Последние дети свободы

Судьба поколения выраженная в истории одного человека, наполненного, как и все, достоинствами и недостатками, что делает рассказ о нем уникальным, но в тоже время знакомым многим
ISBN:
9785005014870

Последние дети свободы

   © Игорь Надежкин, 2019


   ISBN 978-5-0050-1487-0

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

   Просыпаясь каждое утро в своей постели. Лежа на чистых лиловых простынях. Пускаясь снова и снова в рабочий день. Возвращаясь домой к жене и просиживая часами в ожидании ужина. Кружа неделями в кутерьме забот, проблем и пропитанных ожиданием дней. Расплачиваясь в срок по счетам. Заходя в гости к знакомым, с которыми коротаешь вечера, глядя, как утекает время… Проделывая все это день ото дня, совершенно привыкнув к тому, что считаешь сейчас нормальным, и любя всей душой эти хлопоты, невероятно странно вдруг встретить человека из прошлого и осознать, как сильно все вокруг изменилось, а главное – как сильно изменился ты сам.

   Александра Свиренко узнал я не сразу. Он стоял на автобусной остановке, вдали от людей, отрешенно глядя по сторонам. Увидев меня, он непринужденно махнул рукой. Так, словно и не было времени, которое нас разлучало. Я кивнул и двинулся дальше, лишь отметив, как сильно он изменился: стал мрачным, неухоженным, с глазами, полными одиночества и мрачного осознания того, что он собственноручно разрушил свою жизнь. Осознания, которое он прятал под маской безразличного забвения.

   Я знал, что он давно уже остался один, забытый всеми, кто знал его прежде, как обрывок воспоминаний, всплывший вдруг во сне и потерявший свою значимость с приходом утра. Наверное, мне стоило подойти к нему, узнать, как идут его дела, но я совершенно не видел в этом смысла, ведь точно знал, что он мне ответит. К тому же, хоть я и не держал обид, но не привык давать людям еще один шанс обмануть мое доверие.

   С Александром Свиренко я познакомился зимой 2012 года, когда учился на медицинском факультете городского университета. Один мой старый друг, Егор Анохин, уговорил меня заглянуть в небольшой бар, где собирались его новые приятели. Я не хотел идти к ним – признаться честно, стеснялся себя, ведь одет я был в старую толстовку, зашитую когда-то заботливой рукой моей матери. А в баре наверняка сидела разодетая компания, готовая потратить за вечер больше, чем я имел на неделю. Но все же я решил заглянуть ненадолго, чтобы вскоре уйти, придумав какой-нибудь повод.

   Свиренко я заметил сразу. Этого парня трудно было оставить без внимания. Среднего роста, черноволосый, с широкими мужественными плечами, миловидным лицом и приятной улыбкой, сквозь которую проглядывала щербинка в зубах. Черное пальто его небрежно висело на стуле. Серая шапка, по невнимательности, с которой он относился к вещам, лежала у его ног. Свиренко никогда не ценил вещи, мало к чему относился серьезно, да и вообще образ жизни вел весьма аскетичный. Он был одним из первых увлеченных лишь самой сутью парней, которых я встречал на протяжении следующих двух лет, и, наверное, более остальных повлиял на мое мировоззрение, которое складывалось тогда из религиозных практик, американской классической литературы и туманных песен Джона Фогерти, Лу Рида и безумного Моррисона. Но, самое главное, именно Свиренко познакомил меня с людьми, которые, сами того не осознавая, перевернули с ног на голову все мое представление о жизни и о себе самом, оставив после себя рваные следы воспоминаний, фраз, образов и всего того, что я привык считать своей внутренней самостью. Совершенно вытеснив те забытые и уже не нужные постулаты, которыми вскармливали меня с рождения. Они стали моим миром. Моими мыслями. Они стали мной. Позволили впервые почувствовать, что моя жизнь тоже чего стоит. Что я, кем бы я ни был, настолько же нужен вселенной, как и любой, кто встретится мне. А после они оставили меня позади, как часть прошлого, с которым невозможно устроиться в новом времени, не терпящим инакомыслия и отклонений. Времени, в котором всем нам оставили право быть лишь отпечатком прежних себя, лишённым того, что мы ценили больше самой жизни, – простой, но, увы, нелепой мечты быть теми, кем захотим быть мы сами. Времени, в котором на нас накинули бремя забытых и совершенно не нужных детей свободы, закованной в допустимые нормы нового порядка.

   Со временем роль, которую играл Александр Свиренко в моей судьбе, все больше отдалялась на второй план, да и стоит признать, что он был далеко не самым ярким представителем нашего поколения и меркнул рядом с теми, кто встречался мне после. Но все же он был тем, без кого моя жизнь могла приобрести совершенно другой облик. Он просто был рядом со мной. Он был настоящим. И я любил его, как и каждого, кто решил однажды, полностью отдавая себе отчет в своих действиях, осознанно сойти с ума, зная, что это приведет к неизбежной гибели.

   Я называл его парнишкой с Керуаковских страниц после того, как следующим летом Свиренко, узнав, что я грежу идеей пути, украл для меня «На дороге» из маленького книжного магазинчика. И знаете, даже воровал он совершенно невинно: просто хотел подарить мне эту книгу, а денег у него, как и работы, никогда не водилось, что нисколько не очерняло его в моих глазах, поскольку, отрицая условности общества, Свиренко, в том числе, отказывался и от благ, им преподносимых. После он подарил мне книгу «Бродяги дхармы» с закладкой, оставленной когда-то парнем, прожившим месяц в горах. В то время я проходил учебную практику в городской больнице, а ночью подрабатывал охранником на складе и, в общем-то, днями и ночами сидел в одиночестве, читая книги, которые приносил мне Свиренко. Хотя все это было намного позже.

   Свиренко был человеком добродушным, с каким-то ребяческим, а порой и вовсе по-детски наивным отношением ко всему сущему. На каждый вопрос он отвечал откровенно, не боясь смутить окружающих или выглядеть глупо, и все это в задорной манере, с которой он носился повсюду, замирая иногда в причудливых позах, словно выставляя напоказ свое подтянутое тело, которое он, как ни пытался это скрыть, любил и тешил удовольствием во всех его формах и проявлениях.

   Я уже давно не переживал о том, что произошло между нами. Но лишь тем вечером, когда случайно столкнулся с ним, впервые за долгое время задумался: как же так вышло, что этот человек, горевший когда-то, как тысячи неоновых ламп, стоял теперь совершенно невзрачный, отказавшийся от своих идей и взглядов ради того, чтобы теперь сожалеть об утраченном, не желая признать, что никогда уже не сможет вернуться в те времена, когда он еще мог быть счастлив? Я не знаю, что стало тому причиной. Не знаю, что заставило его и многих других, кто был тогда с нами, простых парней, способных перекроить этот мир, покорно склонить головы, так ничего и не сделав. И почему целое поколение, рожденное в стране, измученной столетиями раболепства и подчинения, убитой тщеславием правителей и безвольностью народа, согласилось надеть оковы и пойти вслед за своими предками прямо к бездне, в которую катилось все вокруг, отчетливо сознавая, что ждет их всех впереди. Может, жестокость, с которой приняло их настоящее, может, врожденная тяга к хаосу и саморазрушению, справиться с которой им не хватило сил. Вряд ли я когда-либо смогу понять причины. Я знаю лишь одно: эти люди могли стать первыми вестниками свободного мира, но предпочли навсегда остаться последними детьми свободы, позволившими задушить ее у них на глазах.

   И, наверное, чтобы понять причины, мне придется уместить в одну историю все наиболее важные события, отделяющие день моего рождения от дня, когда я впервые задумался об этом, в надежде, что кто-то сумеет разглядеть во всем этом общую суть и, возможно, не повторит ошибок, из-за которых угасли самые яркие люди моего поколения.

Часть 1


1

   Я не знаю, была ли встреча с Александром Свиренко обыкновенной случайностью или же закономерным итогом моих предыдущих действий, но в одном я уверен точно: без нее в моей жизни все могло бы сложиться иначе. Я встретил его в тот момент, когда уже больше не мог существовать так, как воспитали меня в детстве, и мне нужен был человек, за которым я мог бы уйти от того, что было мне уготовано.

   Без него я непременно свихнулся бы, не вынеся ежедневного спектакля, который разыгрывают миллионы людей, сговорившихся называть это безумие жизнью. Но, чтобы понять значимость этой встречи, мне пришлось проделать долгий путь, закончившийся желанием вернуться обратно к неведению и совершенно простому быту, в рамках которого укладывалось мое мировоззрение прежде. Жаль только, это было уже невозможно, поскольку разум, однажды увидевший след истины, уже не может спокойно жевать то, что пытаются ему скормить под видом оной, а попытка действовать против его природы непременно приводит к бесславной и жалкой гибели. Лишь поддавшись зову истины, человек способен понять себя и четко осознать, что желание осмыслить правду и есть его природа, с которой он пришел в этот мир. И уже совершенно не важно, как именно он начал свой путь, ведь он сможет жить без условностей важного и цепей очевидного – он поймет, что именно к этой мысли вела вся его прошлая жизнь.

   Я родился третьим ребенком в обыкновенной семье, которая после ухода отца погрязла в бедности, в небольшом городке, затерявшемся на трассе М2, большинство жителей которого работали на заводе железобетонных конструкций или годами топили себя в дешевой водке. Мать моя была женщиной простой и безропотной. С детства она приучала меня к мысли, что я должен воспитать в себе силу и сделать мир хоть немного лучше, и говорила мне снова и снова: «Ты должен честно трудиться и быть достойным мужчиной. А если будет уже невмочь, терпи и уповай на Бога». Она часто повторяла эти слова, но я никогда не слушал. Я был обычным мальчишкой, и заботили меня лишь сущие глупости.

   Но однажды, в один омерзительный дождливый день, гнетущую серость которого я часто вижу в кошмарных снах, близкого друга нашей семьи, в чью честь я был назван, нашли в висящим в петле, перекинутой через трубу в его ванной. Он покончил с собой, когда его брак рухнул и он понял, что не сможет остаться с дочерью. Я долго не мог понять, зачем он так поступил, часто думал о нем и наконец спросил у матери:

   – Зачем он убил себя?

   – Иногда люди не могут вынести беды, которые валятся на них, и решают сдаться, – ответила она совершенно спокойно. – Порой жить бывает очень непросто, и далеко не каждый может найти в себе силы поверить, что когда-нибудь все наладится.

   – И что же, все так живут?

   – Не все. Есть и другие.

   – Кто они?

   – Нечестные люди.

   – Они не страдают?

   – Нет. Они наживаются на бедах других. Живут чужим горем и чужими трудами.

   – А мы должны страдать и трудиться для них?

   – Не для них, а потому, что это наш долг.

   – А как же плохие люди? Им все сойдет с рук?

   – Когда-нибудь их всех накажет Господь.

   – А нас?

   – А нам воздаст по нашим делам. Наступит день, и каждый будет отвечать за содеянное.

   – Когда это случится?

   – Никто не знает. Может, уже сегодня.

   И с тех пор иногда я невольно задавался вопросом: «А может, уже сегодня?». И от мысли этой мне становилось жутко.

   Годы шли. Я становился старше. Когда мне исполнилось четырнадцать, я начал подрабатывать после школы в бильярдной. Составлял шары в треугольники, подносил посетителям выпивку, а если вечерок выдавался удачный, играл с Егором Анохиным, которого я знал всю свою сознательную жизнь.

   Той зимой, глядя, как хмельные мужчины спускают деньги на женщин и выпивку, растекаясь пьяной толпой в надежде хоть ненадолго забыть о том, как жалки их жизни, я и Анохин решили, что ни за что не закончим свои дни, как они. А летом мы познакомились с одним беспризорным парнем – Антоном Гофтом, черноволосым, растрепанным, ходившим все время с улыбкой. Он носил льняные штаны, что были ему велики, и стоптанные кеды. Осенью 2005-го, в день своего четырнадцатилетия, Гофт убежал из дома, не вынеся криков и побоев вечно пьяной матери. Сперва жил на улице, а спустя три месяца решил уехать в Москву, где познакомился с эквилибристом, который гастролировал с бродячим цирком. Он помог Антону устроиться уличным зазывалой, и весь следующий год Гофт разъезжал по стране вместе с артистами, но после того, как гимнастка обвинила его в краже денег, его вышвырнули из труппы, оставив где-то в окрестностях Петербурга. Домой Гофт вернулся лишь летом 2007-го, чтобы проверить, не умерла ли его мать от цирроза. Тогда он и познакомился с Артуром Мизуровым, еще одним моим другом детства, который и свел нас вместе.

   К матери Гофт так и не вернулся и по-прежнему жил на улице. Все, что ему было нужно, Гофт воровал, из-за чего его вскоре объявили в розыск. Но Антон был слишком свободолюбив, чтобы прятаться, а может, слишком глуп, чтобы понять, что беспечность может его погубить. Он все так же беззаботно разгуливал по городку и по непонятным причинам так и не был пойман полицией. Лишь однажды им удалось задержать его, но уже спустя десять минут Гофт сбежал от них, выпрыгнув из полицейской машины, стоило им только снизить скорость.

   Однажды я спросил его:

   – Тебе не страшно? – Гофт не сразу понял, что я имею в виду. – Ты не боишься, что тебя поймают?

   – Немного страшно. Признаться честно, я уже подумываю о том, чтобы сбежать отсюда.

   – И куда ты поедешь?

   – Не знаю. Да и не важно это. Если бы ты только знал, как далеко может увести тебя эта дорога! Чертова М2, которую ты видишь каждый день. Если бы ты только видел… Ты бы бросил все и убежал вместе со мной.

   – Зачем мне это?

   – Да затем, что мир огромен, а ты прикован к этому захолустью и даже не знаешь об этом.

   И тут же умолк, взъерошив сальные волосы.

   А весной 2008-го Гофт пропал. Одни говорили, что он вернулся в Москву, другие уверяли, что он попал в колонию, а через два года до меня и вовсе дошли слухи, что он насмерть замерз где-то в районе Норильска. Но с тех пор я смотрел на М2 и думал о местах, в которые она могла меня увести.

   О детстве мне рассказать больше нечего – обычная жизнь на задворках, что была далека от того, чему нас когда-то учили. Стоит лишь сказать, что к окончанию школы я вдоволь успел наделать ошибок, научился не доверять окружающим и мечтал поскорее покинуть ненавистный мне городок, в грязи которого захлебнулись самые невинные мои фантазии. В 2011-м я уехал учиться в университет, в небольшой город в шестистах километрах к юго-западу от Москвы, населенный зажиточными приезжими с севера и обнищавшими местными жителями. Здесь нужда и роскошь переплетались так тесно, что порой по тихим ухоженным улочкам носились голодные, никем не замеченные тени, на которых держалась сытость взваленных на них животов. Я был совершенно уверен, что вскоре моя жизнь изменится к лучшему.


   2

   Учеба в университете никогда меня не привлекала – коллоквиумы, лекции, занятия в анатомическом зале, дети успешных врачей, что сутками просиживали, уткнувшись в учебники. Непонятные мне разделения на классы и социальные статусы, снующие всюду студенты, что были так милы и невинны, что порой становилось тошно. Я был простым провинциальным парнишкой, далеким от всех их хитростей, и меня совсем не заботило, кто из них во что был одет, кто был беден, а кто уже с детства имел легкую жизнь. Я азартно, как и любой, кто только вырвался в мир, вникал в каждого встречного, ведь прежде я не видел ничего подобного, только рабочие будни и серость, в которой тонули люди. Большинство сокурсников считали меня немного диким, порой даже глупым, а кто-то и вовсе обходил стороной, ведь я не умел изъясняться красиво и ничего не знал о вещах, в которых должен был разбираться каждый. И хоть я был еще молод, все же успел стать угрюмым и, по их мнению, относился к жизни слишком просто, не пытаясь найти потаенные смыслы там, где их попросту нет.

   Тогда мне только исполнилось восемнадцать. Говорят, в этом возрасте каждый думает, что впереди его ждет великое будущее, но лично я в эту чушь никогда не верил. Там, где я вырос, мечты не сбывались. Просто я решил для себя однажды, что должен верить, что все еще образуется, и дорожил этой мыслью, как последней надеждой, которую человек хранит на смертном одре.

   После переезда я устроился охранником на строительном складе. Платили мне мало – денег едва хватало, чтобы заплатить за аренду крохотной квартирки на окраине города, но я был доволен, поскольку избавился от необходимости делить с кем-то спальню. Вечера я проводил за книгами или шел выпить с Егором Анохиным. После школы он уехал вместе со мной и поступил на факультет журналистики, где познакомился со Свиренко и остальными и все чаще проводил время с ними. Я же оставался один – прогуливался по городу или просто просиживал вечерами с бутылкой вина. Но образ жизни, лишенный того, что помогло бы мне чувствовать себя хоть немного значимым, вскоре наскучил мне, и я вдруг понял, что, даже уехав из городка, я все еще был прикован к нему. Я был ребенком бедности и все так же не видел в жизни никаких перспектив, являясь лишь оболочкой, лишенной стремлений и полной погибших надежд. Мысль эта тяготила меня, заставляя все больше замыкаться в себе. Я стал реже выходить из дома. Мне казалось, что я лишний среди всех этих людей, идущих куда-то с важным видом. Я не мог представить себя в роли единицы этого общества.

   И когда я уже собирался вернуться домой, признав свое поражение, мне позвонил Егор Анохин, от которого не было вестей уже несколько недель. Я снял трубку и услышал его бойкий голос:

   – Черт возьми, куда ты пропал?

   – Я был дома.

   – Даже не сомневался. Приходи сегодня вечером в бар напротив университета. Познакомлю тебя кое с кем. Тебе понравится.

   – Знаешь, я…

   Но Анохин уже бросил трубку.

   Тем же вечером, примерно в половине шестого, я спустился в тот самый бар, где мне предстояло провести еще немало ночей, и сел за столик к компании, чьи крики я услышал, стоило мне только открыть дверь. Незнакомцы встретили меня радушно: усадили, налили выпить и просто втянули меня в разговор, даже не спросив, кто я такой. Никто из них не осторожничал, не подозревал во мне худших намерений и не боялся оставить меня наедине со своими вещами, что, в свою очередь, заставило насторожиться меня, и мне понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к ним.

   Незнакомцы тем временем вели беседы, суть которых мне было трудно понять, потому как говорили они о людях, имена которых я слышал впервые. Они просто наслаждались обществом друг друга. Все они. Ситников Дима – угрюмый молчун, что приехал с дальнего севера, чтобы стать известным журналистом. Он каким-то неестественным образом чуял все, что творилось в городе, и будто бы знал обо всем заранее. И когда все еще только намечалось, он был уже на месте и просто ждал. Бабак Артем – покоритель глубин подсознания. Таинственный юноша, что приехал из Харькова и думал только о том, как приблизиться к пониманию истины. Анна Мирош из Казахстана – она всегда была там, где шумно и весело, и знала, казалось, обо всем на свете. Александр Свиренко – местный чудак без гроша в кармане, что ходил, крича во все горло, по улицам в красном шерстяном кардигане и легких кедах на теплый носок, а под утро, когда бар уже пустел, читал всем свои стихи, такие же безумные и притягательные, как и он сам. И Егор Анохин, которого я знал всю жизнь, но теперь видел совершенно иным, спокойным и раскрепощённым. А я был рослым, чуть странным парнишкой, который вдруг захотел стать частью этого мира. Внимал каждому их слову и, наверное, относился ко всему происходящему слишком серьезно. Я смотрел на них взглядом воришки и ждал, когда же, наконец, ухвачу свое. Но самое главное, я впервые в жизни чувствовал, что нахожусь на своем месте, что у моего появления была веская причина. И, несмотря на то, что любой, кто смотрел на нас со стороны, с каждой минутой все больше убеждался в том, что перед ним сидят люди совершенно невменяемые, я впервые чувствовал себя нормальным. С тех пор, как только у меня выдавался свободный час, я тут же мчался к своим новым знакомым.

   Я был очарован ими – невероятные, голодные до жизни безумцы, готовые ввязаться во что угодно, они мчались куда-то, блистая лучами молодости. Головы их были полны идей, а руки тряслись от желания поскорее взяться за дело. Они нравились мне – яркие, начитанные и умные, словно черти. Каждый из них уже многое видел и многое мог рассказать. Для них не существовало богатых и бедных. Им было безразлично, кто ты и откуда пришел. Они создавали свой собственный мир вдали от всяких условий, где была лишь одна ценность – свобода. Свобода для всех и каждого. Нежеланные дети, родившиеся на обломках погибшей страны, чьих имен через десять лет никто уже и не вспомнит, они жаждали счастья. Их разум стремился в будущее, а в настоящем и прошлом их просто не было. Конечно, все они имели свои недостатки, но я не хотел замечать этого. Я хотел видеть их святыми, потому что в бесконечном бардаке, который творился вокруг и в моей голове, мне хотелось верить, что в этом мире осталось хоть что-то святое, пусть даже это будет кучка подвыпивших и бедно одетых юнцов. Конечно, все это было сущей глупостью. Но и что с того? Это помогало мне жить. Помогало верить, что шаблон из бесконечных повторов смены поколений, которые уходят, совершая все те же ошибки, рухнет, и мы наконец освободимся от всего, что нас обязывали принять как часть нашей сущности и нести за собой обременяющим грузом менталитета и традиций.

   С тех пор, как я познакомился с этими людьми, моя жизнь мчалась в темпе полоумной гонки. Я много занимался самообразованием и был готов ко всему. Как и все, бежал, сиял и жадно глотал пьянящие дни. Каждую ночь мы срывались в поход по всем городским закоулкам и несли совершенный вздор. В основном, о литературе, поскольку друзья мои считали себя ее частью. Начиналось это с фразочек вроде «Никто не овладел малой прозой так, как это сделал Чехов», кто-нибудь подхватывал: «А как же О. Генри?», и тут начиналось! «О. Генри мастерски раскрывал человеческую сущность», «Сущность – дело Достоевского», «Да о чем вы все? Они уже давно потеряли актуальность. Взять того же Хантера Томпсона…», и так до тех пор, пока диспут не сползал до балагана. А после, далеко за полночь, мы мчались туда, где могли переждать эту ночь, чтобы завтра снова пуститься в кутерьму безумия. И меня совершенно ничего не заботило, я просто был собой. Я был беспредельно счастлив.

3

   2012-й прошел незаметно, в бесконечном познании молодости, когда мы пытались сломать жизнь и доказать, что тоже чего-то стоим. Летом я и Егор Анохин решили бросить учебу, из-за чего я поругался с матерью. На нее я совсем не злился, но считал, что должен был так поступить. Вскоре Анохин ушел служить в армию и вернулся лишь через год совсем другим человеком. А я устроился на работу в забегаловку на соседней улице и целый день с восьми до восьми мыл посуду в маленькой кухне, где на кафельных стенах между плитками росла серая плесень, а когда возвращался домой, долго не мог откашляться и чувствовал едкий запах хлора.

   Именно тогда, не без участия Александра Свиренко, с которым после отъезда Анохина я проводил почти все свободное время, я решился исполнить то, о чем грезил уже много лет: увидеть жизнь во всех ее проявлениях и узнать наконец-то, о чем Гофт так и не смог рассказать.

   Это случилось одним дождливым июльским вечером, когда я и Свиренко решили зайти в кофейню, чтобы немного обсохнуть. Мы о чем-то оживленно спорили – если честно, сути этого спора я уже и не помню. Мы заняли столик и тут же утихли. А потом Свиренко вдруг оживился:

   – Знаешь, что нам стоит сделать как можно быстрее? Накопить денег и съездить к морю. Уже два года не ездил к морю.

   – Да, наверное, было бы неплохо.

   – Неплохо? И это все? – Свиренко недовольно покачал головой. – Как можно быть таким равнодушным к морю? Это ведь сущее удовольствие – растянуться ночью на гальке, выпить немного вина, а потом раздеться догола и прыгнуть в теплую воду. Неплохо… Неплохо выпить прохладного пива, а дикий пляж на берегу моря – это… – Он прервался на полуслове. – Ты вообще понимаешь, о чем я говорю?

   – Не знаю. Я никогда не был на море.

   – Ты вообще где-нибудь бывал?

   – Только здесь.

   – Это никуда не годится. Пора бы уже тебе посмотреть, как устроен этот мир.

   Свиренко замолчал, а я сидел, стыдясь своей ограниченности.

   После нашего разговора я каждый месяц откладывал половину зарплаты в коробку из-под печенья, чтобы купить котелки, походный рюкзак и однажды отправиться в путь, в никуда. По выходным я ездил со Свиренко по всем городским барахолкам, чтобы прикупить очередную вещичку, которая могла пригодиться в дороге. Я бы многое отдал, чтобы еще раз пережить с ним эти деньки, когда мы скитались вместе по улицам от одних странных ребят к другим, а он поил меня горячим зеленым чаем и говорил:

   – Знаешь, что сказал Тандзан своим ученикам?

   – Понятия не имею. Ты лучше скажи, чем он зарабатывал на жизнь.

   – Как и все монахи, просил подаяния.

   – Тогда мне нет дела до того, что сказал попрошайка.

   И я ехидно посмеивался.

   Свиренко не злился. Он знал, что я не хотел его обидеть и с уважением относился к его увлечению буддистскими практиками, просто никогда не упускал возможности его поддеть. Остальных приятелей я видел все реже. Не было времени просиживать с ними в барах, да и в карманах всегда было пусто. Я встречался с ними на выходных, чтобы хорошенько напиться и немного расслабиться, а заодно узнать, что происходит в городе.

   Когда я скопил достаточно денег на поездку, уже наступила зима. Чтобы собрать необходимую сумму, пришлось сэкономить на теплой одежде, и я носился повсюду в старой клетчатой куртке и истрепанных джинсах, а ночами, тщетно пытаясь согреться, смотрел на рюкзак, бесполезно стоящий в углу.

   Время шло, а я, утомленный пустым ожиданием, все так же работал. Вечерами ехал к Свиренко, который жил тогда с прелестной девушкой, Анастасией Кат. С ней спустя три года мне посчастливилось связать свою жизнь. С Анастасией я познакомился той же зимой. Рассказал как-то Свиренко об одной девчонке с зелеными волосами, которую увидел возле университета, и этим же вечером выяснилось, что он знал ее еще с тех времен, когда учился в вечерней школе, и обещал меня с ней познакомить. Но вскоре я получил сотрясение в драке и три недели провел в отделении травматологии, а когда вернулся домой, они уже были вместе.

   Чудесные люди, каких и десятка не встретишь за всю жизнь. Я провел немало ночей, сидя в их уютной гостиной, и так привязался к этим двоим, что подумывал уже забыть о своей затее и просто остаться с ними. Прятаться холодными вечерами с бутылкой вина, слушая записи Хендрикса, которого безумно любил Свиренко, или зачитывая друг другу свои первые попытки написать что-нибудь стоящее. Кат обычно сидела возле нас и просто слушала, не произнося ни слова. Она была девушкой скромной и немногословной. Кто-то мог счесть ее скучной, но я знал, что за внешней серостью скрывается один из самых ярких людей, встреченных мною в жизни. Она нравилась мне не только как друг. В ее остром личике было нечто, что заставляло мой взгляд снова и снова искать его. А чуть неряшливые движения завораживали своей простотой и умиляли детской непосредственностью. Но стоило ей скинуть свой мешковатый свитер, который являлся основой ее гардероба, и джинсы, скрывающие изгибы бедер, как тут же передо мной открывалась на редкость красивая и желанная женщина, способная осчастливить любого мужчину. Кат никогда не умела оценить себя по достоинству. Тогда она только развелась со своим первым мужем, устав от его запоев и пренебрежения, с которым он относился к ней, и пребывала в том упадочном настроении, которое охватывает женщин после разрыва с мужчиной. Она ощущала себя отвратительным существом, не способным привлечь внимание и вызвать восхищение, совершенно не замечая при этом, как парни провожают ее взглядом.

   Когда наступил февраль, мне пришлось ненадолго прервать общение с Кат и Свиренко. Мои чувства к этой девушке все больше выходили за рамки дружбы, а поскольку она была со Свиренко, я не мог позволить им развиваться. Я решил просто пропасть ненадолго и немного проветрить мозги. Познакомиться с какой-нибудь милой девушкой, а потом, выбросив романтическую чушь из головы, снова вернуться к ним.

   Тогда я и познакомился с Оксаной – девчонкой, что работала в баре на углу моей улицы. Среднего роста, с широким, чуть сгорбленным носом и кудрями до самых плеч. Я взглянул на нее и сразу понял: это как раз то, что мне сейчас нужно. Каждый вечер я шел к ней в бар и часами сидел у стойки. Оксана стояла, горделиво приподняв подбородок, не отрывая от меня тускло-серых глаз, а я все не решался с ней заговорить. Я считал себя совершенно невзрачным, хотя мне не раз говорили, что я грубо, по-мужски привлекателен. Но, если честно, я до сих пор в это не верю. Когда я все же заговорил с ней, то сделал это слишком деликатно. Поэтому отношения между нами завязались исключительно приятельские.

   Так все и шло, пока однажды я все же не набрался смелости и не предложил ей выпить после работы. Оксана согласилась, и все было просто волшебно: пустел четвёртый или пятый бокал, мы говорили обо всём на свете, о жизни, книгах и вроде бы даже о трехпалых ленивцах – обычный треп, когда не знаешь, чем забить тишину. Сидели уже почти впритык и искали повод прикоснуться друг к другу. Похлопывания, рукопожатия, скользящие, как бы случайные прикосновения руками, но в них было столько нежности, что всё вокруг меркло и мир, погрязший в темноте зимней ночи, больше меня не заботил. Через час мы уже ехали к ней, в тишине, усевшись вдвоём на заднем сиденье, разглядывая пустые улицы. Дома Оксана откупорила бутылку ликера и посмотрела на меня, словно пытаясь сохранить рассудок:

   – Не могу поверить, что это ты, – прошептала она.

   – Это я.

   – Знаю, просто не могу поверить. – Она крепче сжала мою руку. – Передай мне бокал.

   – Мне, наверное, уже пора.

   – Зачем? Оставайся у меня до завтра.

   И той ночью я остался с ней.

4

   Следующие две недели я провел с Оксаной. С утра мчался на работу, вечером возвращался к ней. Ночами мы заливались вином и любили друг друга. И так день за днем пускались в марафон похмельного утра, рабочего дня и бессонной ночи, и лишь пили кофе по десять чашек в день, чтобы дать себе силы для нового старта.

   Я говорил ей:

   – Поехали со мной.

   – Куда?

   – Никуда. Просто поехали. Сойдет снег, и умчимся.

   – Зачем тебе куда-то ехать? Оставайся лучше со мной.

   И я каждый раз оставался. И все повторялось по кругу: кофе, алкоголь, Оксана. Но однажды утром, стоя в ванной, я взглянул на себя и вдруг испугался. Смотрел на свое отражение и видел оплывшего, со впалыми щеками пьянчугу, которому срочно нужно было проспаться и просто пару дней отдохнуть. К тому же и без того плачевное мое состояние отягощала навязчивая мысль о том, что я предал свои чувства к Кат. Усевшись на пол, я твердил сам себе: «Пора бы притормозить, приятель». Но, встрепенувшись, принял холодный душ и, выпив две чашки крепкого кофе, стал собираться на работу. И только подойдя к двери, вдруг ясно осознал, что загнал себя до предела. Я вернулся в кровать, потому что непременно свихнулся бы, если бы прожил так еще один день.

   Оксана приехала поздно вечером, когда я еще спал, и принесла бутылку портвейна. Мы слушали записи Хаулин Фулфа, и через час я снова был пьян. Млел рядом с ней, сжимая её ступни коленями, а потом долго еще лежал в темноте, молча погружаясь в сон, безмятежный и тихий, сквозь который чувствовал, как она прижималась ко мне. Потом снова утро, тошнота, омерзительное чувство упадка… Дни стали похожи один на другой, и я перестал видеть грань между ними. И вот, проснувшись однажды утром, я понял, что это конец. В тот же день я позвонил старому приятелю Кириллу Проскурову, с которым мы жили когда-то на одной улице. После школы он покинул дом и жил теперь в городке недалеко от Краснодара со странным названием Горячий Ключ. Кирилл часто приглашал меня погостить и даже обещал подыскать работу. Именно с этого города я решил начать свой заезд: задержаться в Ключе на пару недель, подзаработать денег, потом по М4 доехать до Новороссийска, заночевать, дальше по М25 до Джанкоя, а оттуда по М2 до самого Харькова, проведать пару приятелей и по ней же вернуться домой.

   Когда Кирилл услышал мой голос, он тут же заявил: «Не беспокойся ни о чем. Достань билет и приезжай. Тут уж я о тебе позабочусь». Вечером я получил расчет, забрал из дома рюкзак и поехал попрощаться со Свиренко и Кат. Заночевал я у них, а утром отправился на вокзал, ничего не сказав Оксане. Я понимал, что поступаю неправильно, и мне было чертовски паршиво, ведь, Бог свидетель, эта девчонка мне действительно нравилась. Но, честное слово, если бы я провел с ней еще один день, она загнала бы меня в могилу.

   В тот день отъезд не казался мне событием хоть сколько-нибудь значимым. Я еще не понимал, что все наши действия влекут за собой последствия и, как костяшки домино, толкают друг друга к самым неожиданным финалам, стоил случайно их задеть. И хоть последующие события трудно назвать судьбоносными, все же именно с них началась долгая цепь происшествий, в результате которых моему миру вновь предстояло перевернуться с ног на голову. А мне предстояло понять, что именно это, казалось бы, простое решение сыграло неоднозначную роль в моей жизни, и я до сих пор не знаю, стало ли оно моим благом или проклятием и купил бы я этот билет или нет, если бы мог вновь пережить этот день.

5

   Первые сутки в дороге я спал или просто смотрел в окно. За стеклом тянулись лишь заснеженные поля и плевки деревушек вдалеке. О присутствии людей напоминали только полоски дыма, валившего из печных труб.

   В вагоне было стыло. Пассажиры сидели, уткнувшись в окна. Каждый думал о чем-то своем. Тишину разбавляли только ложечки, побрякивающие в стаканах. Я прижался лбом к стеклу и попытался в кромешной белизне зацепиться за что-нибудь взглядом. Но вдоль железнодорожного полотна виднелись только бетонные столбы, отмеряющие километры.

   Вскоре поезд прибыл на станцию в крошечном поселке. Я купил кусок сыра, хлеб и, заварив себе крепкий чай, ждал отправления. Когда состав тронулся, я в последний раз выглянул в окно. Все тот же холод, все та же белизна. Я задвинул шторки и тут же уснул.

   Проснулся я на рассвете. Спрыгнул с полки и тут же оказался лицом к лицу с незнакомым мужчиной в красной бейсболке.

   – Первый раз на юге? – спросил незнакомец.

   – Да, – ответил я, силясь понять, как мог не заметить появление второго пассажира в моем купе.

   – Ты с севера?

   Я кивнул.

   – Это сразу заметно. Лучше купи себе новую одежду.

   – А что с ней не так? – Одет я был вполне прилично.

   – Слишком мрачная и холодная.

   Я проворчал: «Сам разберусь», и, откинув шторку, снова уткнулся в окно. Вдруг на полях я заметил проталины. Черные полоски разрезали ландшафт от самого горизонта до насыпи железной дороги. В небе кружили птицы. Весна приближалась стремительнее, чем я ожидал.

   Мой сосед улыбнулся:

   – Погоди, когда приедем на юг, глазам своим не поверишь.

   – Черт возьми! – воскликнул я. – Позавчера я стыл на морозе!

   Мужчина засмеялся.

   Следующие несколько часов я беседовал со своим попутчиком и не переставал удивляться тому, как быстро менялась природа. Мужчина в бейсболке был виноделом и жил в деревне у подножья Кавказских гор. К сорока годам он успел обзавестись четырьмя дочерьми, прекрасным домом и огромными виноградниками. Каждые полгода Александр пересекал весь юг и центральную полосу, чтобы найти новые точки сбыта, и, судя по тому, как он сорил деньгами в дороге, ему это удавалось. Александр был живым и крайне простым, порой даже вульгарным. Тело его было загорелое и поджарое, почти без волос, глаза черные, как два уголька. Сидел он раскрепощенно и много жестикулировал.

   Уже поздно вечером, когда мы миновали Ростов-на-Дону, состав прибыл в поселок неподалеку от Батайска. Александр выглянул в окно и оживленно заговорил:

   – Я знаю это место! Недалеко от станции живет один парень. Он продает отличный гашиш. – Мой попутчик рассмеялся, заметив мое удивление. – А ты думал, вы первое поколение, которое не прочь расслабиться? – Он достал из кармана деньги и протянул их мне. – Как выйдешь, сразу увидишь дом с красной металлической крышей. Постучи и спроси Рустама.

   Мне его затея не понравилась, и уж тем более я не хотел покидать вагон, но решил, что должен принять все, что предложит мне эта поездка, поэтому взял деньги и устремился к выходу.

   – Подожди. – Мужчина кивнул на мой рюкзак. – Никогда не оставляй вещи в поезде.

   – Почему?

   – Просто не делай этого.

   Я взвалил рюкзак на спину и вышел из вагона. Юг утопал в весне. Было не так уж и тепло, но в воздухе уже разливался сладковатый запах распускающихся бутонов. Где-то вдалеке завывали собаки, и лай их звенел до самого неба, где не было ни единого облака, только мириады бусинок звезд. Я проскользнул по улице и наткнулся на нужный мне дом. По периметру его обносил высокий стальной забор. Я долго искал звонок, но, так и не обнаружив его, бесцеремонно постучал ногой. Послышался лай и женский голос. Говорила женщина не по-русски. Калитка открылась, и я увидел смуглую старуху с рядком золотых зубов.

   – Извините за беспокойство, могу я увидеть Рустама?

   – Нет его.

   Старуха захлопнула калитку. Похоже, мои манеры пришлись ей не по нраву. Я еще немного посмотрел на забор и пошел обратно с пустыми руками. Вдруг где-то на станции послышался гудок, затем второй, и по рельсам застучали колеса. Я побежал со всех ног, но рюкзак мой был слишком тяжелым. Когда я выбежал на платформу, то застал лишь хвост состава. Поезд оставил меня позади.

   Дела мои были скверными, но, к счастью, я смог быстро взять себя в руки. Ехать оставалось недолго. Я не потерял свои вещи и даже обзавелся лишними деньгами. Единственная моя проблема заключалась в том, что я толком не знал, где нахожусь, а время близилось к полуночи.

6

   Сонный диспетчер на станции сказал мне, что первый автобус до Горячего Ключа отходит только в десять утра. Я немного прошелся по спящему поселку, потом купил карту на заправке и решил попытать счастье на М-4.

   Я долго стоял у обочины. Усталость валила с ног, но меня утешала мысль о том, что осталось сделать последний рывок. Да и на трассе я чувствовал себя как дома. Всегда любил этот шум колес и тяжелый запах асфальта. Здесь я был совершенно свободен, и мне было плевать, что может со мной случиться, – через час я буду уже далеко. И как бы ни хотел я порой измениться, никогда мне от нее не уйти: я вечный любовник ревнивой дороги, ей безразлично, куда я иду и в чьих постелях ночую, не важно, с кем проживу я жизнь, – она знает, что однажды я вернусь и останусь с ней навсегда.

   Чтобы не терять время зря, я пошел по обочине. С автострады меня так никто и не подобрал. Некоторые водители снижали скорость, приглядывались ко мне и мчались дальше. Я пошел вперед в надежде найти заправку и, пройдя километров шесть, наткнулся только на придорожную забегаловку, хозяин которой заверил меня: «До утра бесполезно даже пытаться. Ночью едут только приезжие. Они ни за что не подберут». Поужинав, я остался дремать у него за столиком.

   Около семи утра я снова вышел на дорогу, и меня сразу подобрал старенький Фиат. За рулем сидел паренек с уложенными назад волосами. На пассажирском сиденье раскинулась девушка. Я схватил рюкзак и подбежал к ним.

   – Куда тебе? – Парень был приветлив, но спутница его смотрела настороженно.

   – На триста километров, до Горячего Ключа.

   – Хорошо. Но только если ты оставишь сумку в багажнике и вывернешь карманы. Моя жена боится подбирать попутчиков.

   – Ты же знаешь, – настаивала девушка, – Все об этом говорят.

   – А еще о том, как психопаты убивают хитчхайкеров, – вмешался я.

   – А ты смышленый. – Парень улыбнулся. – Но карманы все равно придется вывернуть.

   Я положил рюкзак в багажник, а сам сел на заднее сиденье. Опасения молодой четы были понятны мне. Я достал складной нож и передал его водителю. Девушка повернулась в кресле и спросила:

   – А нож тебе зачем?

   – Не только вы печетесь о своей безопасности.

   Парень ухмыльнулся, и старенький Фиат тронулся.

   Первые пятьдесят километров мы проехали молча. Молодой человек не отрывал взгляд от дороги. Он был худощав, в облегающем джемпере с высоким горлом. Тонкие пальцы касались руля только кончиками. Голову он выдвигал вперед и поминутно дергал угловатым кадыком. Жена его то и дело посматривала на меня. Ее круглое лицо совершенно не выражало эмоций. На подбородке мостилась маленькая ямочка. На пухлых щеках пестрел румянец.

   Представились мы, только когда Фиат притормозил у обочины, а парень отправился справить нужду. Девушка повернулась ко мне и сказала:

   – Кажется, мы не с того начали. Я Регина. Мужа зовут Антон. Он историк. Полтора года назад получил место экскурсовода в Москве. Ему дали отпуск, и мы решили съездить домой в Сочи, а попутно поколесить немного по стране. – Регина мельком взглянула на мужа и снова повернулась ко мне. – А куда едешь ты?

   – Проведать старого друга.

   Антон вернулся в машину:

   – Погода сегодня просто прелесть. – Он окинул нас взглядом. – Вижу, вы пообвыкли.

   – Да. – Регина поправила мужу волосы. – Я рассказала ему про твою работу.

   – Особенно не удивляйся, – засмеялся Антон. – Здесь историк – все равно что менеджер у вас на севере. На юге, куда ни ступи, наткнешься на древнее городище.

   – Тогда почему ты уехал? – удивился я.

   – Все очень банально: юг беден. Скоро ты сам в этом убедишься. – Парень рассмеялся – Поверь, хуже только в центральной России. При таком же финансовом положении у них нет нашего мягкого климата.

   – У нас хотя бы достаточно красивых мест, – вмешалась Регина.

   – Везде есть красивые места, – возразил я.

   – Может, и так – безразлично согласилась она.

   Около полудня я был уже почти на месте. Антон посмотрел на меня в зеркало заднего вида и спросил:

   – Где тебя высадить?

   – Трасса проходит через город. Высади там, где будет удобно.

   Регина повернулась к мужу:

   – Может, сделаем остановку?

   – Почему бы и нет? – ответил он. – Заодно пообедаем в приличном месте.

7

   Должен признаться, Горячий Ключ был одним из красивейших городов, что довелось мне увидеть. Стоит он прямо в предгорьях Кавказского хребта. Улочки его тихи и чисты, а люди просты и улыбчивы. Куда ни взгляни, всюду струятся фонтаны или сидят возле арок золоченые львы, и все вокруг зелено, томно, смиренно.

   Я распрощался с Региной и Антоном около двух часов, после того, как мы пообедали в одном ресторанчике. Парочка села в Фиат и умчалась вдаль, напоследок подав сигнал клаксоном.

   Я долго пытался дозвониться до Кирилла, но трубку он так и не взял. У меня был его адрес, и я решил заглянуть без предупреждения. Как оказалось, местные совершенно не знали города. Я долго петлял по дворам, несколько раз менял направление и добрался до нужной улицы лишь через час.

   Жил Кирилл в старом двухэтажном доме на шесть квартир. Стены дома кое-где дали трещины, а краска облупилась. Почти все окна были распахнуты настежь, а по двору меж сарайчиков бродили куры. Я поднялся на второй этаж и постучал в дверь. Мне долго никто не открывал, но наконец замок щёлкнул и на пороге появился Кирилл Проскуров – крупный, с широкой первобытной челюстью и массивными надбровными валиками. Русые волосы были сбиты в густую шапку.

   Увидев меня на пороге, Кирилл растерянно пробормотал:

   – Привет. – И закусил губу. Выглядел он озадаченным.

   – Может, пригласишь войти?

   – Да, конечно. Что это я? – Он отодвинулся в сторону.

   Квартира была просторной, с высокими потолками и арочными дверными проемами. В конце коридора по обе стороны виднелись комнаты. Слева от входа – маленькая кухня. Тут же откуда-то из глубины квартиры послышался женский голос:

   – Кто это?

   – Один мой старый приятель, – крикнул Кирилл в ответ.

   – Опять?

   Тон девушки мне не понравился. Она показалась в коридоре – малорослая, крепко взбитая, с широкими скачущими бедрами. Девушка взглянула на меня и скрылась в ванной.

   – Прости. У меня с ней проблемы. – Кирилл почесал крепкий затылок. За несколько лет, что мы не виделись, он заметно прибавил в весе. – Что ты вообще здесь делаешь? – опомнился он.

   – Ты же сам меня пригласил. После нашего разговора я собрал вещи и сразу поехал на вокзал.

   Кирилл отводил взгляд в сторону.

   – Понимаешь, ей не нравится, что я постоянно вожу сюда кого-то. А вчера и вовсе взбесилась. Начала кричать, что уйдет от меня. Знаешь, я очень люблю ее… – И вслед за этим раздался еще какой-то лепет.

   Я растерянно смотрел на него и не мог поверить своим ушам.

   – Ты ведь не выставишь меня на улицу? – рассвирепел я.

   – Слушай, не заводись. Найди, где пристроиться на ночь. А завтра впишем тебя куда-нибудь.

   – Ты это серьезно?!

   – Мне очень неловко, но я не могу. Я очень рад тебя видеть, но не могу.

   – Знаешь, шел бы ты к черту со своей неловкостью!

   – Успокойся. Просто найди, где переночевать, а завтра я все устрою.

   Я, наконец, смог взять себя в руки.

   – Хорошо. Я позвоню тебе завтра.

   И я пошел прочь. Если честно, я ожидал от Кирилла чего-то подобного.

   Весь оставшийся день я слонялся по городу. Он оказался не так уж велик, но, на удивление, запутанно построен: двигаясь вперед по автомобильной дороге, можно было неожиданно оказаться в тупике или выйти в чей-нибудь огород. Почти по всему городу простирался частный сектор. Дома больше походили на флигели. У каждого была веранда, в каждом дворе – по паре собак. Редко, где одна. Своего пса не имели лишь хозяева самых бедных домов. Дворы были обнесены высокими заборами. Почти у каждой калитки стоял деревянный стульчик, на стульчике – пластиковая бутылка с вином. Странно то, что за ним никто не приглядывал, и я, не сумев удержаться, украл одну.

   Потом я пошел к Аллее тысячи сосен. Тянулась Аллея примерно километра на два – если идти по ней вперед, выйдешь прямо к питьевой галерее, а потом – к Долине ручья, сквозь живописный предгорный пейзаж, где воздух был так чист, что у меня закружилась голова. Затем я пошел прямо к северным склонам Кохта, к Пасти Дьявола, которая оказалась обычным ручьем. Место было чудесное, но тропой этой ходило слишком много туристов и зеленное убранство величественного Кавказа показалось мне оскверненным. Я поспешил убраться оттуда и пошел посмотреть на Дантово ущелье, где местный старик пытался убедить меня в том, что вход в преисподнюю был списан именно с этих мест, и оставил в покое, только когда я сказал, что Алигьери умер в 1321 году, когда здесь еще обитали горцы. Больше смотреть было не на что.

   Я вернулся в город и вскоре набрел на местный паб, где просидел до вечера в компании двух подруг, которые приехали сюда отдохнуть. Распрощавшись с ними, я пошел подальше от центра, чтобы подыскать место для ночлега, и остановил свой выбор на небольшой улочке неподалеку от городского парка. Еще издали я заприметил угловатую крышу дома и решил, что в нем должен быть просторный чердак. Попасть на него оказалось нетрудно: дверь удерживалась крохотным замком, который я сумел сорвать. Из нескольких досок я смастерил себе кровать и уложил на них свой огромный солдатский спальник, над которым посмеивался каждый встретившийся мне хитчхайкер. Ложе получилось жестким. Доски покачивались и то и дело соскальзывали, стоило мне неосторожно повернуться.

   Я открыл банку тушеной свинины и остаток вечера просидел на чердаке. После заката сильно похолодало, и мне пришлось надеть все теплые вещи, чтобы хоть немного согреться. Стуча зубами от холода, я впервые задумался о том, что мою затею нельзя было назвать мудрой, и ворчал про себя:

   – Ну что, доволен? Теперь ты настоящий бродяга.

8

   Проснулся я рано утром и долго еще лежал на досках в ожидании рассвета. Должен признаться, вставать было страшно. Мне уже доводилось оставаться на улице, но никогда прежде я не был так далеко от дома. Тысяча километров. От одной мысли об этом делалось жутко.

   До обеда я скитался по городу. Рассматривал улочки, дома и людей. Так странно было ловить тихие речи отдыхающих, их радостный смех. Жизнь местных текла размеренно: кто-то спешил на работу или отводил детей в школу, а кто-то, как я, просто лениво скитался и смотрел, чего бы ему урвать, или невзрачно влачил домашние хлопоты. Просто крохотный городок, где я чувствовал себя как дома, видя в нем единую суть, которая есть в каждом таком городишке.

   В полдень мне позвонил Кирилл и сказал, что нашел, где меня пристроить. Я пошел в паб дожидаться его прихода. Но он так и не появился, а лишь перезвонил через час: «Парень уже на подходе. Мне сейчас некогда. Позвони, когда обоснуешься», и тут же повесил трубку.

   Минут через десять ко мне подсел незнакомый молодой человек лет двадцати пяти. Выглядел он странно: маленького роста, с чуть придавленной с боков головой и оттопыренными ушами. Он непринужденно уселся напротив. Плечи его были узкими, подбородок рассекал бледно-фиолетовый шрам. Одет он был в плотную клетчатую рубашку и черные джинсы. Из-под манжет выглядывали татуировки. На ногах были вычурные кеды, которые обычно носят жители больших городов.

   – Ты Женя? Друг Кирилла? – спросил он, окинув меня взглядом.

   – Ну, видимо, бывший.

   Парень усмехнулся.

   – Я Максим. – Он протянул мне тонкую руку. – Давно ты здесь?

   – Примерно три часа.

   – А в городе?

   – Второй день.

   – Ну, и как тебе?

   – Скучно до одури.

   – Ну, привыкай. Такой уж он, Горячий Ключ. Чертова тихая гавань.

   Я заказал нам две пинты стаута. Весь вечер мы просидели в пабе. Максим оказался субъектом весьма занимательным, очень живым и веселым. Говорил он много, в основном, ни о чем, но слушать его все равно было приятно. Мы расспрашивали друг друга обо всем, желая узнать, с кем же нам предстоит прожить две недели. Каждый раз, прежде чем ответить, Максим на секунду замолкал, чтобы как следует продумать ответ. Поначалу говорил он туманно, но после третьей пинты уже позабыл обо всем и без устали молотил языком. Мне удалось выяснить, что его отчим был владельцем транспортной компании в Петербурге и, по словам самого Максима, был человеком деспотично-маниакального характера. Пасынка он не любил. Как только парень окончил университет, отчим принял его на работу, а через три месяца сделал своим представителем в Горячем Ключе. Но когда Максим приехал в этот городок, выяснилось, что его обязанности уже выполняет другой человек. Ему оставалось только появляться в офисе на пару часов в день и получать деньги. А главное, ни при каких обстоятельствах не попадаться отчиму на глаза. Но вскоре в его дела вмешалась мать, и Максиму разрешили вернуться в Петербург, но не раньше, чем наступит лето. До тех пор он должен был оставаться здесь. Сам Максим говорил, что ему наплевать. Материальный мир его не интересовал совсем. Он был человеком высокой мысли, и заботило его лишь то, что претендовало на место в вечности. Максим очень любил искусство, уделял много времени изучению истории и социологии, но связывать свою жизнь с интеллектуальным трудом не хотел. О себе он отзывался, как об искушенном потребителе, но не более того.

   Примерно в полночь мы вышли из паба, и были уже порядком пьяны. Мы свернули с дороги и пошли сквозь дворы. Город спал. Тишину нарушал лишь далекий лай. По пути нам встретились только двое парней с рюкзаками и бестелесные силуэты бездомных.

   – И ты вот так просто впустишь парня, с которым познакомился только сегодня? – удивленно спросил я его.

   – Квартира принадлежит фирме отчима, и вся мебель в ней тоже. Ты можешь поджечь весь дом – мне наплевать.

   И мы двинулись дальше.

   Жил Максим в высотном монолитном доме. Двор был огорожен забором. На парковке стояли дорогие автомобили. Когда мы поднимались к парадному входу, Максим предупредил:

   – Если консьерж будет возражать, отдай ему бутылку вина. – И рассмеялся: – После этого он будет обращаться к тебе на «вы».

   В подъезде нас встретил старик в вязаном свитере с высоким горлом. Он, приподняв очки, посмотрел на меня и спросил у Максима:

   – Этот молодой человек – ваш гость?

   – Он наш новый жилец.

   – Но как же так? – возмутился старик. – Нужно сначала предъявить регистрацию. Это ведь не притон какой-нибудь.

   Я достал из сумки бутылку вина, которую украл накануне, и отдал ее консьержу. Он долго думал о чем-то, а после сказал:

   – Хорошо. Но это в последний раз.

   – Конечно, – бросил Максим через плечо. И добавил вполголоса: – Завтра принеси ему еще бутылку, и он даст тебе дубликат ключей.

   – Неужели все так просто?

   – Считай, что ты сорвал банк.

   Квартира была неплохо обставлена, но из-за беспорядка выглядела неуютно. Всюду лежала брошенная одежда. На столах и полках пылились недочитанные книги с загнутыми листами вместо закладок. На письменном столе валялись клочки бумаги с какими-то записями и телефонными номерами. На подоконнике в гостиной стояли несколько пустых бутылок, окруженные пятнами от кофейных чашек. Вся мебель покрылась пылью. Максим провел меня в маленькую спальню и сказал:

   – Можешь расположиться здесь. Только не трогай ничего на столе.

   – Меня интересует только кровать и ванная.

   – Тогда можешь пока разложить вещи, а я приготовлю поесть.

   Я поблагодарил Максима, но, как только он вышел, проверил, закрывается ли дверь изнутри. Я наспех принял душ и переоделся, а когда показался на кухне, меня уже ждал ужин. Максим сидел у окна и смотрел куда-то вдаль, он уже не был так весел, на лице его проступила усталость. Он повернулся ко мне и тихо сказал:

   – Скоро ты пожалеешь о том, что приехал сюда.

   – Почему?

   – Жалкий городишко. Мне он сразу не понравился. Как только сошёл с поезда, понял, что не стоило сюда приезжать. Я здесь всего три месяца, а как будто целая вечность прошла. – Он с отвращением посмотрел в окно. – Настоящая дыра. Ни приличных мест, ни приличных людей, только улицы, залитые скукой и солнцем. Парочка неплохих ребят найдется, но все же нормально поговорить совершенно не с кем. Возможно, тебе это покажется странным. – Он усмехнулся. – Я понимаю, что очень многие хотели бы оказаться на моем месте, но мне все это безумно надоело. Я просто хочу вернуться домой.

   – Даже не знаю. Я вырос в таком же месте, вдали от всего на свете.

   – Я думал, ты из Питера.

   – Что за бред?

   – Мой приятель сказал, что вы с Кириллом приехали с Северо-запада.

   – С юго-запада.

   – Так ты мне не земляк?

   – Если надо, стану им на пару недель. – Максим улыбнулся. – Слушай, ты только пойми меня правильно, – я присел рядом, – но зачем тебе все это нужно?

   – Тебе не все ли равно? – спросил он равнодушно. – Я даю тебе кров и пищу.

   – Просто нас так учили: если откармливают, значит, скоро на бойню.

   – Все равно у тебя нет выбора.

   Тут уже не о чем было спорить.

   До самого рассвета мы просидели на полу в гостиной, говоря о своих городах. Мне показалось, что Максим знал о Петербурге все. Рассказывал он завораживающе, и в какой-то момент мне даже захотелось прокатиться до северной столицы. Максим пообещал, что, как только вернется домой, с радостью примет меня у себя на несколько дней, а до того момента посоветовал уехать в Крым. Когда за окном послышались первые утренние птицы, Максим устало сказал:

   – Кажется, пора ложиться.

   Он перебрался на диван и тут же заснул, едва коснувшись подушки. Я ушел в спальню и, не раздеваясь, лег. Когда я проснулся, Максим сидел в кресле напротив кровати и внимательно читал мои заметки, которые я с недавних пор записывал в блокнот, подаренный мне Свиренко. Глаза его быстро бегали, верхняя губа была сжата зубами. Он долго не замечал меня, а когда увидел, то дернулся и положил блокнот на стол.

   – Я случайно наткнулся на него, – смутился он. – Просто стало интересно.

   – Никаких проблем.

   Максим облегченно улыбнулся.

   – Ты пишешь?

   – Нет. Просто хочу, чтобы некоторые моменты остались со мной навсегда.

   – Я бы с удовольствием прочел остальное.

   – Давай для начала позавтракаем.

   Максим закивал и вышел из комнаты. Этот парень был необычайно странным. Я посмотрел ему вслед и шепотом сказал сам себе: «Что ж, видимо, нам суждено стать друзьями».

9

   Удивительно, как быстро иногда сближаются люди и как мало времени может пройти от знакомства до того момента, когда они смогут назваться друзьями. Нам с Максимом понадобилось всего четыре дня, чтобы уже совсем не стесняться присутствия друг друга. Может быть, мы сошлись характерами, а может, оба понимали, что у нас нет выбора. В любом случае, мне было с ним весело, а это дорогого стоит.

   После того как я поселился у Максима в квартире, погода неожиданно испортилась. Несколько дней подряд шел дождь. По ночам то и дело срывался снег. Было не так уж холодно, но Максим уверял, что здесь это настоящие заморозки. Двое суток мы просидели дома, скрываясь от непогоды, но к третьему дню нам так наскучила квартира, что мы единодушно решили выбраться на улицу. Покружив по городу несколько часов, мы вернулись обратно. После прихода холодов Горячий Ключ опустел, и делать было совершенно нечего.

   Ночами напролет мы подбадривали себя крепким кофе и говорили обо всем на свете. Максим с милейшей свойственной ему ненавязчивостью расспрашивал меня о доме, моих родителях, о том, как я жил и что делал. Мне, признаться честно, это совсем не нравилось. Я не любил рассказывать о себе и всегда ему отвечал:

   – Зачем об этом говорить? Теперь все по-другому. Я давно уже уехал.

   – Хочешь ты этого или нет, ты навсегда останешься тем, кем был.

   Я никак не мог понять, о чем он толкует, и лишь сильнее настораживался.

   Когда погода наладилась, Максим настоял на том, чтобы мы выбрались из дома, и я познакомился с парочкой местных ребят. Первой была девушка, которая пела в одном баре. Она была коротко острижена, носила мужскую майку и так походила на парня, что, увидев ее впервые, я протянул ей руку. Потом была парочка местных поэтов. Один из них писал из рук вон плохо, но имел в голове много замыслов. Второй же с легкостью складывал слова в строки, но не мог сформулировать мысль. Затем был какой-то художник, а после – еще несколько поэтов и занудные парни в светлых рубашках, работавшие вместе с Максимом. Никто из них мне не понравился. Все они были заносчивы и, как ни странно, плохо образованны, все как один были уверены, что их творчество заслуживает большого внимания. Впрочем, мне трудно быть объективным: я всегда не любил людей от искусства.

   Единственной, кто привлек мое внимание, была одна девчонка. Ростом не больше ста семидесяти, но из-за тонких ножек и прямой спины она казалась куда выше. Джинсовая куртка болталась на ней, а сама она имела вид угловатый. Двигалась шарнирно, так, как это делают деревянные куклы на ниточках. С головы ее струилось немыслимое множество каштановых локонов. Говорила она быстро, четко выстукивая ритм. Каждое ее слово вбивалось как гвоздь, надолго застряв в голове. Мы сидели где-то у автострады. Она пришла, когда мы с Максимом уже собрались уходить. Заметив ее, я предложил остаться.

   – Кто это? – спросил я Максима.

   – Даже не знаю, крутится здесь иногда. – Он усмехнулся. – Без обид, но ты высоковато метишь.

   Но все же поддержал меня.

   Девушка поздоровалась с теми, кого знала, и, взглянув на меня, бросила: «Какой высокий!», и сказала своей подруге: «Я ему и до плеча не достану». Заговорить с ней мне так и не удалось. Примерно через час все поехали домой к какому-то парню. Меня никто не позвал. Местным ребятам я не нравился. Как-то Максим признался, что один из поэтов даже прозвал меня дикарем и все охотно подхватили это прозвище. Мне, если честно, было плевать. Говорили об этом мы лишь однажды, и Максим заключил:

   – Не бери в голову. Они просто тебя побаиваются.

   – Да я и не думал, – рассмеявшись, ответил я.

   Когда все разъехались, мы двинули домой. По дороге заглянули к одной старушке, у которой иногда покупали вино. Она, как всегда, встретила нас со словами:

   – Все пьете? – но, стоило нам протянуть ей деньги, она тут же переменилась и продолжила уже радушно: – Пейте на здоровье! – И вынесла нам бутылку.

   Максим ее недолюбливал. Особенно после того, как однажды она взъерошила ему волосы и спросила: «Тебе шестнадцать-то хоть исполнилось?» Мне же она нравилась. Эта женщина навсегда осталась для меня олицетворением юга.

   Вернувшись домой, мы снова проговорили до рассвета, пока нас не сморил сон. И так день за днем на протяжении двух недель. Я был беспредельно счастлив, и мне хотелось, чтобы время это длилось как можно дольше.

   В глубине души я понимал, что веду себя безрассудно. Но стоило ли меня за это судить? Я никому не желал зла. Ни у кого не отбирал его кусок. Так надо ли мне было волноваться, что я выбрал именно этот способ, чтобы стать немного счастливее? Ведь, в конечном счете, все мы хотим этого. Кто-то предпочитает выпивку, кто-то использует «химию», а я крепко подсел на жизнь и не хотел себя в ней ограничивать.

10

   Однажды ранним утром, когда мы сидели в гостиной, раздался звонок. Максим долго разговаривал по телефону и, сказав напоследок «Хорошо. Ждем тебя», повесил трубку.

   – Сегодня приедет один мой знакомый, – обратился он уже ко мне. – Говорит, привезет с собой подруг.

   – Подруг? – Я огляделся по сторонам. – Нам не помешало бы прибраться.

   – Ну, вот ты этим и займись. А я пока посплю пару часов. Сегодня мне еще нужно появиться на работе.

   Мне такой расклад не очень-то нравился, но возражать я не решился: Максим был хозяином дома, к тому же еда и выпивка покупались на его деньги. Как только он лег в кровать, я сразу принялся за дело. Все утро мыл, чистил и подметал, но квартира оставалась такой же грязной. К полудню, потеряв всякую надежду привести ее в порядок, я отправился спать и проснулся уже вечером, услышав несколько громких голосов. Я натянул штаны и вышел в гостиную. Возле двери стоял незнакомый парень. Заметив меня, он сказал:

   – Прости, что разбудили.

   – Ничего страшного.

   Я хотел спросить, кто он, но решил воздержаться и подождать, пока нас представит Максим.

   – Это Андрей, – наконец опомнился он.

   Парень крепко пожал мне руку.

   Ростом он был не меньше меня, но очень тучный, одет в серый свитер и старые джинсы, протертые на коленях. Андрей был некрасив, но производил приятное впечатление. Возможно, дело было в его широкой улыбке, которую он постоянно натягивал.

   – Я только что вернулся с раскопок, – объявил он вдруг.

   – Так ты историк?

   – Да. Пытаюсь закончить аспирантуру.

   – Нашли что-нибудь интересное?

   – Только пару старых горшков и гребней. Но, мне кажется, мы на верном пути. Надеюсь, скоро найдем поселение.

   – Что ж, удачи вам.

   Андрей лишь покачал головой.

   Я пошел на кухню, чтобы сварить себе кофе. В коридоре наткнулся на двух девиц, они посмотрели на меня снизу вверх и, окатив ледяным взглядом, скрылись в гостиной. Подруги показались мне знакомыми, но вспомнить их я так и не смог.

   На кухне я заметил еще одну девушку. Она курила, сидя на подоконнике и сбрасывая пепел в мою чашку. По ее плечам струились длинные каштановые локоны. Одета она была в футболку с обрезанными рукавами и джинсовые шорты с высокой талией. Я сразу узнал в ней незнакомку, которую видел у автострады.

   Услышав шаги, девушка обернулась.

   – Это ты? – Она бросила окурок в чашку. – Ну, привет, большой человек.

   – Привет. – Я взял чашку и заглянул в нее. – Вообще-то я собирался выпить кофе.

   – Ну, извини, – произнесла она совершенно невинным тоном. – Видимо, придется сразу начать с вина.

   Она протянула мне бутылку и ускользнула в гостиную. Я остался на кухне один – смотреть ей вслед и думать, дала ли мне судьба еще один шанс или решила лишь подразнить.

   Весь вечер я просидел с Андреем. Максим тем временем развлекал подруг в гостиной. К ним я не выходил, поскольку прекрасно знал, что не нравлюсь им, и сам не раз говорил: «Никогда не иди туда, где тебя не ждут». Около девяти к нам приехал еще один парень. Он был угрюм и даже не потрудился представиться. Через четверть часа он ушел с одной из девушек, пригрозив Максиму, чтобы тот больше не попадался ему на глаза. Андрей рассказывал мне об античной Греции, но слушал я невнимательно, поминутно поглядывая на каштановые локоны сквозь дверной проем.

   – Может, пойдешь и поговоришь с ней? – спросил Андрей, заметив мой интерес.

   – Боюсь, она уже сказала мне все, что хотела.

   Больше я на нее не смотрел.

   Уже ночью, когда Андрей, выпив полную бутылку, крепко спал в кресле, мне все же пришлось выйти. Максим рассказывал что-то, стоя посреди комнаты. Подруги его увлеченно слушали. Я подошел к девушке с каштановыми локонами и сел рядом.

   – Почему ты не хочешь поговорить с нами? – Она была уже порядком пьяна.

   – Не хочу докучать своим дикарским поведением.

   – Смешное прозвище, не правда ли? – Девушка едко улыбнулась. – Мы собирались в паб. Ты с нами или останешься сидеть в одиночестве?

   – Почему бы и нет?

   – Наша так рада, что твоя согласилась! – И, посмеиваясь, она ушла в коридор, утащив за собой подругу.

   А Максим негромко сказал:

   – Должен признать, я тебя недооценивал.

   По дороге в паб мы почти не разговаривали, перекинулись лишь парой слов. Паб был полон отдыхающих. Несколько подвыпивших девиц танцевали в центре. Парни за столиками потягивали пиво и смотрели на них. Максим сразу пошел к бару, а девушка с каштановыми локонами взяла меня за рукав и потянула за собой.

   – Пойдем, потанцуем.

   – Я не умею.

   – А это и не нужно. Просто, если я буду рядом с таким верзилой, никто не решится ко мне приставать.

   – Как тебя зовут?

   – Инна.

   Теперь я хотя бы знал ее имя.

   Двигалась Инна превосходно. За несколько секунд она могла переместиться сразу в несколько мест: только что была передо мной, а через мгновение я уже обнаруживал ее позади. Она смело носилась в толпе, не стесняясь при этом толкнуть кого-нибудь локтем. Девицы смотрели на нее косо, парни похабно разглядывали. Я же двигался куда скромнее и лишь слегка пританцовывал. Вскоре мне стало скучно, и я пошел к стойке, сказав Инне, что буду ждать ее там.

11

   Глубокой ночью мы уже шли по городу вдвоём. Максим дал мне ключи от квартиры, а сам остался в пабе. Инна была пьяна, и ее подруга взяла с меня обещание, что я отведу девушку домой. Инна почти не стояла на ногах. Я с трудом удерживал её, она то и дело падала. Когда я в очередной раз поднял ее, она начала бормотать:

   – Обычно я веду себя более сдержанно. – Ее одолевала икота. – Ты не подумай, пью я редко. Но мне не хотелось ударить в грязь лицом. Я весь вечер смотрела, как ты, – Инна засмеялась и указала на меня пальцем, – тайком поглядываешь на меня. Тебе явно не хватает решительности, а я не привыкла делать первый шаг. Вот и пришлось ждать. – Неожиданно она поцеловала меня в щеку. – Ты симпатичный.

   И тут же умолкла. Ноги ее подкосились, и она снова рухнула на землю. Я взвалил ее на спину и отнес в ближайший двор.

   – Где ты живешь? – допытывался я у нее.

   – Здесь недалеко.

   Каждое слово давалось Инне с трудом. Приходилось выстраивать в правильном порядке множество букв, и, похоже, ей этого совсем не хотелось. Добиться внятного ответа я так и не смог. Я снова закинул ее на спину и понес к Максиму. Старик-консьерж долго отказывался впустить нас. Я пообещал, что завтра принесу ему бутылку вина, и он открыл двери.

   – Только не шумите. Люди спят.

   – Простите. Простите нас, пожалуйста. Мы очень тихо. Тихо… – шептала Инна, еле ворочая языком.

   Инну я уложил в гостиной, а сам ушел в спальню, но где-то посреди ночи она пришла ко мне и легла рядом. Во сне я даже не заметил этого, пока не проснулся от сильного толчка. Инна неожиданно вскочила на ноги и побежала в ванную. Когда возня за дверью прекратилась, она вернулась в спальню. Я сидел на краю кровати, пытаясь понять, что случилось.

   – Всё в порядке?

   – Да. – Она вымученно улыбнулась. – Мне просто нужен свежий воздух. – Инна распахнула окно. – Никогда еще не была так пьяна.

   – Уверяю тебя, это еще не предел.

   – Неловко все получилось.

   Я засмеялся.

   – Тебе это кажется смешным?

   – Грустить тут точно не о чем.

   – Я умираю от голода.

   – Есть только кофе.

   До утра мы просидели на кухне. Говорили, много смеялись и несли бессвязный вздор, который кажется необычно мудрым, когда нет уже сил бодрствовать. Я смотрел на нее и мог думать только о том, как она красива. Инна сидела напротив, поджав колени к груди, и говорила неспешно и тихо. Кожа ее сияла в полумраке. Я сходил с ума лишь от мысли о прикосновении к ее губам и желал ее с тем неистовством, на которое мы способны только в юности, когда еще можем чувствовать все, что творится в огромной вселенной, и отдаемся страсти без страха.

   Утром мы вышли из дома позавтракать. Закусочная пустовала. К нам тут же подошла дородная женщина, оголив в улыбке желтоватые зубы:

   – Готовы заказать?

   – Может, посоветуете что-нибудь?

   – У нас подают превосходный омлет. – Женщина забрала меню из моих рук. – Поверьте, вы не найдёте ничего лучше.

   – Ну, хорошо.

   – А вашей спутнице?

   – То же самое.

   Женщина поспешила уйти. Инна, вяло взглянув на меня, спросила:

   – И что дальше?

   – Для начала неплохо было бы выспаться.

   – Да, – закивала она. – Мы ещё увидимся?

   – Надеюсь.

   Инна мягко улыбнулась и протянула мне салфетку, на которой неуверенным почерком был написан номер. Я аккуратно сложил ее пополам и убрал в нагрудный карман. Она внимательно следила за моими движениями, словно желала убедиться, что я не передумаю в последний момент. Лишь когда я застегнул пуговицу, она оперлась локтями на стол и коснулась меня губами. Еле заметно и кротко, словно боялась, что я могу отреагировать как-то не так.

   Позавтракав, она тихо сказала «Мне уже пора» и тут же ушла. Так быстро, что я не успел заметить, как остался сидеть в одиночестве. Вернувшись в квартиру, я обнаружил Максима спящим на полу возле кровати. Он лежал, раскинув короткие руки в стороны. Я лишь подумал: «Боже мой, та еще была ночка», и сразу лег спать.

   Проснувшись вечером, я застал Максима уже на кухне.

   – Ты голоден? – спросил он, накрывая на стол. – Я приготовил окорок.

   Готовил Максим бесподобно, как и любой человек, привыкший наслаждаться каждым мгновением жизни. Я жадно заглатывал куски мяса, даже толком не прожевав, и тут же отправлял в рот новый кусок.

   – Спорим, – самоуверенно заявил мой приятель, – ты давно так вкусно не ел?

   – Ты шутишь? – промычал я, жуя очередной кусок. – Так вкусно я не ел никогда.

   Весь оставшийся вечер мы просидели в гостиной. Я лежал на полу, а Максим сидел напротив и рассказывал истории о своём отце, который, будучи человеком рабочим, умудрился объездить полмира, прокладывая тут и там железные дороги. Максим восхищался им. Говорил с трепетом, используя громогласные фразы и то и дело вскакивая на ноги, чтобы передать его повадки.

   Где-то посреди ночи он неожиданно спросил:

   – А каков твой отец?

   – Не знаю. Он ушел от нас много лет назад. Я почти не вижу его. Раз или два в год, считай что мельком. Наверное, я должен был интересоваться им, но я почему-то никогда не спрашивал о нем у матери.

   – Тебе не за что себя винить.

   – Я знаю, но ничего не могу с этим поделать.

   – А с этим ничего и не нужно делать, – равнодушно заметил он. – Просто прими всё с лёгкостью. Так, как оно само идёт.

   Максим помолчал немного и снова принялся рассказывать о своем отце. Как однажды тот был командирован в Африку и решил сфотографироваться с питоном, заползшим в палаточный городок. Провозился с ним весь день и так привязался к твари, что решил приручить. Он начал подкармливать змею, невзирая на недовольство жителей палаточного городка, которые негативно относились к присутствию двухметрового гада. За те три месяца, что отец Максима провёл в Нигерии, он сильно привязался к змее и даже хотел увезти ее домой, но вынужден был отпустить на волю, потому как сотрудники аэропорта наотрез отказались принимать на борт дикого питона.

   Слушая, как говорит Максим, я так и заснул на полу.

12

   Следующим утром во время завтрака Максим неожиданно спросил:

   – Ты когда-нибудь видел горы?

   – Только те, что вокруг Ключа, – ответил я, терзая вилкой глазунью.

   – Шутишь? – Он отодвинул тарелку в сторону. – Ты приехал на юг, но ни разу не удосужился съездить в горы? – Раньше я об этом не задумывался, но когда Максим озвучил мысль, она показалась мне действительно абсурдной. – Я знаю одно местечко, – продолжил он, – недалеко от города. Там есть смотровая площадка. С нее можно как следует рассмотреть горную цепь. Можем прокатиться туда сегодня.

   – Ты это серьезно?

   – Ну да. – Максим обвел взглядом стены. – Не торчать же все время в квартире.

   Мы наспех собрались и поехали на вокзал. Было удивительно жарко. Я все не мог привыкнуть, что можно прогуливаться в одной рубашке в марте. Дома еще лежал снег.

   Поезда в Горячем Ключе ходили исправно. Станция работала без остановки. В зал набивалась толпа, ожидая отправки на Адлер. Мы подоспели к отходящей электричке и сразу заняли свои места. Вагоны были переполнены. Людям приходилось стоять в проходе. Местные старушки везли все, что можно было продать. По проходам толкались цыганские детишки, выпрашивая у пассажиров монетку, а у зевак и вовсе обчищая карманы. Максим занял место у окна и долго думал о чем-то.

   – Кем ты видишь себя в будущем? – вдруг спросил он.

   – Не знаю. Никогда об этом не задумывался.

   – А если задуматься прямо сейчас? – Он повернулся ко мне. Взгляд его был испытывающим.

   – Говорю же, понятия не имею. Я просто хочу жить, без страха, что притаился в завтрашнем дне. К чему ты это вообще?

   – Просто спрашиваю. – Максим пожал плечами. – Я хочу обзавестись семьей и скучной работой, но перед этим как следует нагуляться. Так, чтобы еще много лет вспоминать прожитые годы.

   – Как твой отец?

   – Да.

   – А что с ним стало теперь?

   – Он умер полтора года назад. – Максим нервно одернулся. – Но я сейчас не об этом. О чем ты мечтаешь, действительно великом, что изменило бы мир навсегда?

   – Зачем мне мечтать о великом? Большие мечты – для больших людей.

   – Неужели ты думаешь, что нам не нужны перемены?

   – Безусловно. Вот только простые перемены нам не помогут, нужно начинать все с чистого листа. Но, боюсь, этого уже никогда не случится.

   Максим снова уперся лбом в стекло и уставился туда, где со звоном неслась весна, а птицы стаями летели на север. И все суетилось, двигалось, и возня эта протекала так спокойно, что заметить ее мог далеко не каждый.

   Доехали мы быстро. Сошли на станции в маленькой деревушке. Всюду было тихо. Жизнь шла размеренно. Приезжих редко заносило сюда, и люди могли спокойно заниматься делами. Максим повел меня по грунтовой дороге на высокий холм, на вершине которого виднелась полуразрушенная крепость и высокий флагшток. Флагшток пустовал.

   – Во времена империи, – рассказывал он, – гарнизоны высматривали отсюда абреков, спускавшихся с гор. Но потом рядом появилась эта деревня. Гарнизон передвинулся примерно на сто километров к востоку. И вплоть до революции крепость служила тюрьмой. Во время войны здесь располагался штаб. Крепость сильно пострадала после авиаудара, и никто так и не взялся ее восстанавливать. Уже после развала Союза местные жители построили смотровую площадку в надежде привлечь туристов, но особой популярностью это место не пользуется. О нем вообще мало кто знает. Мне его показал Андрей.

   Когда мы наконец поднялись на холм, я поднял глаза и застыл от восторга. Всюду, куда мог дотянуться мой взгляд, простирались горные хребты, исчерченные у основания полосками сосен. Со стороны цепи холм круто обрывался вниз и заканчивался маленькой речушкой. Горы находились достаточно далеко, и с утеса можно было рассмотреть их от подножья до самой вершины. Все мелкие объекты съедало расстояние, и цепь представлялась грудой огромных камней. Прямо напротив утеса стояла самая большая гора, на которой, словно зеленые родимые пятна, росли островки деревьев. По обе стороны от нее находились горы поменьше, а остальные и вовсе напоминали сопки.

   – Ну, как тебе? – спросил Максим.

   Но я не смог ответить. Стоял в оцепенении, имея возможность только смотреть. Вид этих гор так четко отпечатался в моей памяти, что если кто-нибудь расколол бы мне черепную коробку, то в зияющей дыре увидел бы эти огромные горы. Я стоял и с трудом переваривал тот факт, что в мире существует что-то настолько большое. Я был здесь никем и ровным счетом ничего не значил в царстве этих вековых валунов. Какое им до меня дело? Они стояли здесь столетиями и охраняли покой небес. Никогда прежде я не чувствовал себя так легко. Дышалось свободно, а сердце стучало так сильно, что звук его отдавался в ушах. Я просто стоял на вершине холма, упоённый осознанием того, что являюсь лишь маленькой точкой в бесконечной вселенной.

   По дороге домой я не произнес ни слова, лишь кивал иногда, чтобы Максим не решил, будто я его не слушаю. Он все говорил, а я лишь думал: «Эй, приятель, что толку в наших словах? Лучше пройдемся молча и впитаем в себя этот день. Ведь, может быть, завтра уже никогда не наступит».

   Вечером, вернувшись домой, я позвонил Инне, но трубку она не взяла. Я вернулся к Максиму и попытался ничем не выдать своего огорчения:

   – В чем дело? – раскусил он меня с первого взгляда. – Ты только что был весел.

   – Просто испортилось настроение, – отмахнулся я.

   – Не спеши с выводами. Уныние никому не идет на пользу.

   – Дело совсем не в ней. – Я тут же осекся, а Максим лишь лукаво улыбнулся.

   Той ночью я впервые не стал засиживаться допоздна – был слишком вымотан долгой прогулкой. Но, наверное, все это было лишь оправданием: я просто не мог отвлечься, и мысли мои то и дело возвращались к Инне. Особенно скверно было осознавать, что я крепко зациклился на этой девчонке

   Уже глубокой ночью, когда я смог наконец-то заснуть, раздался сигнал телефона. Проклиная весь свет, я взял его в руки. Пришло сообщение от Инны: «В два. В медицинском колледже».

13

   Когда я проснулся следующим утром, Максим уже ушёл на работу. Я позавтракал и, усевшись в кресле с чашкой чая, попытался написать очерк о горах. Ничего не вышло. Странно, ведь всегда получалось запросто, а тут – ни строчки. Отчаявшись, я нашел на книжной полке старую книжонку с хокку, устроился у окна и все утро просидел над ней в надежде разгадать секрет краткой формы – трёх строк, содержащих в себе кристально чистую мысль, очищенную от шелухи словесности, мешающей ее воспринять. Одно хокку я помню до сих пор, хотя, к стыду своему, не знаю автора, да и никогда не пытался узнать.

   «Сознательно ни за чем не следя,

   Пугало в горном поле стоит не напрасно.

   Все остальное подобно ему».

   В полдень я вышел на улицу. Настроение было отличное, и я отправился прогуляться по городу, чтобы вдоволь насладиться весной. Каждый прохожий виделся мне старым другом, южная сутолока – карнавалом безудержной жизни, а мир словно ликовал заодно со мной. Я немного побродил по улицам и, плененный запахом свежего кофе, заглянул в кофейню, где разговорился с одним осетином. Он был улыбчив, но плохо говорил по-русски. Мы сидели и слушали диспут двух молодых философов. Спорили они яростно, но, по сути, ни о чём, а после и вовсе перешли на личности, припоминая друг другу скелеты в шкафу. В конечном счете, все закончилось взаимными обвинениями. Когда они замолкли, осетин заметил вполголоса:

   – Вот и всё, на что способны современные мыслители.

   Вернувшись на улицу, я направился в парк. Поскитался по Аллее тысячи сосен и вдоволь напился воды у источника – вода была чуть солоноватой и пахла сероводородом. А после расположился прямо на траве и просто лежал. Но вскоре подошел полицейский в маленькой фуражке, водружённой на бритую голову, и приказал мне убраться, пригрозив увезти в отделение. Я был так весел, что не мог даже злиться.

   На входе в медицинский колледж меня долго разглядывал охранник и наотрез отказался впустить. Я с невинной ухмылкой уселся на ступеньки возле дверей и стал разглядывать пёстрых студентов, шныряющих туда-сюда по дорожкам, пытаясь различить среди них Инну. Неожиданно она показалась из толпы, уверенно шагая в коротком бежевом платье с рукавами в три четверти. На ногах ее красовались агрессивно-красные туфли. Подойдя ко мне, она, словно извиняясь, сказала: «Иногда мне нравится чувствовать себя женщиной» – и пошла дальше, не дожидаясь, пока я встану. Я поднялся и двинулся за ней следом.

   Инна предложила пойти к ней в квартирку, которую она снимала с подругой. Я кивнул в знак согласия, и мы свернули на узкую улочку, по обе стороны которой стояли двухэтажные домики, подпиравшие бесчисленные строительные магазины. Такое большое количество последних показалось мне странным. Хотя какое мне было дело? Если их здесь поставили, значит, это кому-нибудь было нужно.

   Инна шла рядом и говорила что-то, а я витал в облаках, упоенный ее присутствием. На юге укрепилась весна. В город хлынули туристы. С приходом тепла Горный Ключ потерял свой окрас и превратился в один большой санаторий, и все, что можно было увидеть здесь, это торговцы, мусор и толпы приезжих. Я взглянул на Инну. Все это время она продолжала говорить.

   – Вообще, вулканы – моя самая большая страсть.

   – Вулканы? – очнулся я от своих мыслей. – Зачем ты тогда пошла в медицину?

   – Так хотела мать. Я всегда любила вулканы и мечтаю побывать на Кракатау. Это один из самых больших вулканов. Когда он в последний раз извергался, выброшенный им пепел дважды облетел земной шар.

   – Тогда зачем ты тратишь время на колледж?

   – Мать не позволит мне уехать, пока я его не закончу.

   – Так, может, пора уже жить самой?

   – Да, но ведь она хочет как лучше. К тому же платит за квартиру и все остальное. Я еще не чувствую достаточно ответственности, чтобы заботиться о себе самой. Поэтому лучше никуда не спешить.

   – У страха всегда есть оправдание, – заметил я, улыбаясь.

   – Не делай вид, что знаешь меня.

   Инна нарочно ускорила шаг. Я рванул вслед за ней:

   – Извини. Я не хотел тебя обидеть.

   Через мгновение она вновь была весела и тут же принялась объяснять мне механизм извержения.

   Квартира была просторной и светлой, со старой мебелью и деревянными полами. Большая кухня и две комнаты. Все очень просто, без излишеств. Инна провела меня в спальню и ускользнула в ванную. Вышла уже в коротких шортах и футболке с обрезанными рукавами, села в кресло и, закинув стройные ножки на подлокотник, спросила:

   – И что мы будем делать?

   – Если честно, я умираю с голода.

   – Боюсь, что могу предложить тебе только кукурузные хлопья. – Инна бросила на меня пристальный взгляд. – Да и, думается мне, ты пришел не за этим.

   Она подошла вплотную и уперлась лбом в мою грудь. Долго стояла так, затем, взяв меня за руки, потянула на кровать. На мгновение замерла в нерешимости, но, встрепенувшись, начала меня целовать. Признаться честно, подобного финала нашей встречи я не ожидал.

   Весь день мы провели в постели, опустошая коробки с кукурузными хлопьями. Я лежал на спине, закинув руки за голову, и что-то рассказывал Инне. Она увлечённо слушала, покачивая головой и роняя иногда короткие реплики. Когда я закончил, она откинула волосы и, упершись подбородком мне в грудь, сказала:

   – Что я делаю? – Во взгляде ее проскользнуло смущение. – Я ведь тебя едва знаю. Ты, наверное, думаешь, что я со всеми парнями такая? – Я хотел возразить, но она прижала палец к моим губам. – Просто я решила, что с тобой все будет просто.

   – Тогда зачем ты все усложняешь сейчас?

   – Мне страшно. – Вдруг она стала, как прежде, твердой. – Хотя какая теперь разница? Ты либо уйдешь, либо останешься. В любом случае, сделать я уже ничего не могу. – Инна рассеянно улыбнулась. – Чем ты вообще занимаешься?

   – Ничем серьезным.

   – А что собираешься делать дальше?

   – Не знаю. – Я уставился в потолок. – Может, останусь здесь. А может, мы вместе махнём смотреть на Кракатау.

   Она засмеялась.

   – Зачем ты приехал сюда?

   – Просто хотел прокатиться.

   – И что дальше?

   – До лета буду носиться, а зимой осяду, найду работу и буду копить на следующий год.

   – И все? Как-то глупо.

   – Может, и так. Но не глупее бесцельно потраченной жизни.

   – И что же ты ищешь?

   – Счастье.

   – И где же тогда твое счастье?

   – Не знаю. Может быть, прямо здесь, рядом с тобой.

   – Хочу знать о тебе все. – Инна закурила. – Чтобы ты выдавил из себя все свои прегрешения.

   – История не из самых приятных.

   – Все равно.

   Мне всегда сложно было довериться людям. Пугала мысль о том, что кто-то будет знать обо мне все, видеть мои мысли и чувства. Но с Инной впервые в жизни мне было приятно наконец-то раскрыться. Каждый проступок, что я совершил, был извергнут мною наружу. Говорить об этом было легко, хотя раньше я ничего не рассказывал даже самым близким друзьям.

   Инна не проронила ни слова, только слушала и изредка кивала. А когда я закончил, заключила:

   – Твоя душонка куда чернее, чем я могла подумать. Мне стоит хорошенько задуматься, прежде чем связываться с тобой. Но так не хочется… Надоело думать! – Она засмеялась. – А чего мне действительно сейчас хочется, так это есть! – И она запустила руку в коробку с кукурузными хлопьями.

   А я смотрел, как она игриво дергает тонкими бровками, пока тело ее лежит в обнаженном спокойствии, и не переставал любоваться ею, повторяя про себя: «Приятель, лучше бы тебе от нее бежать». Потому что меня не отпускало скверное чувство, что я захожу слишком далеко.

14

   Когда солнце село, мы решили выйти из дома. Я уговорил Инну двинуть в паб, что находился всего в четырех кварталах от ее квартирки. Паб был неизменно полон. Люди, захваченные южным безумием, вырвавшиеся, наконец, из своих скучных городов, стекались сюда, чтобы спустить немалые деньги на самый дорогой и известный виски, который я всегда считал кукурузной дрянью.

   Мы заняли столик и заказали эль. Разговор шел непринужденно, и всё было просто прекрасно, пока к нам не подсел какой-то парень. Он бесцеремонно уселся рядом и приблизил ко мне одутловатое лицо. Парень был пьян. Глаза маленькие, близко посажены. Запинаясь, он начал мямлить:

   – Я очень извиняюсь, но можно один вопрос?

   Мы с Инной переглянулись.

   – Валяй.

   – У тебя случайно нет братьев? – Он ткнул толстым пальцем мне в грудь.

   – Есть. А в чем дело? – удивился я.

   – Пять лет назад они окончили училище?

   – Да.

   – Я так и знал. Из тысячи лиц узнаю земляка.

   – Ты знаешь моих братьев?

   – Три года учился с ними. – Парень задорно рассмеялся. – Я просто обязан вас угостить. – Он подозвал официанта. – Отказа я не приму.

   Парня этого звали Паша. Веселый, тучный и чуть глуповатый, он жил в моем городке, работал на руднике, а в Горячий Ключ приехал в отпуск, с женой, чтобы поправить здоровье, и, пока благоверная нежилась в горячих источниках, Паша с утра до ночи просиживал в пабе. Инне он не понравился, но узнал я об этом только утром. Мне же было приятно с ним потрепаться. Я давно уже не слышал вестей из дома. Мы сидели, как пара старых приятелей, и опустошали пинту за пинтой.

   Вскоре в пабе заиграла музыка. Инна, увидев в ней спасенье, попыталась утащить меня танцевать, но я не понял намека и отправил ее одну. А сам остался пить с новым приятелем. Паша сделал большой глоток, а после, вытерев толстые губы, сказал:

   – Хорошую подружку ты ухватил. Только тебе нужно лучше следить за ней.

   – О чём ты?

   Паша взял меня за затылок и повернул мою голову в сторону Инны. Она извивалась в объятиях какого-то парня. Я встал и подошёл к танцующей парочке. Инна, увидев меня, протянула руки, но я увернулся и двинулся к парню. Он продолжал танцевать. Я, не сказав ни слова, ударил его в лицо. Парень отпрянул, но вскоре пришел в себя и обрушил на меня тяжёлый удар. Инна взвизгнула. Я пошатнулся и рухнул на пол, успев лишь заметить, как довольно ухмылялся Паша.

   Парень оказался не так уж прост. Одним ударом он рассек мне губу. Из носа текла кровь. Я плелся за Инной по темной улице и не мог привести мысли в порядок. Она привела меня в квартирку и уложила рядом с собой на кровать. Я тут же заснул, так и не сняв одежду. Ночью меня тошнило – похоже, удар крепко встряхнул мне мозги.

   Когда я проснулся, уже рассвело. Голова болела, а к носу и вовсе невозможно было притронуться. Распухшими пальцами я выудил сигарету из пачки и вышел на кухню. Инна стояла возле плиты, накинув фартук на полуобнаженное тело:

   – Я приготовила завтрак.

   – Пока не хочется.

   Инна коснулась пальцами моего носа.

   – Все-таки ты настоящий дикарь! – Она засмеялась. – Я хотела заставить тебя ревновать, но не думала, что ты полезешь в драку.

   – У нас с этим принято разбираться именно так.

   Она улыбнулась и взглянула на часы.

   – Мне пора собираться в колледж. Но ты можешь остаться здесь.

   – Нет. Нужно встретиться с одним приятелем. Он обещал помочь с работой. Денег почти уже не осталось, а мне не мешало бы снять где-нибудь комнату – не хочу пользоваться гостеприимством Максима сверх меры.

   – Ты можешь пожить у меня.

   – Ты это серьезно?

   – Вполне.

   – Тогда вечером я приеду с вещами.

15

   Примерно в десять утра я покинул квартиру Инны и уже через двадцать минут стоял возле дома Кирилла. Подниматься сразу я не решился. Дозвонился лишь с третьей попытки. Ответил мне заспанный голос:

   – Привет, – зевок, – подожди две минуты. Сейчас приду в себя и перезвоню.

   Я закурил и стал ждать. Через десять минут раздался звонок. Я поднял трубку:

   – Выгляни на улицу.

   В окне на втором этаже показалось лицо Кирилла. Я махнул ему рукой.

   – Я сейчас спущусь. – И он снова бросил трубку.

   Еще через десять минут подъездная дверь распахнулась, и из нее показался Проскуров. Он потер ладонями плечи и проворчал:

   – Что за чертовщина творится с погодой?

   – С погодой все в порядке. Просто кто-то размяк под южным солнцем.

   – Это уж точно. – Он посмотрел на мое лицо. – У тебя все хорошо?

   – Да. Немного перебрал вчера.

   – Та же ерунда. – Кирилл запустил пальцы в волосы. – Пойдем, промочим горло.

   Мы спустились вниз по улице и сели в летнем кафе. Кирилл заказал два бокала холодного пива. Оно, как и все пиво на юге, было разбавлено. Проскуров приложил запотевший бокал ко лбу.

   – Ты нормально обосновался?

   – Да. Не волнуйся об этом. Я просто хотел повидаться и заодно узнать о работе.

   – Есть у меня одно место. Придется попотеть, но платят хорошо. Могу дать адрес, если тебе интересно.

   – Конечно.

   – Это рядом. Спустишься вниз на два квартала. Потом сверни направо. Тебе нужен дом с большими синими воротами. Скажи, что хочешь поработать. Хозяин сам тебе все объяснит. Ты будешь? – Кирилл кивнул на мой бокал. Я подвинул его к нему. – Ну, и как тебе Горячий Ключ?

   – Город как город.

   – А я счастлив, что переехал сюда. – Кирилл окинул улицу взглядом. – Ты только посмотри: вся жизнь здесь, как сон в летнюю ночь. Ни на минуту не задумывался о том, чтобы вернуться. Только не в этот проклятый холод. – Он поежился, втянув мощную шею.

   – Видел кого-нибудь из наших?

   – Нет. После того, как уехал, ни разу не заглядывал домой.

   – Жаль. Хотелось бы узнать, что там происходит.

   – Думаю, ни черта не изменилось.

   – А как твоя мать?

   – Все в порядке.

   И мы замолчали. Обидно признавать, но мы стали чужими людьми. Все, что связывало нас, не имело здесь смысла, а значит, не было смысла и называться друзьями. Я посидел с Кириллом еще с полчаса, и мы распрощались. С тех пор я его больше не видел.

   Дом с синими воротами я нашел быстро. Хозяин оказался крупным мужчиной немного за сорок. Он был коротко острижен, носил пышные казачьи усы и то дело подкручивал их огромной рукой. Говорил он с украинским акцентом. Когда узнал, что я живу в приграничном городе, тут же постановил, что мы, считай, земляки.

   Жил мужчина в достатке. Двухэтажный дом из красного кирпича, перед домом – веранда и витые качели. По бокам от бетонных дорожек росли пионы. Хозяин заметил, как я озираюсь, и загремел раскатистым басом:

   – Принаднисть? Я сам все построил. И поверь, построил на славу. Хочу отдать его дочери.

   – Ей очень повезло.

   – Дякую. – Мужчина покачал головой. – Ну, пийдем, покажу тебе все.

   Мы обогнули дом и зашли в маленькую калитку, через которую вышли во двор. С противоположного от калитки края двор заканчивался большими воротами, возле них стояли промышленные весы. Платформа их была вогнута в форме чаши, в чаше лежал металлолом. Хозяин махнул рукой на весы:

   – Тут ровно тонна. Когда будешь готов, я подгоню самосвал. От тебя только и нужно – брать да закидывать в кузов. Работать можешь с кем и когда захочешь. Головне, чтобы уложился за недилю. Плачу по два рубля за каждый килограмм.

   Я прикинул, что если уговорю Максима, то мы сможем справиться за пару дней, а если попотеть хорошенько, то успеем разделаться к ночи. Я согласился. Мы пожали руки и договорились, что я приеду завтра к восьми.

   – Зачем это мне? – удивился Максим, когда я обо всем ему рассказал.

   – Ты же все время твердишь, что хотел бы стать ближе к простым рабочим людям.

   – Но я не совсем это имел в виду.

   – Пока не докажешь, что можешь работать, никто не воспримет тебя всерьез.

   Максим согласился.

   Когда я вернулся к Инне, дверь мне открыла странного вида девица. Волосы у нее были растрепанные, лицо рябое, ресницы густо намазаны тушью. Одета она была в мужскую рубашку, застегнутую до самого горла.

   – Привет. Я Марина. Приятно познакомиться. Проходи, – враждебно произнесла она.

   Тут же показалась Инна и повела меня в свою комнату.

   – Не обращай внимания, – прошептала она, – Марине не нравятся парни. Все они вели себя с ней, как подонки. – Она повернулась ко мне. – Ты ведь не поступишь со мной так же?

   – Зачем мне так с тобой поступать?

   – Я в тебе не сомневаюсь. – Она выкрутилась из моих объятий. – Обед на кухне. Я пойду собираться. Когда закончишь, постучи мне.

   – Куда мы идем?

   – Погуляем немного.

   Из дома мы вышли уже поздно вечером. Инна шла впереди, кутаясь в шерстяной джемпер. Я же остался в джинсовой куртке и кедах – погода казалась мне просто чудесной. Я то и дело спрашивал: «Куда мы идем?» Инна каждый раз отвечала: «Уже близко. Скоро сам все увидишь», и мы шли дальше, а я все больше убеждался, что не имею понятия, где нахожусь. Мы вышли на старое железнодорожное полотно. Дорога была заброшенной: между шпал росла трава, местами рельсы прерывались. Полотно тянулось метров на пятьсот и упиралось в полуразрушенное депо – здание из белого кирпича, на фасаде которого красной кладкой было выложено «1960. СССР». Все окна были выбиты. Депо стояло, погруженное в темноту.

   – Зачем мы пришли сюда? – спросил я.

   – Мой отец работал в этом депо. Тогда я еще здесь не жила, приезжала только раз в месяц. В девяносто девятом его закрыли, с тех пор и стоит заброшенным. Не была здесь уже десять лет. Ты знаешь, немного грустно видеть это место таким. Как будто мое детство никому не нужно, как и это депо. – Инна сильнее укуталась. – А что стало с местами твоего детства?

   – Все так же стоят.

   – В любом случае, это уже не важно.

   Дальше мы шли молча. Тишину нарушал только далекий скрежет металла. Стены депо кое-где обрушились. Ворота порталов были выломаны. Населяли депо только голуби. Инна поднялась по полуразрушенной лестнице: «Хочу посмотреть на кабинет отца». Она аккуратно переступала места, где в бетонном полу образовались дыры. Мы прошли по коридору и зашли в дальнюю комнату. Дверь была снята с петель. Из мебели остался только деревянный стол и несгораемый шкаф. Обои лоскутами свисали со стен. Инна долго стояла молча, а потом вдруг оживилась:

   – Пойдем в парк. Там уже включили фонтаны. – Она потянула меня за собой. – Ты должен увидеть их.

   – Зачем мы вообще сюда приходили?

   – Просто так.

   И мы покинули депо.

   По парку не спеша бродили люди. Между двух аллей росли сосны. Вечер был мягкий, тихий, и приезжих тянуло сюда как магнитом. У входа в парк висел огромный транспарант «Горячий Ключ – лучший город России». Забавно, но, сколько бы вам ни довелось посетить городов, везде попадается эта надпись. Мы свернули с аллеи и, пройдя сквозь сосны, углубились в заросли и оказались на маленькой поляне. Я сел прямо на землю, а Инна умостилась меж моих колен. Так и сидели, глядя на звезды, до глубокой ночи. Инна не проронила ни слова, а я не знал, что сказать. Она вдруг стала грустна и угрюма, и я был напуган такой переменой. Боялся, что сделал что-то не так, но спросить не решался. Вдруг она сказала:

   – Пойдем ко мне.

   Мы шли по пустынному городу. Я пытался завести разговор, но Инна лишь изредка бросала что-нибудь в ответ и шла дальше, нахмурив брови. Придя к ней, мы сразу же легли, но никто из нас так и не смог заснуть. Просто лежали рядом. Тело ее было нежным, плечи мягкими, а волосы пахли медом. Тонкий стан был так хрупок, что, казалось, вот-вот переломится под тяжестью рук. Ее усталый, чуть грустный взгляд скользил по мне.

   Я пытался от нее отстраниться. Не позволял себе угодить в капкан. Но что я мог поделать? Через полчаса я был готов вырвать для нее свое сердце. Что ни говори, а любовь никогда не приходит вовремя. Я не знал, относится ли она к тому, что происходит между нами, так же серьезно. Каковы были шансы, что она вот так же, как дура, может влюбиться в человека, которого знает три дня? Я боялся, что для нее это просто забава и однажды мои надежды разобьются о ее равнодушное «Пора бы с этим завязывать». Я видел один лишь выход: рассказать ей все, и – будь что будет.

   Инна лишь рассмеялась. Как же ужасен был этот смех! Я был готов вынести все, что угодно – ярость, презрение, стыд, но только не смех. Я сник, а она вдруг сказала:

   – Знаешь, я давно уже чувствовала себя одинокой. – Она положила руку мне на живот. – Зато теперь все прошло. Когда ты рядом, мне снова хочется жить. По-настоящему. Да, ты бываешь грубоват, но это куда лучше, чем лживая добропорядочность.

   Я не понимал, что происходит. Мы замолчали и долго еще лежали, прижавшись друг к другу. За окном уже показалось зарево рассвета.

   – Ты напоминаешь мне отца, – вдруг тихо сказала она и опять замолчала.

   Такое сравнение показалось мне странным. Я точно знал, что эта девчонка безумна, и понимал, что не стоит с ней связываться, но все же решил, что это не важно. Я готов был принять все, что угодно, только бы она лежала рядом, перебирая пальцами волосы, и пускай все катится к черту.

16

   Проснулся я около девяти. Когда вспомнил про Максима, тут же бросился к телефону, ожидая увидеть с десяток пропущенных звонков. Но, как выяснилось, прошлую ночь он провел в пабе с приятелем и проснулся только от моего звонка. Я наспех собрался и вышел из дома. Максим уже ждал меня у синих ворот. В руках он держал пакет молока и большой кусок копченой грудинки.

   – Готов поработать? – спросил я.

   – Да. – Максим, как всегда, сиял улыбкой. – Думаю, это будет незабываемый опыт.

   – Да какой тут опыт, таскай да таскай!

   Хозяин встретил нас, подбоченившись. Он посмотрел на часы и сказал:

   – Мы же договорились на восемь. Вы запизнилися на два часа.

   – У нас появились неотложные дела, – оправдывался я.

   – Неотложные дела? Да какие в вашем возрасте могут быть неотложные дела?! Поди, всю ночь пили вино с дивчинами. Неотложные дела! – Хозяин усмехнулся. – Мы в вашем возрасте только и ждали возможности подзаработать, а вам, неробам, все в руки само идет, и то брать не хочите.

   Тут он разродился длинной поучительной проповедью. Хозяин нервничал. В речи его все чаще проскальзывали малоросские слова, а к концу он и вовсе перешел на украинский. Максим смотрел на мужчину и не мог разобрать ни слова. Я же все понимал. Наконец, не выдержав, я вспылил:

   – Досить! – Мужчина тут же осекся, – Може мы вже почнемо працювати?

   Мужчина подкрутил ус:

   – Проходьте.

   Когда мы вошли во двор, Максим сел возле весов и закурил:

   – И что это было там?

   – Пытался учить нас жизни.

   – Почему он так разозлился?

   – Не обращай внимания. Давай уже начнем работать.

   – Да, конечно. Только нужно решить, как. Может, я буду подавать, а ты носить?

   Я молча надел железнодорожные варежки и принялся перекидывать металл в самосвал: «Вот так все и сделаем». Максим присоединился ко мне. Первые два часа он работал с рвением, не жалея сил, старался взять как можно больше. Он был счастлив и с ребячьим восторгом говорил мне:

   – Знаешь, кажется, я открыл для себя прелесть тяжелого физического труда. Мысли мои как будто сами приходят в порядок. Разрешаются дилеммы, долго терзавшие мне голову.

   – А чего тут думать? Бери и делай. Хватай еще да закидывай в кузов.

   – В том-то вся суть.

   Но вскоре Максим поутих. Силы его истощались, и он уже начал изнывать от усталости, припоминая, что в детстве, у него были проблемы с коленями.

   – Не трать силы зря, не пытайся брать помногу. Хватай по чуть-чуть, а то до вечера выдохнешься, – предупреждал я его.

   Хозяин смотрел на нас издали. Сперва брезгливо, но с каждым часом подходил все ближе и будто даже смягчался. К шести часам он подошел к нам и чуть виновато сказал:

   – Передохнули бы. Може хотите кавы?

   – Чего? – недоуменно спросил Максим

   – Кофе, – пояснил я ему. – С удовольствием, а то мы начали уже скучать: работенка-то у вас нетрудная.

   – Вот бисы. – Вздохнув, хозяин пошел варить нам кофе. Стрелка на весах замерла на отметке «428».

   Хозяин вынес три чашки и кусок домашнего хлеба. Мы сидели в тени, ели грудинку, запивая ее кофе с молоком, и все время смеялись. Мужчина сидел вместе с нами.

   Закончили мы после заката. Работать не прекращали, пока стрелка не указала на ноль. Хозяин слово сдержал, и каждый из нас получил по тысяче рублей и бутылке вина. Напоследок мужчина произнес:

   – Если захотите ще поработать, дайте мне знать, – и закрыл калитку, помахав нам вслед огромной рукой.

   Мы шли по улице, еле перебирая ногами. Тело ныло. Руки беспомощно болтались. Никогда еще я не работал так изнурительно.

Конец ознакомительного фрагмента.

   Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

   Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.

   Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.


Понравился отрывок?