитарные транспорты в Белоруссию и на Украину.


   Пролог

   Некий мужчина появился в конце 1945 года в нашей семье, которая жила, а лучше сказать ютилась с августа в Роннебурге (Тюрингия) в офисных помещениях покинутой ниточной фабрики. Его звали Качкачян. Его действительно звали так. Однако отец называл его всегда «Кэч эс кэч кэн», причем мне было не ясно, обычный ли это английский язык или американский. Во всяком случае, это имя обозначало, видимо, американскую борьбу, в которой позволены все приемы. В данном случае это было прямое попадание в цель, так как этот армянский офицер Красной Армии вывозил ученых поверженной Германии для работы в Советский Союз, совершая это под сильным давлением. Крупный мужчина с огромным носом и кустистыми усами часто появлялся в нашей маленькой семье и вел бесконечные беседы с родителями на отличном немецком языке. Роскошный нос армянина привлекал любопытство Беттины настолько сильно, что мама взглядами и жестами беспрерывно призывала ее во время кофепития не смотреть так пристально на этот орган и не задавать глупых вопросов. Однажды, наливая Качкачяну кофе, она вместо «Не хотите ли сливок в чашку?» сказала: «Не хотите ли сливок на нос?»Правдива ли эта история, это другой вопрос.

   Речь шла всегда об одном: отец должен был поехать с семьей в далекую Россию, чтобы работать там как ученый физик-атомщик. Никогда не говорили «в Советский Союз». «Мы едем в Россию» – шептали в семье. Возможно, вечный голод, стесненные жилищные условия на старой ниточной фабрике в Роннебурге и чувство чужеродности в этом городе повлияли на отношение к происходящему. Но мы, дети, не обращали большого внимания на события. Мы беспокоились только, видя валяющиеся страницы из старых журналов с клеветническими изображениями России и успокаивали себя тем, что теперь там совсем по-другому. Но в целом приключение в неизвестной стране не представлялось нам в очень уж мрачном свете. Однажды отец исчез и вернулся через несколько недель потолстевшим и с животом, видимо, из заключения в дрезденской камере.

   Он официально объявил: «Мы едем в Россию».

   «Когда?»

   «Узнаете!»

   «А куда?»

   «–»

   «Насколько?»

   «–».

   Появился Полянский, мужчина, который должен был давать нам первые уроки языка в далекой России. Позже мы узнали, куда едем: поселок назывался Обнинское, который через много лет превратился в город с названием Обнинск. И с этого момента мы стали называть себя русскими.


   Корнелиус Беттина Клеменс


   Детство

   Кто же это «мы»?

   Корнелиус, год рождения 1933, и два воскресных близнеца Беттина и Клеменс, год рождения 1935 – три ребенка от брака Карла Фридриха Вайсса (по кличке КФ), родившегося в 1901 году, и Хильдегард, девичья фамилия Иоахим, родившейся в 1900 году. И еще сестра матери Кристина, по прозвищу Тунтун, которая примкнула к нам из Берлина.

   Мы считали себя мало похожими друг на друга, и лишь позже наши дети и внуки будут все время удивляться сильному семейному сходству. Особенно близнецы были очень разные. Я всегда искал близость к моей не очень нежной матери. Часто я прерывал игру в садике, бежал в дом, искал мать и, увидев ее и лишь крикнув: «Мама!», возвращался обратно. У Беттины и Корнелиуса всю жизнь были трудности с суровой матерью, в особенности Беттина страдала от ее официального и неласкового обращения.

   Меня всегда занимал вопрос, что же такое «воспоминания», насколько глубоко перемешаны собственные воспоминания с фантазией и услышанным. Но кое-что я помню, пожалуй, как однозначно пережитое. Так, я вижу себя стоящим у пианино, положа руки на его край, и с восхищением внимательно слушающим музыку, которая извлекалась проворными руками пианистки, репетиторши матери. Я вижу комнату, мебель, я слышу музыку, вспоминаю еще неясное чувство счастья, не помню только лица женщины.


   Когда это было? Сколько ребенку должно быть лет, чтобы видеть над краем пианино? Четыре года? На примере многих других воспоминаний я знаю, что моя выходящая из берегов фантазия и неспособность отделить пережитое от придуманного, а придуманное от ожидаемого до сих пор владеют мной и уводят от реального мира. И такими они и были, и сегодня еще есть, все мои «истории», обремененные недостатками сказочника, и вообще всегда говорили: «Опять ты, Клеменс!» В моих высказываниях привыкли допускать только некоторую степень соответствия истине. С такой предпосылкой можно жить, и в таком свете надо рассматривать и мое жизнеописание. В эпоху, когда еще не было письменности, требовался «рассказчик». Речь шла там гораздо меньше о правде или «правде», а больше о форме изложения. Жестикуляция и мимика, подбор слов и выражений было решающим, что сохранилось и сегодня. Много лет позднее в путешествиях на Восток я понял, что такое рассказчик, так как я бывал в гостях у большой семьи в Ливане на их ежедневных семейных встречах вечером с чаем, кальяном и кофе. На незнакомом языке я выслушивал длинные истории, которые мне никто не переводил, но которые, однако, производили на меня сильное впечатление оптически и акустически. Не понимая слов, я наслаждался этими часами; я научился понимать, о каких событиях идет речь. Пожалуй, настоящая ценность рассказчика – уметь захватить слушателя.

   Конец ознакомительного фрагмента.