Воспоминания о Ю. Н. Рерихе. Сборник, посвященный 100-летию со дня рождения Ю. Н. Рериха

Сборник воспоминаний о выдающемся русском ученом-востоковеде и лингвисте Юрии Николаевиче Рерихе, чей столетний юбилей отмечается в августе 2002 г. Большая часть очерков публикуется впервые.
Издательство:
Москва, Международный Центр Рерихов
Год издания:
2002

Воспоминания о Ю. Н. Рерихе. Сборник, посвященный 100-летию со дня рождения Ю. Н. Рериха

   © Международный Центр Рерихов, 2002

* * *

От редакции

   Выдающийся русский востоковед и лингвист Юрий Николаевич Рерих (1902–1960) был единственным из семьи Рерихов, кому удалось вернуться на Родину и поработать на благо «Страны Лучшей» (так называла Россию Елена Рерих), хотя отпущено ему было не так уж много… Однако за два с половиной года работы в Москве он сумел сделать то, на что у других ученых ушла бы целая жизнь: возродить школу российского востоковедения, создать отечественную школу тибетологии, впервые в советской России начать преподавание санскрита, а также заложить фундамент новой науки – номадистики (изучение кочевых племен). Много усилий приложил Юрий Николаевич к тому, чтобы вернуть Родине славное имя своих родителей. Он привез в СССР около 400 картин Николая Константиновича, которые были переданы в дар народу с условием, что они будут постоянно экспонироваться в картинных галереях, выступал с лекциями и докладами. Именно от него многие наши соотечественники впервые узнали о существовании Учения Живой Этики.

   Самостоятельную научно-исследовательскую работу Юрий Рерих начинает уже в возрасте 21 года. В 23 молодой ученый публикует свой первый научный труд, посвященный тибетской живописи, а в 26 – за его плечами грандиозная Центрально-Азиатская экспедиция. Юрий Николаевич в совершенстве знал свыше 30 языков, в том числе редкие тибетские диалекты, и это позволяло ему глубоко проникнуть во внутреннюю жизнь изучаемых им народов. По окончании экспедиции, в 1928 году, Юрий Николаевич возглавил Институт гималайских исследований «Урусвати», расположенный в долине Кулу, где протекала многогранная деятельность его отца, академика Николая Константиновича Рериха, матери, философа и писателя Елены Ивановны Рерих, и брата, художника Святослава Николаевича Рериха.

   В 1934–1935 годах Ю. Н. Рерих вместе с отцом предпринимают экспедицию в Маньчжурию и Внутреннюю Монголию, организованную по инициативе Департамента земледелия США. По возвращении из экспедиции он приступает к созданию фундаментального труда «История Средней Азии». Под термином «Средняя Азия» Юрий Николаевич понимал обширное пространство от Кавказа на западе до Большого Хингана на востоке и от Гималаев до Алтая. Это исследование представляет собой культурно-исторический обзор важнейших государственных и культурных образований Евразии.

   Перу этого выдающегося востоковеда принадлежат такие основополагающие работы, как «Тибетская живопись» (1925), «Звериный стиль у кочевников Северного Тибета» (1930), «По тропам Срединной Азии» (1931), «Лахульский диалект тибетского языка» (1933), «К изучению Калачакры», «Сказание о царе Гесэре из страны Линг» (1942), перевод на английский язык знаменитого трактата по истории буддизма в Тибете «Голубые Анналы» (1946–1949), а также многочисленные статьи по вопросам тибетологии, лингвистики и культурного наследия Азии. Одним из главных трудов своей жизни Ю. Н. Рерих считал тибетско-англо-русский словарь с санскритскими параллелями, который вышел в свет уже после его ухода из жизни.

   Юрий Николаевич Рерих безвременно скончался в Москве весной 1960 года.

   Большую часть данной книги, посвященной столетию со дня рождения Юрия Николаевича Рериха, составили впервые собранные воспоминания людей, которые лично знали Ю. Н. Рериха после его возвращения на Родину в 1957 году (за исключением брата С. Н. Рериха и троюродной сестры Л. С. Митусовой). Одни общались с ним чаще и дольше, другие за неполных три года виделись всего несколько раз, но все сохранили в душе светлый облик этого великого ученого-патриота и необыкновенного, обаятельного человека. Редакция сердечно благодарит всех, кто согласился поделиться с читателями своими воспоминаниями, и не считает себя вправе осуждать тех, кто по тем или иным причинам отказался это сделать. Сборник иллюстрирован редкими фотографиями, предоставленными Ю. А. Арендтом, К. П. Беликовым (архив П. Ф. Беликова), В. С. Дылыковой, А. Н. Зелинским, а также фотоматериалами из архива Международного Центра Рерихов.

Слово о брате

   Трудно в нескольких, скудных словах передать многогранный, глубокий, сложный и в то же время такой простой и прекрасный образ моего брата Юрия Николаевича.

   Образ человека, отдавшего каждый момент своей жизни любимой науке, всегда старавшегося все сделать как можно лучше, как можно привлекательнее. Посвятившего себя служению ближним.

   Истинно светлый образ. Всегда отзывчивый, добрый, заботливый и в то же время мужественный и сильный. Исключительной чистоты и честности.

   Редко бывает, когда человек с самых ранних лет уже знал бы свой дальнейший Путь. Путь, который развивался и углублялся на протяжении всей жизни.

   История, филология, археология – как-то сразу захватили Юрия Николаевича. Восток, и в особенности Средняя Азия, стали для него особой заветной мечтой. С самых юных лет он интересовался Египтом, Вавилоном и ближним Востоком, но уже пятнадцати лет увлекался Индией, а с семнадцати начал занятия персидским и санскритским языками в Лондоне в Институте восточных знаний под руководством сэра Денисона Росса (Sir Dennison Ross). К тому времени он уже знал латинский, греческий и многие европейские языки.

   Быстро осваивается он с новыми предметами. В Лондоне проводит все время, занимаясь в Британском музее, работая в библиотеках и посещая лекции и музеи.

   В тысяча девятьсот двадцатом году он продолжает свою работу в Харвардском университете в Соединенных Штатах Америки с профессором Ланманом (Prof. Ch. Lanman), профессором Вудом (Prof. Wood) и другими.

   Профессор Ланман сразу высоко оценил дарования Юрия Николаевича и уже тогда считал его будущим светилом. Получивши степень бакалавра и магистра Харвардского университета, он уехал в тысяча девятьсот двадцать втором году в Париж, где работал с профессором П. Пеллио (P. Pelliot), профессором Ж. Бако (Bacot) и другими известными учеными, изучая тибетский, китайский и другие языки и продолжая занятия историей, археологией и этнографией.

   В конце 23-го года осуществилась его заветная мечта непосредственно соприкоснуться с Востоком. Он едет в Индию.

   С этого года начинается его неразрывная, живая связь со странами его специальности. Он принимает участие в экспедициях, организованных и возглавляемых Николаем Константиновичем, и становится неразлучным и незаменимым сотрудником и помощником отца во всех его начинаниях.

   В тысяча девятьсот двадцать пятом году выходит в свет его первая книга – «Тибетская живопись».

   Все приобретенные раньше знания он мог теперь проверить и углубить на месте. Живой контакт с истоками его специальности дал ему незаменимый опыт. Здесь, на Востоке, он имел возможность ближайших контактов с крупнейшими специалистами и учеными. Эти непосредственные контакты дали ему не только исключительные знания, но и исключительное понимание условий, создавших древние культуры.

   Юрий Николаевич – это образ истинного, вдохновенного ученого-мыслителя, человека высочайшей духовной гармонии. Он прекрасно понимал, что высшее достижение человека лежит в самоусовершенствовании личности, что только постоянно работая над самим собой и развивая в себе качества, присущие человеку, стремящемуся к более совершенной жизни, он мог всесторонне обогатить свою специальность и поднять ее над уровнем повседневности.

   Его ранний уход – незаменимая утрата, с ним ушли не только его светлая личность, но и те замечательные знания, которые он обрел в контактах с выдающимися учеными Востока, бывшими тогда еще в живых, знания, которые он полностью так и не успел передать своим сотрудникам. Он был истинным, глубоким патриотом, всем сердцем любившим свою Родину. Когда Германия напала на Союз, он немедленно телеграфировал послу СССР И. М. Майскому в Лондоне с просьбой записать его добровольцем в ряды Красной Армии.

   Его глубоко радовали кадры молодых ученых, которые росли на Родине, и он мечтал передать им все, что было накоплено.

   Он активно помогал Николаю Константиновичу по проведению в жизнь Интернационального Пакта охраны культурных ценностей и всеми силами работал на улучшение отношений и взаимопонимание между народами Востока и Запада. Вся деятельность Юрия Николаевича была освещена горячим желанием послужить Великому Делу Мира.

   Его многочисленные труды – драгоценный вклад в сокровищницу науки, его светлая жизнь – пример молодым, идущим на смену.


   Святослав Рерих. Сентябрь 1962 г. Индия

«Величайший победитель в битве…»

   Если кто-нибудь в битве тысячекратно победил тысячу людей, а другой победил бы себя одного, то именно этот другой – величайший победитель в битве.

«Дхаммапада»

   Интервью с П. Ф. Беликовым


   Корреспондент: Что бы вы могли рассказать о Юрии Николаевиче, не только как об ученом, но и как о человеке, с которым вы общались?

   Беликов: Говорить о нем трудно, но вместе с тем и легко. Трудно потому, что он был очень многогранным человеком. Я бы даже сказал – неожиданно многогранным. Круг его интересов распространялся далеко за пределы той научной области, в которой он проявил себя крупным ученым-востоковедом и лингвистом. Неожиданно для себя вы открывали, что ему близки вопросы, ничего общего с лингвистикой или востоковедением не имеющие. И он прекрасно в них ориентируется. С другой стороны, говорить о Юрии Николаевиче легко или даже, скорее, радостно, потому что воспоминания о нем всегда преисполнены тем воодушевлением и радостью, которые он нес людям; общение с ним, как мне кажется, у любого человека складывалось легко.

   К. Расскажите, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах Вы познакомились с Юрием Николаевичем?

   Б. Впервые с Юрием Николаевичем я встретился только по приезде его в Москву, в 1957 году, но по переписке, заочно, знал его много раньше. Еще в 1938 году Николай Константинович Рерих написал мне о том, что они разыскивают книгу Поппе «Грамматика монгольского языка», изданную в том же году в Ленинграде. Сам я работал тогда в «Международной книге» в Таллинне, в представительстве советской книги; я достал требуемую книгу и предложил свои услуги по ознакомлению с советской научной литературой, поскольку заказывал ее для Эстонии и следил за всеми каталогами, вплоть до «Книжной летописи». Вскоре пришло письмо от Юрия Николаевича, в котором он благодарил за предоставленную ему возможность получать нужные издания из первых рук – в то время Индия была еще английской колонией и прямых контактов с Советским Союзом не имела. К письму Юрия Николаевича был приложен список разыскиваемых им книг.

   К. Получается так, что Вы познакомились заочно с Юрием Николаевичем, благодаря Николаю Константиновичу. Ну, а как же началась Ваша переписка с Николаем Константиновичем? Ведь, насколько мне известно, он посетил Европу последний раз в 1934 году, да и то лишь проездом останавливался во Франции. Какой повод был у Вас, чтобы обратиться к нему?

   Б. Честно говоря, – никакого. Какой достаточно «весомый» повод может быть у 25-летнего молодого человека, чтобы обратиться с письмом ко всемирно известному художнику, ученому и общественному деятелю? Я очень любил искусство Рериха, высоко ценил его научную, культурную и общественную деятельность, иногда выступал с докладами о нем и хорошо знал, что таких как я тысячи в нашем огромном мире. Поэтому при всем своем большом желании я и не помышлял сам писать к нему.

   К. И все-таки?..

   Б. Все-таки произошло нечто такое, что можно назвать одним из «чудес Востока». В один прекрасный день я обнаружил в своем почтовом ящике письмо из Индии от Николая Константиновича Рериха. Можно было поверить в чудо, однако все «чудеса», связанные с Рерихом, имеют вполне реальную почву. Позднее, из переписки с ним, я догадался, что обо мне Николаю Константиновичу сообщил один литератор, проживавший в Таллинне. У самого этого литератора отношения с Рерихом складывались неважно и, казалось бы, не могло быть ничего хуже, чем его рекомендация. Тем не менее Николай Константинович почему-то счел нужным послать мне письмо. Письмо Рериха очень вдохновило меня, и я начал собирать материалы о его жизни и деятельности. Так у меня с годами сложился большой архив, которым сейчас широко пользуются наши искусствоведы. Этот архив позволил мне написать биографию Н. К. Рериха и принять активное участие во всем, что связано с творческой деятельностью всех членов его семьи. Однако мы отклонились от нашей основной темы – беседы о Юрии Николаевиче.

   К. Да, так всегда получается и, очевидно, так и должно быть – о ком бы из Рерихов ни зашла речь, невольно переключаешься на остальных членов семьи, настолько тесно связаны они в своей культурной деятельности, так близки духовно друг другу.

   Б. При этом следует отметить, что каждый из них отличался яркой индивидуальностью не только в своем творчестве, но и по своему характеру. Да и внешне они мало походили друг на друга, хотя в каждом из них можно было сразу признать одного из Рерихов.

   К. А чем отличался Юрий Николаевич? Что бы Вы сказали о его облике, о наиболее свойственных ему чертах характера?

   Б. Прежде всего, на вас производила впечатление необыкновенная подвижность Юрия Николаевича, его мгновенная реакция на окружающее – и это при полнейшем отсутствии каких-либо признаков суетливости. Довольно редкое сочетание человеческих качеств, не правда ли? Фотографии Юрия Николаевича тоже подтверждают это его качество – среди них нет или почти нет похожих одна на другую. Конечно, подвижность исчезает в статическом моменте фотоснимка, ее можно уловить лишь при живом общении с человеком. Интересен, например, такой факт: когда у Святослава Николаевича спросили, почему он, создавший столько замечательных портретов Николая Константиновича и Елены Ивановны, не написал ни одного портрета Юрия Николаевича, он ответил, что Юрий Николаевич был совершенно не способен позировать – его постоянно отвлекали другие дела, к которым он устремлялся как внешне, так и внутренне, всеми своими помыслами. И потому было сделано лишь несколько эскизов и ни одного законченного портрета.

   К. Как известно, Юрий Николаевич был большим ученым-лингвистом и востоковедом. Вероятно, это как-то сказывалось на его общении с другими людьми, на укладе его жизни?

   Б. На укладе жизни, возможно, сказывалось. Он очень много времени уделял научным дисциплинам, непосредственно связанным с его работой, следил за всеми смежными областями, собрал уникальную библиотеку и вообще стремился быть в курсе всего, что предлагала мировая наука в области востокознания. Но в общении с людьми – я бы этого не сказал. Юрий Николаевич был очень скромный человек и не выставлял своих знаний напоказ. Знания его тонули в той душевной теплоте, в той деликатности, с которой он обращался к людям. Он был одинаково внимателен и участлив ко всем, с кем соприкасался, и для него не имело значения, чем занимается данный человек – близкой ли к его интересам наукой или нет. В человеке он, прежде всего, искал человека и именно к нему обращался; ну, а все остальное, как то: образовательный ценз, занятия, национальность, мировоззрение, – все это отодвигалось на второй план. Если чего и опасался Юрий Николаевич, так это того, как бы незаслуженно не обидеть человека. Таким образом, главным в его общении с людьми было проявление деликатности. Однако из этого не следует делать вывода о мягкости его характера, о готовности уступать и жертвовать своими убеждениями. Мы привыкли обычно связывать деликатность с мягкотелостью. Между тем, качество деликатности скорее указывает на отсутствие грубости в характере человека. Могу подтвердить, что от любого проявления грубости Юрия Николаевича просто коробило.

   К. Да, у Вас уже вполне сложившийся образ Юрия Николаевича. Вы пришли к этим заключениям на основании длительного общения с ним или после внимательного изучения биографических материалов?

   Б. Скорее всего и то, и другое. Непосредственного личного общения с Юрием Николаевичем у меня было не так уж и много. Жил я всегда в Таллинне, а в Москве бывал только наездами, что не позволяло мне видеться с ним часто. Правда, недостаток личного общения восполнялся перепиской. Однако ключ к разгадке человеческой сущности лежит все-таки в личном общении. Откровенно говоря, если бы мне не довелось лично повстречаться с Юрием Николаевичем, у меня сложилось бы о нем иное мнение. Сколько бы я ни изучал его жизнь и деятельность по документам, я бы, наверное, не смог почувствовать того, что непередаваемо на бумаге, – удивительного обаяния личности Юрия Николаевича. В интонации каждого слова, в каждом жесте Юрия Николаевича заключалось обаяние, покорявшее собеседника. Это обаяние как бы обволакивало вас особой интимностью, углубляя смысл слов и придавая общению необыкновенную доверительность. Наверное, каждый собеседник думал, что такое отношение проявляется только к нему. Однако это был обычный подход Юрия Николаевича к людям, окружавшим его.

   К. Не могли бы Вы припомнить обстоятельства, при которых впервые встретились с Юрием Николаевичем?

   Б. Конечно, могу. Хотя со дня его кончины прошло более двадцати лет, образ его стоит передо мной как живой. Это не удивительно – ведь почти такой же период отделял начало моей переписки с ним от того момента, когда я, приехав в Москву, позвонил Юрию Николаевичу в Институт востоковедения. Там я его не застал, но мне дали его домашний телефон. Набираю номер, трубку поднимает он сам. Назвав свою фамилию, напоминаю, что это я высылал ему когда-то советские издания. Однако напоминание оказалось излишним. Юрий Николаевич отличался завидной памятью. Он сразу назвал меня по имени и отчеству, спросил, где я нахожусь и не могу ли сразу к нему подъехать. Дело было к вечеру. Я взял такси и через полчаса был возле дома на Ленинском проспекте, где он жил. Юрий Николаевич уже ждал меня. Он открыл дверь на мой звонок, мы поздоровались, и он проводил меня в свой кабинет. В кабинете, заставленном книжными полками, царил полумрак, горела лишь настольная лампа на большом письменном столе.

   Показав на полки с книгами, Юрий Николаевич сказал: «Чувствуйте себя, как среди старых знакомых, – среди книг много тех, которые Вы посылали мне. Они вернулись на свою родину вместе со мной». Проговорив это, он тепло обнял меня за плечи и усадил на стул. Тут я впервые почувствовал то обаяние, которое исходило от Юрия Николаевича и от всей окружающей его обстановки и которого, конечно, никогда не познаешь даже при самом тщательном изучении документов о человеке. В тот незабываемый для меня момент сразу исчезли все разделяющие людей перегородки. Мне показалось, что я уже очень давно сижу в этом уютном полумраке кабинета, и безо всякого напряжения между нами потекла сердечная беседа давно не видевших друг друга людей.

   К. И о чем же, если не секрет, вы начали говорить?

   Б. Разговор начал Юрий Николаевич. Он подробно расспросил, как прожил я эти годы, как отозвалась на моей жизни война. Узнав обо всех бедах и опасностях, которые мне, как и большинству советских людей, пришлось испытать, Юрий Николаевич сказал: «Если Вы после всего этого остались в живых, значит, Вы еще будете нужны. Я считаю, что все, испытавшие на себе с риском для жизни это трудное время, пригодятся еще для чего-то важного. Надо так сделать, чтобы пригодиться. Жизнь была продлена авансом, а всякий аванс нужно погашать делами». Затем я расспросил Юрия Николаевича о неизвестных мне деталях из их жизни и разговор незаметно перешел на более общие темы. Тут Юрий Николаевич как радушный хозяин предложил пройти в столовую, выпить чашку чая. Но, признаться, я был так взволнован этой первой нашей встречей, так не хотелось мне разбавлять ее чем-то обыденным, что от чая я отказался, объяснив причину своего отказа. Юрий Николаевич понял мое состояние и не настаивал на чаепитии. Он зажег верхний свет и стал показывать незнакомые мне картины Николая Константиновича.

   Особенно сильное впечатление произвело на меня полотно «Гесэрхан». Эта картина, созданная в 1941 году, была подарена Юрию Николаевичу ко дню рождения его отцом. К ней так и просились строки Александра Блока:

   «И вечный бой! Покой нам только снится…»

   Мне сразу открылась близость данного сюжета натуре Юрия Николаевича. Как и Гесэр, он был по складу своего характера воин. Внешний вид кабинетного ученого был лишь доспехом этого воина. Его деликатность была ничем иным, как оружием против царящей в мире грубости. Он не считал, что подобное изживается только подобным. На картине всадник с натянутою тетивой лука, верхом на гордом благородном коне целился очень далеко – куда-то в пылающее красным заревом небо. Это был, скорее, вызов грядущему, нежели преследование какого-либо врага. Смотреть далеко вперед и быть готовым вступить в бой за лучшее будущее человечества – таким качеством наделил своего героя Гесэра монгольский народ. Это качество в полной мере было свойственно и Юрию Николаевичу Рериху. Всем своим обликом он как бы подтверждал слова нашего поэта:

Сердце —
молодость мира —
ты бьешься в груди.
Настоящее счастье
всегда впереди!

В. Луговской «Ночь весны»

   Сердце у Юрия Николаевича было действительно молодым, и устойчивость он находил, вопреки мнению большинства, скорее в полете, нежели в неподвижности.

   Моя первая встреча с Юрием Николаевичем затянулась почти до полуночи. Вообще, что греха таить, трудно было от него уходить; все мы злоупотребляли его гостеприимством.

   К. Скажите, а какие темы Вы затрагивали с ним в последующих беседах? Как он расценивал современность? Интересовался ли устремлениями молодежи?

   Б. Думать о будущем и не интересоваться молодежью – это было бы пустой фантазией. Юрий Николаевич отнюдь не был фантазером. Он исходил всегда из современного положения вещей и, зная, что конкретными носителями будущего являются новые поколения, трезво оценивал нашу молодежь. Когда я однажды спросил его, как он относится к излишней жажде материальных благ у молодежи, к погоне за «красивой жизнью», он ответил: «В этом нет ничего страшного. Народ слишком изголодался за войну, хочет жить лучше и порою захватывает лишнее. Один раз должно наступить естественное насыщение или даже пресыщение и положение изменится. Жажда знаний, потенциал которой очень велик, возьмет верх над потенциалом «красивой жизни». Я верю в это». Конечно, Юрий Николаевич не идеализировал молодежь, знал, что необходимо преодолеть еще много соблазнов, но он верил, что они будут преодолены. Так несколько иронически смотрел он на увлечение западными образцами и считал, что такое внешнее подражательство внешним и останется, оно не затронет самого главного в человеке, того, что принесла с собою революция, – стремления к справедливости и чувства сопричастности ко всему, что происходит в мире. Юрий Николаевич абсолютно точно отмечал некоторую разбросанность, отсутствие четко намеченных целей у молодежи. Он говорил, что молодые люди часто бросаются на новинку, не разобравшись хорошенько, что к чему. Это чаще всего своего рода погоня за модой, за сенсацией, и Юрий Николаевич с чувством юмора не раз говорил, что жертвой такой «моды» был он сам. Его появление в Институте востоковедения вызвало своего рода сенсацию среди учащихся – как никак, человек приехал из Индии! Заниматься у него посчитали нужным многие, и нередко между ним и будущими аспирантами происходили примерно такие диалоги:

   – Юрий Николаевич, я хотел бы (хотела бы) попасть к Вам в аспирантуру.

   – Благое желание. Что же именно Вас так интересует? Какие конкретно знания я могу Вам передать? Чем лично могу оказать Вам пользу?

   Тут обычно наступала длительная пауза, которую прерывал совет Юрия Николаевича:

   – Знаете ли, лучше подождем годик до того, как решать окончательно, к кому Вам следует определиться. Подумайте хорошенько над тем, что Вам надобно, а тогда уже видно будет – тот ли я человек, который может удовлетворить Ваши интересы.

   К. А может быть, это можно объяснить повышенным интересом к личности Юрия Николаевича – ведь он был одним из Рерихов, что тоже немало значит?

   Б. Возможно. Даже, наверное, так оно и было. Но это как раз и не нравилось Юрию Николаевичу. В «повышенном интересе» чаще всего сквозило неприкрытое любопытство, между тем как любопытство и жажда знаний – вещи совершенно разные. Сам-то Юрий Николаевич уже в пятнадцать лет хорошо знал, чего он хочет и у кого ему следует заниматься. Потому на двадцать первом году своей жизни он имел уже звание магистра индийской филологии. Юрий Николаевич считал, что до того, как чего-то добиваться, необходимо четко представить себе, чего именно ты хочешь. А этого как раз и недостает в большинстве случаев нашей молодежи.

   Для молодых у нас действительно открыты все пути, но это отнюдь не означает, что следует все их испробовать, двигаясь вслепую за подвернувшимся случаем.

   К. Хотелось бы знать, как воспринял в целом Юрий Николаевич свою жизнь на Родине? Ведь известно, что большую часть жизни он провел за рубежом, получил там высшее образование, работал в иностранных институтах. Вероятно, ему было несколько трудно переориентироваться в наших условиях?

   Б. А он и не собирался этого делать. Юрий Николаевич остался самим собою. Ему это было легко, потому что ориентация у него всегда была русская. Он следил за всем, что у нас происходило, ему был совершенно чужд «западный» образ жизни, как и западнические тенденции в мировоззрении, тем более что в семье его всегда пользовались русским языком. Когда я у него спросил, не сказалась ли перемена места и условий жизни на его научной деятельности, он ответил: «В Советском Союзе люди науки имеют все необходимое для своей деятельности и обеспечиваются гораздо лучше, чем в западных странах. Нужно только, чтобы работа их была направлена на пользу своего отечества».

   Это условие, такое естественное для Юрия Николаевича, исходило из традиции всей их семьи. В свое время отец его, Николай Константинович Рерих, писал: «…Исполнилось четверть века наших странствий. Каждый из нас четверых в своей области накопил немало знаний и опыта. Для кого же мы все трудились? Неужели для чужих? Конечно, для своего, для русского народа мы перевидали и радости, и трудности, и опасности. Много где нам удалось внести истинное понимание русских исканий и достижений. Ни на миг не отклонились мы от русских путей. Именно русские могут идти по нашим азийским тропам. И Юрий, и Святослав умеют сказать о ценностях народных. Умеют доброжелательно направить молодое мышление к светлым путям будущего. Юрий – в науке, Святослав в искусстве прочно укрепились. Разве для чужих?»

   Если все члены семьи Николая Константиновича чувствовали себя странниками, то, оказавшись в России, Юрий Николаевич, конечно, почувствовал себя путником, возвратившимся домой.

   Мне очень запомнились его слова, сказанные им о судьбах России: «Ни одна капля крови, пролитая в революцию или в последнюю войну, не должна быть напрасно пролитой кровью. За это мы все в ответе».

   К. У Юрия Николаевича, вероятно, было сильно развито чувство ответственности?

   Б. Безусловно. За все содеянное человек должен отвечать, и если он будет об этом знать заранее, то меньше будет необдуманных действий. Грешить для того, чтобы каяться, и каяться для того, чтобы спасаться, – это Юрий Николаевич считал недостойным человека. Если ты совершил ошибку, подумай, как ее исправить.

   К. Кстати, как Юрий Николаевич относился к религии? Мне приходилось слышать о его приверженности к буддизму. Насколько это отвечало действительности?

   Б. Религиозные предрассудки и церковная обрядность Юрию Николаевичу, как и всем членам семьи Рерихов, были чужды. Он уважал чужие убеждения и те нравственные положения религии, которые сходятся с общечеловеческими положениями о морали. Выработанные веками, они крепко вошли в сознание человека.

   В Индии, например, где религия до сих пор играет подавляющую роль в становлении нравственности, уважение к ней традиционно. Однако это не означало принадлежности или особой симпатии со стороны Юрия Николаевича к каким-либо церковным институтам. Будучи историком культуры, изучая историю религий, Юрий Николаевич придерживался научного мировоззрения, отличительной чертой которого было самое широкое допущение всего нового. Отрицание и узость, где бы они ни проявлялись – в науке или в религии, – были ему не свойственны.

   К. В начале беседы Вы упомянули о неожиданных для Юрия Николаевича увлечениях. Не могли бы Вы назвать некоторые из них?

   Б. Неожиданными они, скорее, были для нас, чем для него самого. Например, нам непривычно было ожидать от ученого подлинного интереса к военному делу. Между тем, Юрий Николаевич серьезно изучал воинское дело на протяжении всей своей жизни. Среди книг его библиотеки были специальные труды о современных методах ведения войны. И интерес этот, что называется, был «врожденным». Как-то в одном из писем ко мне Николай Константинович сообщил о том, что ему попал в руки сельскохозяйственный журнал со статьей агронома Шаховского. Он попросил меня узнать, не Яков ли это Михайлович из Пскова, муж тетки Елены Ивановны, с которым они потеряли связь после революции. Я съездил в Печеры, где проживал указанный Шаховской, и установил, что Шаховские являются близкими родственниками Рерихов. Тогда-то Яков Михайлович и рассказал мне, что один из сыновей Рериха так увлекался в детстве военными, что не иначе как сделал военную карьеру. На это я ответил, что один из сыновей Николая Константиновича – ученый, а другой художник, и оба они ни малейшего интереса к военному делу не имеют. Однако, когда я сообщил Николаю Константиновичу о своем разговоре с Шаховским, он ответил мне, что действительно Юрий Николаевич с детства интересовался всем, что касается воинского дела. Позднее я узнал, что в Париже он окончил специальную Офицерскую школу, что во время азийских экспедиций он организовывал их военную охрану по всем правилам и что до сих пор следит за всеми новинками тактики и стратегии воинского дела. Таким образом, когда в начале Отечественной войны Юрий Николаевич подал заявление на имя нашего посла в Лондоне И. М. Майского о готовности вступить добровольцем в ряды Красной Армии, он имел соответствующую подготовку и двигало им не только патриотическое чувство. Мне приходилось говорить с Юрием Николаевичем об опасности новой войны. В эту возможность он не хотел верить, но не исключал такого безумия со стороны врагов Советского Союза. Юрий Николаевич был истинный патриот своей Родины. «Молодежь должна быть ко всему готова», – говорил он.

   К. Юрий Николаевич получил большую известность как лингвист-востоковед. Не могли бы Вы сказать, что сделал он в данной области и каков был его путь ученого?

   Б. Путь его был всегда прямолинеен и в то же время достаточно широк. Юрий Николаевич отнюдь не относился к узким специалистам, избравшим одну часть обширной науки востокознания. Он являлся скорее энциклопедистом в области истории культуры большого региона, охватывающего на севере Сибирь, на юге Цейлон, на Востоке Японские острова и на западе Балканы и Египет. Еще будучи гимназистом, он занимался у известного русского египтолога Б. А. Тураева и у монголоведа А. Д. Руднева. В Лондоне он поступает в индо-иранскую школу восточных языков при Лондонском университете, где получает звание бакалавра индийской филологии. Свое образование Юрий Николаевич завершает в Парижском университете, где совершенствуется в санскрите, тибетском и монгольском языках, слушает курсы китайского и персидского языков. Среди его учителей были всемирно известные востоковеды Д. Росса, Ч. Ланман, П. Пеллио, С. Леви, А. Масперо, В. Минорский и другие. Юрий Николаевич поражал широтой своих историко-культурных интересов, которые получили дальнейшее развитие и благодатную почву для практического применения в экспедициях, предпринятых в Азии его отцом. Юрий Николаевич в совершенстве владел русским, английским, французским, немецким, греческим, латинским, тибетским, монгольским, санскритом, пали, хиндустани, иранским языками, знал китайский, испанский, итальянский и многие другие языки и местные наречия. Ему были доступны любые первоисточники, так же как и разговорный язык в живом общении с аборигенами исследуемых стран.

   Широкую известность приобрели работы Юрия Николаевича: «По тропам Срединной Азии» – книга переведена на французский язык и скоро появится на русском; «Звериный стиль у кочевников Тибета»; «Голубые Анналы» – в обширном предисловии к этому переводу с тибетского (на английский. – Ред.) Юрий Николаевич уделяет особое внимание чрезвычайно запутанной хронологии Тибета VII–IX веков, книга стала событием в мировой тибетологии. Он много сделал в этой области, перу его принадлежат четыре монографии по тибетскому языку, в которых прослеживаются фонетические, тональные, морфологические и синтаксические особенности тибетских диалектов на основе живой тибетской разговорной речи. Много сил уделил Юрий Николаевич изучению центральноазиатского эпоса о Гесэр-хане; писал статьи по археологии, по тибетскому буддизму, народным религиозным верованиям, по истории азийских стран, фольклору и т. д. Им составлен большой тибетско-санскрито-англо-русский словарь, который подготовлен к печати и выпущен Институтом востоковедения Академии наук СССР. Известны его исследования культурных связей Индии с другими странами – с Китаем, Тибетом, а также исследования тибетско-китайских отношений, взаимовлияния тибетского и монгольского языков, эллинистического влияния на восточное искусство. Юрий Николаевич изучил также сложнейший буддийский астрологический трактат «Калачакра» и перевел с различных языков Азии религиозные тексты. В 1945 году им была опубликована большая статья «Индология в России», где он разбирал историю возникновения и развитие русско-индийских культурных, политических и научных отношений. Помимо того, Юрий Николаевич вел обширную педагогическую и организационную работу.

   К. Да, ведь он возглавлял организованный его отцом Институт гималайских исследований «Урусвати». Что бы Вы могли рассказать об этой деятельности Юрия Николаевича?

   Б. Юрий Николаевич был бессменным директором и участником большинства экспедиций института «Урусвати». Институт этот был единственным в своем роде, он занимался комплексным изучением Гималайского региона. Универсальность знаний Юрия Николаевича помогала ему активно руководить сотрудниками. Институт охватывал область археологии и смежных с нею наук и искусства, область естественных наук, включая древнюю и современную медицину и фармакологию, область лингвистики и фольклора. При институте функционировала биохимическая лаборатория, проводились исследования космических лучей, была собрана обширная библиотека со множеством древних манускриптов, открыт музей, где собирались многочисленные научные находки экспедиций. Издавался ежегодник «Урусвати», отображавший многообразную научную деятельность института. «Урусвати» обменивался научной информацией с 285 институтами, университетами, музеями, научными учреждениями всего мира. Координировать всю эту деятельность и руководить ею было непросто, однако Юрий Николаевич успешно справлялся с этой работой. В 1940 году «Урусвати» пришлось законсервировать, так как вторая мировая война нарушила все международные связи. В настоящее время брат Юрия – Святослав Николаевич Рерих – прилагает усилия к возобновлению деятельности института, и в этих целях привлекаются ученые социалистических стран.

   К. Как же сказалась на научной работе Юрия Николаевича консервация института «Урусвати»? Ведь он лишился привычной базы своей деятельности?

   Б. Видите ли, чисто научная деятельность Юрия Николаевича пострадала мало. Работа в «Урусвати» брала много времени на организационные вопросы, а после того как необходимость в этом отпала, можно было посвятить больше времени систематизации собранных материалов и подготовке к печати собственных трудов. После кончины Николая Константиновича Рериха, в 1947 году, Юрий Николаевич уезжает из Кулу и продолжает свою научную деятельность в Калимпонгском институте, где сотрудничает с известным индийским тибетологом Рахулой Санкритаяна. К этому времени относятся публикации важнейших трудов Юрия Николаевича по тибетологии и буддизму.

   В 1957 году осуществилась, наконец, заветная мечта Юрия Николаевича – переезд на Родину. Началась его научная деятельность в Институте востоковедения Академии Наук СССР, где он возглавил сектор истории религии и философии Индии и занял ведущее место в советской тибетологии. За короткий срок работы в институте Юрий Николаевич подготовил к печати и отредактировал много статей на различные темы и несколько книг. В мае 1960 года, в разгар интенсивной работы, Юрий Николаевич неожиданно для всех ушел из жизни…

   К. Да, это было очень неожиданно и скоропостижно. Известны ли Вам подробности его болезни и кончины?

   Б. Случилось так, что за три дня до этой роковой даты – 21 мая – я приехал в Москву. В те дни в Москве находился и Святослав Николаевич с Девикой Рани. Он приехал со своей первой выставкой в Советской России, подготовил его приезд Юрий Николаевич. Ничто тогда не предвещало печального конца. Вечером мы все ужинали у Юрия Николаевича. Он был, как всегда, весел и оживлен. Я засиделся у них после ужина. Разговаривали на разные темы. Помню, как я подошел к репродукции картины Николая Константиновича «Ангел Последний». На картине изображены Страшный суд и объятая пламенем Земля. Я спросил Юрия Николаевича: «Неужели из-за последних достижений в науке наша планета не заслуживает лучшей доли, нежели быть расколотой пополам атомным взрывом?» – «Нет! Этого не должно случиться! Здравый смысл восторжествует, и опасность будет отведена», – послышался его категорический ответ. Он был несколько усталым, но, как всегда, живым и энергичным, говорили мы в основном о планах на будущее, которые больше всего занимали Юрия Николаевича.

   На другой день, то есть накануне его кончины, я говорил с Юрием Николаевичем по телефону. Он опять приглашал меня отужинать с ним и Святославом Николаевичем, но я был занят в тот вечер. Конечно, если бы знал, что увижу его в последний раз, я бы отложил все свои дела. Но, как говорится, «не знаем ни дня, ни часа»… И мы сговорились встретиться у него на квартире на следующий день к вечеру.

   Когда на следующий день я пришел к назначенному часу, на звонок дверь отворил почему-то Святослав Николаевич. Он встретил меня словами: «Час тому назад умер Юрий Николаевич». Меня буквально сразили эти слова. Святослав Николаевич проводил меня в спальню, где на простой походной кровати, на которой обычно спал Юрий Николаевич, лежало его бездыханное тело. Вскоре прибыл вызванный из клиники Склифосовского автомобиль, я помог положить тело на носилки и мы вынесли его из опустевшей квартиры, в которую я всегда входил с великой радостью. В этот же вечер квартиру посетили индийский посол, представители Института востоковедения и другие лица, желавшие выразить свое соболезнование Святославу Николаевичу и Девике Рани.

   К. Кто же был с Юрием Николаевичем в последние минуты? Какая помощь была ему оказана и что показало вскрытие? С ним жили приемные дочери Н. К. Рериха, не могли же они оставить Юрия Николаевича без присмотра?

   Б. Прежде всего необходимо внести уточнение о «приемных дочерях». Вокруг имени Н. К. Рериха складывалось всегда много легенд, и легенда о «приемных дочерях» уже посмертного происхождения. Дело в том, что во время обратного маршрута экспедиции Рерихов в Индию, в Урге в состав ее была включена Л. Богданова – женщина 23 лет, о чем имеется соответствующая запись в «Ведомостях служебного состава экспедиции», из коей следует, что ей причиталось получить 700 американских долларов по окончании маршрута. С согласия Рериха Л. Богданова взяла с собою тринадцатилетнюю сестру. По окончании экспедиции сестры Богдановы остались служить у Рерихов – им было поручено ведение хозяйства. Они вернулись в СССР только в 1957 году, вместе с Юрием Николаевичем. Никаких разговоров об удочерении вполне взрослых женщин Н. К. Рерих никогда не заводил и всегда представлял свою семью состоящей из жены и двух сыновей. Так что возникшая уже у нас, в Союзе, версия о «приемных дочерях Рериха» относится к области «творимых легенд».

   Сестры Богдановы действительно присутствовали при кончине Юрия Николаевича. Еще накануне вечером он почувствовал боли, но приписал их позднему ужину. Наутро боли не стихли. Вызвали ведомственного врача. Врач предложил сделать укол, укрепляющий сердечную деятельность. От укола Юрий Николаевич отказался. Врач обещал наведаться еще раз. Разыскали постоянного доктора Юрия Николаевича. Тот, не найдя ничего угрожающего, дал лекарства, успокаивающие боли, и тоже ушел. Когда Юрию Николаевичу стало хуже, около него были лишь сестры Богдановы. Перепуганные женщины, конечно, не могли ничем ему помочь. Явившемуся вторично ведомственному врачу пришлось уже констатировать смертельный исход. Медицинское вскрытие показало лишь следы артериосклероза, на что раньше Юрий Николаевич не жаловался.

   К. Вероятно, Святослав Николаевич очень переживал кончину брата? Ведь он оставался последним в семье, и на него ложились тяжелые заботы?

   Б. Конечно, смерть Юрия Николаевича принесла ему большое горе. С тех пор, как они виделись последний раз в Индии, прошло почти три года. Много накопилось того, чем хотелось поделиться друг с другом. Многие важные разговоры в первых встречах откладывались. И вот теперь они уже никогда не могли состояться. Намечалась их совместная поездка в Ленинград, где также открывалась выставка Святослава Николаевича. В этом городе прошли детские и юношеские годы всех Рерихов. С грустью смотрел Святослав Николаевич из окна гостиницы «Астория» на Исаакиевскую площадь. Их квартира была совсем рядом, а дорога в гимназию, по которой они ходили с братом, пересекала площадь. Вероятно, он вспоминал те далекие годы и думал о том, что ушло безвозвратно. Но смерть это смерть, а жизнь это жизнь, и она требует к себе живого отношения. Внешне Святослав Николаевич оставался таким же спокойным и выдержанным, как и всегда. По его распоряжению уникальная библиотека брата была передана Институту востоковедения и там был организован Кабинет имени Юрия Николаевича Рериха. По ходатайству же Святослава Николаевича за сестрами Богдановыми была пожизненно закреплена квартира, где жил Юрий Николаевич, а сестрам определены пенсии. Судьба культурных ценностей и предметов искусства, которые годами собирала семья, пока что остается открытой.

   По мысли Святослава Николаевича, они должны принадлежать русскому народу.

   Мне навсегда запомнились слова Святослава Николаевича, сказанные им по случаю скоропостижной кончины брата: «Он ушел из жизни полный творческих сил и неосуществленных планов. Когда-то такой же неожиданной была для нас и смерть отца.

   Но потом мы поняли, что, быть может, так и следует оставлять жизнь. Уходить из нее на подъеме своих возможностей, уходить, так сказать, на гребне волны. Подхваченные другими, все начатые дела будут продолжены».

   Жизнь Юрия Николаевича не знала спадов, и покинул он ее на стремительном взлете волны. Прошло свыше двадцати лет со дня его ухода, и мы можем констатировать, что начатые им дела нашли свое продолжение, а имя его высоко поднято отечественной наукой и навечно останется вписанным в ее анналы.


   Декабрь 1981 г.

Рыцарь культуры

   Россия – это океан земель, размахнувшийся на одну шестую часть света и держащий в касаниях своих раскрытых крыльев Запад и Восток.

Вс. Н. Иванов

   

   Звезда Юрия Николаевича Рериха по своему блеску и значению для России соизмерима со звездой его великого отца – всемирно известного художника Н. К. Рериха. Он останется в истории одним из последних евразийцев, сверкнувших в небе нашей многонациональной степной культуры. Любовь к необъятности мира, к странствиям, к познанию неведомого, страсть к путешествиям, конным и пешим, способность к усвоению новых языков, открытость и любовь к людям были ему присущи с детских лет. Этому способствовало деревенское приволье его раннего детства в лоне нежной и кроткой русской природы.

   Юрий Николаевич был первенцем в семье Рерихов. Он родился 16 (29) августа 1902 года в Новгородской губернии близ села Окуловка. Детские и отроческие годы будущего ученого прошли в Петербурге в атмосфере семьи, где интерес к духовной культуре Востока был очень большой. Проблемы Великого переселения народов, загадки рождения и гибели кочевых империй, тайны древних курганов и могильников необъятной Евразийской степи – все это с юношеских лет глубоко запало в сознание будущего востоковеда, непрестанно питая его творческое воображение.

   Уже с гимназических лет (Ю. Н. Рерих учился в известной петербургской гимназии К. И. Мая) древние культуры Египта и Вавилонии захватили воображение подростка. Начальному увлечению Востоком способствовали также занятия с выдающимся русским египтологом академиком Б. А. Тураевым, память которого он глубоко чтил. Ему он посвятил одну из своих первых научных статей. Интересы юноши, постепенно расширяясь, перешли от Ближнего Востока к отдаленным районам Азии. Он начинает изучать монгольский язык и литературу с известным монголистом А. Д. Рудневым, и с той поры Центральная Азия все больше и больше приковывает к себе его внимание.

   Рубеж XIX–XX веков вообще ознаменовался глубоким поворотом к Востоку в кругах образованного русского общества того времени. После почти двухвекового контакта России с Европой, начавшегося в эпоху Петра Великого, этот интерес к Востоку был далеко не случаен. Достаточно вспомнить знаменательные слова Достоевского: «Да, если и есть один из важнейших корней, который надо у нас оздоровить, так это именно взгляд наш на Азию…»

   С конца 1916 года семья Рерихов жила в Финляндии, затем, с нарастанием разрушительных революционных событий в России, переехала в Англию. В 1919 году семнадцатилетним юношей Ю. Н. Рерих поступил на индо-иранское отделение Школы восточных языков при Лондонском университете, где начал заниматься персидским языком и санскритом у профессора Денисона Росса. К этому времени он уже хорошо знал греческий и латынь, свободно владел многими европейскими языками. Занятия Ю. Н. Рерих продолжил в Америке, в Гарвардском университете, где углубил знания по санскриту у профессора Ч. Р. Ланмана, который сразу оценил его необыкновенные дарования. В это же время Ю. Н. Рерих начинает изучать пали и китайский язык. В 1922 году, закончив Гарвардский университет со степенью бакалавра по отделению индийской филологии, Ю. Н. Рерих завершил образование в Школе восточных языков при Парижском университете – крупнейшем центре европейского востоковедения. Здесь он углубленно занимался тибетским языком под руководством профессора Ж. Бако, а также продолжил занятия санскритом, монгольским, китайским и иранским языками. Учителями Ю. Н. Рериха были такие выдающиеся ученые, как П. Пеллио, С. Леви, А. Мейе, А. Масперо, В. Ф. Минорский. С профессором В. Ф. Минорским, крупнейшим отечественным иранистом, у Ю. Н. Рериха вскоре установились самые тесные научные контакты и дружеские взаимоотношения, продолжавшиеся на протяжении всей его жизни. В одном и писем к автору настоящей работы профессор В. Ф. Минорский, переживший Ю. Н. Рериха, с любовью и грустью вспоминал это счастливое для них время. В 1923 году Ю. Н. Рерих блестяще заканчивает Парижский университет и удостаивается степени магистра индийской филологии.

   Как ученый-исследователь с необычайно широким кругозором Юрий Николаевич Рерих сформировался во время замечательной Центрально-Азиатской научно-художественной экспедиции Н. К. Рериха, которому осенью 1923 года удалось, наконец, приступить к ее осуществлению.

   «Не случайно Николай Константинович Рерих, начавший свою художественную деятельность с огромного интереса к сюжетам древней Руси, почувствовал, что для объяснений их ему одного только местного русского материала недостаточно. Культурные связи увели его в Монголию и дальше в Тибет, потому что там были люди, которые были связаны с нашими русскими славянскими предками неразрывными узами любви и вражды, случайных столкновений и обмена невестами, – писал Л. Н. Гумилев. – Там была другая часть, другая половина великой середины нашего континента…» Годы учения сразу остались позади, и перед Ю. Н. Рерихом раскрылось необозримое поле для приложения накопленных знаний, позволивших ему уже с двадцати одного года начать самостоятельную научно-исследовательскую творческую работу.

   Эта работа началась в Восточных Гималаях, в княжестве Сикким, одном из древних центров буддийской культуры. Здесь, по преданию, жил Падма Самбхава, основатель буддийской красношапочной секты, здесь проходил на своем пути в Тибет Атиша, принесший из Индии в страну снегов учение Калачакры, представляющее собою буддийскую эзотерическую философию.

   Базируясь в Дарджилинге, экспедиция Н. К. Рериха проработала в Сиккиме с конца 1923 до весны 1925 года. Результатом этих работ явилась богатейшая коллекция тибетских буддийских тханок, писанных на шелку, подробный анализ которых был сделан Ю. Н. Рерихом в его первой большой научной работе «Тибетская живопись». Здесь был дан детальный разбор тибетской буддийской иконографии в историческом аспекте и выявлена религиозная роль и символическое значение тибетского буддийского искусства. Во время работы в Сиккиме молодой ученый впервые смог применить на практике знание тибетского языка, войти в контакт с местными тибетскими учеными-ламами.

   В начале осени 1925 года экспедиция Н. К. Рериха двинулась из Ладака через Каракорумский хребет в Синьцзян по одной из самых высоких караванных дорог мира. «В течение пяти лет экспедиция Н. К. Рериха, в которой мне пришлось участвовать, – писал Юрий Николаевич, – прошла громадный путь из Индии на север до Алтая и снова на юг в Индию через нагорье Тибета».

   Научные результаты этой экспедиции, содержащие ценнейшие географические, этнографические и лингвистические наблюдения в почти совершенно неизученных областях Азии, легли в основу монографии Ю. Н. Рериха «Пути к сердцу Азии», которая сразу поставила молодого автора в ряды ученых-первопроходцев Азии. В этой книге Юрий Николаевич предстает перед нами как достойный продолжатель славных традиций Н. М. Пржевальского, В. И. Роборовского, Г. Н. Потанина, Свена Гедина и П. К. Козлова. Точное географическое описание ландшафта перемежается в книге с историческими экскурсами в далекое прошлое оазисов Тарима, степей Монголии и нагорий Тибета. Много страниц в этом труде уделил автор кочевникам Северного Тибета, сохранившим в своей культуре традиции кочевых народов далекого прошлого Евразии.

   Во всех трудностях и испытаниях этого долгого пути Ю. Н. Рерих был незаменимым помощником своего отца. Помимо большой научно-исследовательской работы, на нем лежала почти вся организационная часть этой экспедиции, которая, несмотря на неисчислимые препятствия и лишения, в мае 1929 года достигла Индии.

   Экспедиция позволила Ю. Н. Рериху ближе узнать живой тибетский язык и его диалекты, побывать в легких юртах кочевников, где живы предания о Гесэре, легендарном герое знаменитого центральноазиатского эпоса, и в недоступных горных монастырях Южного Тибета – настоящих сокровищницах древнеиндийских, непальских и тибетских святынь. С этой поры история Тибета (особенно кочевого) как часть истории Центральной Азии становится лейтмотивом его научного творчества. До сих пор Тибет остается уникальным хранителем и носителем традиции особого «звериного стиля», свойственного в древности всему скифскому миру от южнорусских до центральноазиатских степей. Открытия в этой области, сделанные им во время экспедиции, Ю. Н. Рерих обобщил в своей классической работе «Звериный стиль у кочевников Северного Тибета», долго остававшейся библиографической редкостью. К счастью, сейчас она возвращается к читателю.

   Труд этот рождался в самый критический момент Центрально-Азиатской экспедиции Рерихов, когда осенью 1927 года, на пути из Цайдама к Тибетскому нагорью, с трудом пробившись через тяжелый перевал Дангла (4993 м над ур. моря), экспедиция спустилась в бассейн реки Нагчу (верховья Салуэна), где в урочище Чунаркэн была неожиданно остановлена отрядами тибетцев, действующих по указанию чиновников из селения Нагчу. Последние, в свою очередь, ссылались на постановление лхасских властей о закрытии этого района для иностранцев, которое действительно существовало в Тибете, начиная с 1792 года.

   Паспорт, выданный Н. К. Рериху представителем Лхасы в Улан-Баторе, был объявлен недействительным. Письма Рериха в Лхасу также не возымели никакого действия и остались без ответа. Участники экспедиции оказались вынужденными провести суровую и исключительно снежную зиму 1927–1928 годов в крайне тяжелых условиях на высоте 5 тысяч метров над уровнем моря. Об этих месяцах, которые могли оказаться для экспедиции последними, Н. К. Рерих писал в своем дневнике: «Кончались лекарства, кончалась пища. На наших глазах погибал караван. Каждую ночь иззябшие, голодные животные приходили к палаткам и точно стучались перед смертью. А наутро мы находили их павшими тут же около палаток, и наши монголы оттаскивали их за лагерь, где стаи диких собак, кондоров и стервятников уже ждали добычу. Из ста двух животных мы потеряли девяносто двух. На тибетских нагорьях остались пять человек из наших спутников… Даже местные жители не выдерживали суровых условий. А ведь наш караван помещался в летних палатках, не приготовленный к зимовке в Чантанге, который считается наиболее суровой частью Азии».

   Здесь уместно вспомнить, что в этом же самом районе, между Нагчу и перевалом Дангла, в конце 1879 года была вынуждена повернуть назад экспедиция Н. М. Пржевальского во время его неудавшейся попытки пройти в Лхасу. Но если экспедиция Пржевальского простояла у горы Бумза восемнадцать дней в ожидании решения лхасских властей, то Рерихи ждали этого решения целых пять месяцев, будучи при этом блокированными тибетцами.

   По таинственным законам жизни именно этот этап экспедиции, находящейся на грани смертельной опасности, оказался максимально плодотворным в научно-познавательном отношении. Рерихи – и это, несомненно, их исторический и научный подвиг – не потеряли присутствия духа! Юрий Николаевич, благодаря великолепному знанию тибетских наречий и открытому дружелюбному характеру, быстро приобрел друзей среди местных кочевников-тибетцев. В труднейших условиях он собирал уникальный материал о кочевниках хорпа, говорящих на крайне архаичном наречии тибетского языка. В бонском монастыре в Шаругене им было открыто многотомное рукописное собрание текстов добуддийской религии Тибета – древней и во многом загадочной веры под названием Бон. Часть этих рукописей была посвящена бонской версии знаменитой «Гесэриады», которую Ю. Н. Рериху довелось слушать непосредственно из уст тибетских кочевых рапсодов. «Я помню эти сидящие фигуры и сосредоточенные лица, – писал он об этом, – и затянувшиеся до полуночи рассказы о героических подвигах царя Гесэра и его семи воинственных друзей. В эти моменты обычно равнодушное выражение лица кочевника внезапно загорается внутренним огнем, который говорит больше, чем слова, о том, что их воинственный дух еще живет в них до сих пор».

   Кстати, заметим здесь, что именно Ю. Н. Рериху принадлежит, по-видимому, наиболее правильная научная датировка этого легендарного центральноазиатского эпоса о Гесэре, столь ярко воплощенного на полотнах отца. Его создание он относил к середине I тыс. н. э. и связывал с сяньбийскими кочевыми племенами. Не исключено, что именно исследование Ю. Н. Рериха навеяло его отцу незабываемый теперь для нас героический образ Гесэра.

   Самым большим достижением экспедиции в этот тяжелый период было открытие в художественной орнаментике и убранстве оружия кочевников на севере Тибетского нагорья «звериного стиля», образы которого – загадочные каменные зооморфные лики – смотрят на нас со стен белокаменных соборов Владимира и Юрьева-Польского. Об этом Ю. Н. Рерих писал: «Трудно сказать, связан ли «звериный стиль» с каким-либо определенным этническим типом людей. Я склонен считать, что он возник у кочевников и охотничьих племен разных этнических групп, но живущих в среде, имеющей много общего, ибо только так мы сможем объяснить широкое распространение «звериного стиля» от границ Южной России до границ Китая и от сибирской тайги до величественных вершин Трансгималаев в Тибете».

   Открытие «звериного стиля» у тибетских кочевников явилось еще одним веским свидетельством в пользу теории единства древних кочевых культур с их культовой символикой, занимавших некогда обширные пространства Великой евразийской степи. «Ни влияние Лхасы, ни мощное культурное давление Китая, – писал Ю. Н. Рерих, – не сумели уничтожить пережитки древнего кочевого искусства тибетских племен. Тибетец-кочевник еще и поныне вдохновляется окружающей природой и следует заветам «звериной» орнаментики».

   После пяти месяцев вынужденной стоянки экспедиция получила, наконец, разрешение продолжать путь на юг, однако в обход Лхасы. Этот путь пролегал по местности, не затронутой европейскими экспедициями и почти не известной географической науке.

   Рерихи шли теперь по Великому пути паломников, идущему из Нагчу на запад через области Намру и Нагчан, к священной для индуистов и буддистов горе Кайлас, лежащей к северо-западу от озера Манасаровар. По мнению Ю. Н. Рериха, это был древний кочевой путь, по которому кочевники Кукунора и верховьев Желтой реки принесли на дальний запад Тибетского нагорья кочевую культуру с племенным эпосом и «звериным стилем».

   Во время следования по этому священному пути экспедицией было обнаружено и нанесено на карту много новых археологических памятников, которые еще ждут своих исследователей. Среди них особый интерес представляют мегалитические каменные сооружения типа менгиров и кромлехов в урочище Доринг («Длинный камень») к югу от озера Пангок, впервые обнаруженные на Тибетском нагорье и свидетельствующие о весьма древнем заселении этой горной страны. «Вы можете представить себе, – писал Н. К. Рерих, – как замечательно увидеть эти длинные ряды камней, эти каменные круги, которые живо переносят вас в Карнак, Бретань, на берег океана. После долгого пути доисторические друиды вспоминали свою далекую родину. Древнее Бон-по, может быть, как-то связано с этими менгирами. Во всяком случае, это открытие завершило наши исследования следов движения народов…»

   Здесь же, в урочище Доринг, экспедиция обнаружила совершенно необычный для этих мест женский головной убор – похожий на славянский кокошник красного цвета, украшенный бирюзою, серебряными монетами или унизанный бусами. В области Шенза-Дзонга (Сенджа. – А.З.), в Трансгималаях, Рерихам удалось найти древние могилы, напомнившие алтайские погребения и могилы южнорусских степей. «Жаль, что в Тибете невозможна раскопка, ибо говорится, что будто бы Будда запретил трогать недра земли».

   Дойдя до соленого озера Теринам, экспедиция круто повернула на юг и через перевал Сангмо-Бертик (5818 м над ур. моря) пересекла Трансгималаи, открытые в 1907 году выдающимся шведским путешественником и исследователем Центральной Азии Свеном Гедином, одним из искателей прародины арийских народов, труды которого Ю. Н. Рерих так высоко ценил.

   Трансгималаи образуют великий водораздел между Индийским океаном и бессточным районом Внутренней Азии. Спустившись к верховьям Цангпо (Брахмапутра), экспедиция зафиксировала в районе озера Лапчунг последнюю группу мегалитических памятников. Мегалиты, обнаруженные Рерихами, значительно расширили известную до сих пор в науке зону их распространения. Следует отметить, что аналогичные мегалитические памятники были позднее открыты научным коллегой Ю. Н. Рериха, знаменитым исследователем Тибета Дж. Туччи в Западном Непале.

   Сознавая необходимость дальнейшего археологического исследования Тибета и связанного с ним евразийского кочевого мира, Ю. Н. Рерих писал: «Великие кочевые империи, колоссальные по замыслу и занимаемому географическому пространству, остаются и поныне почти неисследованными… Единственными вещественными памятниками этих народных сдвигов являются многочисленные группы курганов или могильников, разбросанных на всем протяжении Русско-Азиатских степей, этой несравненной колыбели кочевого быта». Именно просторы этих степей, протянувшихся почти сплошной полосой от Карпат на западе до Большого Хингана на востоке, на протяжении многих веков служили жизненной основой и ареалом кочевых культур скифов, гуннов, тюрок и монголов. Эти сменявшие друг друга кочевые культуры Ю. Н. Рерих рассматривал как предмет специальной отрасли востоковедения – номадистики (то есть науки о кочевниках, чье прошлое ранее учеными не рассматривалось).

   Здесь Ю. Н. Рерих концептуально близок евразийцам – представителям геополитической и историософской школы, которую возглавила в эмиграции в 20-е годы XX века триада выдающихся русских ученых и мыслителей в лице географа П. Н. Савицкого, историка Г. В. Вернадского и лингвиста Н. С. Трубецкого. Основой мировоззрения этих ученых, которых Ю. Н. Рерих знал лично и чьи взгляды он разделял, было убеждение в том, что Россия есть совершенно самобытный географический, исторический, экономический и культурный ареал, равно отличный как от Европы, так и от Азии, хотя и развивающийся в сложном сопряжении и взаимодействии с ними.

   Так, выдающиеся русские ученые-гуманитарии после низвержения Российской империи, после первого великого передела мира (первой мировой войны) в изгнании осмысляли и прогнозировали будущее своей многострадальной Родины.

   Если материк Евразии европейские теоретики-геополитики именуют «Хартлендом Экумены» («Сердцевиной Земли»), то Россию евразийцы называли «Хартлендом Евразийского материка». Геостратегическое пространство между Западом и Востоком, которое занимала и занимает Россия, – становой хребет Евразии. Тысячелетиями через евразийские равнины с Запада на Восток и с Востока на Запад текли племена и народы, рождались и гибли кочевые империи, осуществлялась непрекращающаяся связь между традиционным ареалом западной Средиземноморско-Атлантической цивилизации и восточным Тихоокеанским геополитическим и геокультурным регионом. Еще в середине I тыс. до н. э. могущественные конфедерации скифских племен Евразии занимали пространства от Карпат на Западе до Великой китайской стены на Востоке. Ее строительство в ту эпоху отмечало границу между кочевой степной и оседлой земледельческой культурой. Этот же степной регион последовательно подчиняли своей власти восточные и западные гунны на рубеже и в начале нашей эры, тюрки в VII–VIII веках, монголы в XIII–XIV веках, русские в XVII–XIX веках. Монгольское владычество в эпоху своего апогея, при внуке Чингисхана, императоре-буддисте Хубилае (рубеж XIII–XIV вв.) охватывало практически подавляющую часть великого евразийского материка, за исключением Индийского субконтинента, Аравийского полуострова и собственно Западной Европы. Это было самое грандиозное континентальное государственное образование из всех когда-либо существовавших в истории. Оно более чем в полтора раза превышало по своим размерам Российскую империю в пору ее максимального расцвета в границах 1913 года.

   Юрий Николаевич Рерих и Лев Николаевич Гумилев, которых автор может с гордостью назвать своими учителями, были последними яркими представителями евразийского направления русской исторической мысли. В их беседах о кочевниковедении и евразийстве мне посчастливилось участвовать лично.

   Отдавая дань романо-германской культуре Западной Европы (особенно в ее христианское средневековье), они выступали против слепого подчинения России (Евразии) техногенной экономической и политической экспансии Запада. Они подчеркивали православно-византийские истоки русской культуры, с одной стороны, и глубинные восточностепные влияния – с другой. Последнее позволило им совершенно по-новому взглянуть на туранский мир Азии и его роль в русской истории. Еще в самом начале апокалиптического XX века самобытная евразийская позиция русских ученых явилась вызовом господствующим представлениям о роли кочевников в мировой истории. В сущности, евразийцы оставались последними глашатаями мира Природы и защищали ее божественную красоту от грядущего разрушения. С исчезновением вольных кочевий уходило последнее прибежище природной человеческой свободы. Это, конечно, противоречило урбанистическому идеализму, унаследованному от европоцентристской историософии XVIII–XIX веков, для которой, как для традиционной китайской историографии, а также современного мондиализма, понятия «кочевник» и «варвар» остаются синонимами. В рамках этой традиции попытки насильственной латинизации части западнорусских земель представлялись для европейской политики таким же «объективным» благом, каким было, с точки зрения китайских традиционалистов, принудительное подчинение китайскому политическому и культурному влиянию народов, живших к северу от Великой китайской стены. Такое отношение западных и восточных «культуртрегеров» к своим соседям базировалось на тезисе о превосходстве в первом случае европейской, а во втором – китайской цивилизации над традициями соседних народов.

   Принцип «превосходства» одной расы над другой получил в середине века ярко выраженное «научное» обоснование в известной работе Ж. А. Гобино «Опыт о неравенстве человеческих рас», в которой автор выступил основателем расовой историософии. Ж. А. Гобино применил старую как мир идею «избранности» к народам романо-германской Европы. Позже эту идею пытался осуществить А. Гитлер. Естественно, что с точки зрения такой концепции Россия могла рассматриваться только как «плохая Европа», не имеющая самостоятельного историко-культурного назначения в генезисе мировой цивилизации. Но для Ю. Н. Рериха, несмотря на его блестящее европейское образование, Европа никогда не была «духовной Меккой», а связь России с Востоком была не абстрактной идеей, а личным жизненным фактором. Она была продумана и пережита им в долгие годы скитаний по самым труднодоступным областям Азии. Для него Россия явилась духовной наследницей того огромного мира, который раскинулся в древности от Венгерской равнины до Великой китайской стены, и чьи степные пространства были свидетелями великих событий, начиная от скифского похода Дария и кончая трагической гибелью от рук китайско-маньчжурских завоевателей последней кочевой державы Азии – Джунгарии. Часть калмыков в 1759 году спаслась от кровавого геноцида китайского императора Цянь-Луня и бежала из Синьцзяна в русские пределы под покровительство Екатерины Великой. Позднее калмыки откочевали к низовью Волги. С глубокой древности Русь вошла в общение с этим «Востоком». Апогей его военного могущества падает на эпоху Монгольской империи, которую академик Н. И. Конрад характеризует как «явление, принадлежащее и Востоку, и Западу». Именно тогда, в трагическое для Руси время, народы от Желтого до Средиземного моря вошли в орбиту небывалых до той поры историко-культурных контактов, одним из свидетельств которых служит знаменитое путешествие Марко Поло.

   В послемонгольскую эпоху, когда Русь стала превращаться в Россию, она сама выступила собирателем степных и лесостепных пространств Евразии, объединяя живущие в них народы не только оружием, но и опираясь на силу традиций тех связей с Востоком, корни которых уходят в далекое прошлое. В душе русского человека издавна укрепилось чувство единства и неделимости всех народов Великой России.

   «Мы как потомки батыевых татар, – говорил друг Достоевского и просветитель казахского народа Чокан Валиханов, – связаны с русскими историческим и даже кровным родством».

   В сердце Ю. Н. Рериха надо искать ответ на вопрос о том, чем привлекала его кочевая Азия, изучению которой он отдал лучшие годы своей жизни. В образе Гесэрхана на вздыбленном коне, натягивающего тетиву лука на фоне пламенеющего неба (на одноименном полотне Н. К. Рериха), он ощущал неиссякаемую силу степной Евразии, судьбы которой тесно и неразрывно переплелись с судьбами его собственной Родины. И он мог бы повторить вслед за Достоевским, что «Россия не в одной только Европе, но и в Азии… что русский не только европеец, но и азиат».

   В живописной долине Кулу, ставшей известной в XX столетии как местопребывание семьи Рерихов, Рерихи обосновались в конце 1928 года. Расположенная в Западных Гималаях среди сияющих на солнце снежных вершин, она бережно хранит сокровища прошлого: развалины индуистских и буддийских храмов, древние могилы неведомых племен, а также редкие виды растений, птиц, животных. Долина Кулу овеяна воспоминаниями о святых, великих сказителях, о духовных отцах Индии. Здесь, по преданию, была написана «Атхарваведа» и жил Вьяса, легендарный слагатель «Махабхараты». Именно здесь был основан Н. К. Рерихом в 1929 году как наиболее важный результат экспедиции Институт гималайских исследований, который стал своего рода выдвинутой в горы стационарной комплексной экспедицией. На протяжении двенадцати лет, с 1930 по 1940 год, когда события второй мировой войны прервали деятельность этого центра, бессменным директором и душой института был Ю. Н. Рерих, который в следующих словах охарактеризовал деятельность этого уникального научного учреждения: «Институт гималайских исследований состоял из двух отделов – ботанического и этнологического, который также занимался изучением и разведкой археологических памятников… Не остался институт чужд и проблемам изучения космических лучей в высокогорных условиях… Была собрана и богатая коллекция тибетской фармакопеи, причем в этих многолетних работах приняли деятельное участие тибетские ламы-лекари». Кстати, примерно в это время в Калуге проводили опыты с космическими лучами К. Э. Циолковский и А. Л. Чижевский.

   Ю. Н. Рерих работает чрезвычайно интенсивно. В 1931 году в статье «Проблемы тибетской археологии» он впервые четко определяет задачи археологии Тибета, дает периодизацию археологических памятников и намечает новые объекты для исследования. В 1932 году Ю. Н. Рерих публикует работу «Изучение Калачакры», эзотерического мистико-философского буддийского трактата, связанного с проблемой сакрализации времени. Эта работа Ю. Н. Рериха, напечатанная в периодическом издании Института гималайских исследований, – пока неоцененный шедевр творчества великого русского ученого. Учение Калачакры (Колеса Времени) было последней фазой развития буддизма на его родине в Индии, откуда в XI веке оно было принесено в Тибет. Однако религиозные традиции, связанные с этим учением, уходят в глубинную подпочву добуддийских индоиранских и отчасти сино-тибетских мистико-символических учений и культов. Согласно буддийскому преданию, это учение впервые проповедовал сам Будда в одном из своих воплощений в Шамбале, которой столько полотен посвятил Н. К. Рерих.

   Юрий Николаевич Рерих, прозревая глубины прошлого, стремился проникнуть в суть этого учения и понять его общечеловеческое значение.

   В нашу задачу не входит комментировать эту работу. Скажу только: несмотря на то, что со времени опубликования этой работы прошло уже шестьдесят лет, в европейском востоковедении не появилось ничего равного ей по глубине и уровню обобщения. Я перевел ее на русский язык сразу же после кончины Юрия Николаевича, но, к сожалению, она до сих пор почти неизвестна отечественному читателю. Работа Ю. Н. Рериха побудила меня к исследованию литургического времени в разных культах.

   Эта замечательная работа – подлинный памятник великому ученому, давшему программу осмысления и исследования Калачакры на многие десятилетия вперед… Без этого небольшого, но сверкающего, как бриллиант, рериховского шедевра мы не сумели бы проникнуть в восточные первоистоки общечеловеческой культурной традиции сакрализации времени, столь важной сегодня.

   В 1933 году выходит статья ученого «Тибетский диалект Лахула», посвященная дотоле совершенно неизученному языку маленького тибетского княжества в Западных Гималаях. Последние три работы Ю. Н. Рериха, как и ряд других, были опубликованы в периодических изданиях Института гималайских исследований.

   В 1934–1935 годах Николай Константинович Рерих вместе с Юрием Николаевичем после поездки в Европу и Америку совершают еще одну экспедицию: в Маньчжурию, Западный Китай, Внутреннюю Монголию и посещают Японию. Вне поля зрения Ю. Н. Рериха не остались и страны Южной Азии: Цейлон, Бирма, где он изучал на месте своеобразные формы самобытной культуры южного буддизма.

   Для Ю. Н. Рериха особенно характерным было глубокое проникновение во внутреннюю жизнь изучаемых им народов, а ключом к такому проникновению было редкое знание им восточных языков.

   Работая постоянно в Западных Гималаях, Ю. Н. Рерих тем не менее поддерживал живой научный контакт с такими крупнейшими востоковедами, как В. М. Алексеев, Б. Я. Владимирцов, Ф. И. Минорский, Жозеф Хакэн, Аурел Стейн, Джузеппе Туччи, и многими другими представителями мировой науки.

   Самое значительное научное достижение Ю. Н. Рериха в этот период, принесшее ему мировую славу, – «Голубые Анналы». Это перевод и комментарий одного из наиболее важных сочинений по истории буддизма в Тибете, которое создал в 1476–1478 годах тибетский историк Гой-лоцава Шоннупэл. В своем труде великий русский ученый впервые пролил свет на сложные и запутанные вопросы истории и хронологии древнего Тибета. «Голубые Анналы» ознаменовали эпоху в тибетологии и продолжают быть одним из фундаментов в изучении истории и культуры средневекового Тибета.

   Ю. Н. Рерих, вопреки традиции европейского востоковедения, рассматривал Тибет не как изолированный горный район в центре Азии, а как особое место на планете, где надо искать ключи к историческим судьбам многих стран и народов, порою даже весьма удаленных во времени и пространстве от Тибета. Особое внимание он уделял эпосу о Гесэре – «Илиаде» Центральной Азии. Ю. Н. Рериху во время одной из его поездок в Восточный Тибет удалось достать уникальный экземпляр тибетской версии «Гесэриады». Насколько тема Гесэра увлекала Ю. Н. Рериха можно судить по тому, что еще в 1942 году он пишет работу «Сказание о царе Гесэре из страны Линг», где, обобщая все известные данные о Гесэре, приходит к выводу, что по стилистическим и языковым особенностям этот эпос относится к V–VI вв. н. э., а его истоки, возможно, к еще более раннему времени.

   В повествовании о Гесэре раскрываются на почве Центральной Азии своеобразные эсхатологические представления (то есть идеи о «конце света»), столь распространенные на Западе в начале нашей эры и переносимые с одного континента на другой кочевыми ветрами Евразии. Древность этой эсхатологии очевидна, а поскольку евразийская степь с незапамятных времен тесно связывала Восток и Запад, то история взаимных влияний была поставлена ученым на глубокий научный фундамент. В связи с этим Ю. Н. Рерих даже считал возможным связывать этимологию слова «Гесэр» с римским титулом Цезарь (Кесарь), который мог быть заимствован тибетскими племенами северо-западного Тибета из Хотана, где эллинистическо-римские влияния прослеживаются с первых веков нашей эры. Еще Г. Н. Потанин, говоря об эпохе Великого переселения народов, справедливо отмечал, что «от Корсуна в Крыму до Эрдени-цзу на Орхоне господствовали общие культы и жили одни и те же легенды». Эти мысли о единстве кочевого мира евразийских степей были, как известно, развиты Ю. Н. Рерихом в ряде его трудов, касающихся кочевниковедения. Они продумывались как в тиши кабинета, так и в седле, в походной палатке и в юрте кочевника. Эти мысли были результатом всестороннего научного анализа и жизненного проникновения выдающегося русского мыслителя в мир кочевой культуры.

   В начале 1948 года, вскоре после кончины своего отца, Юрий Николаевич вместе с горячо любимой матерью, Е. И. Рерих, покидает долину Кулу. Здесь прошло почти двадцать лет жизни в напряженном творческом горении в кругу семьи, научные и духовные интересы которой тесно переплетались с его собственными интересами и устремлениями. Начинается новый этап жизни.

   Около десяти последних лет своего пребывания в Индии (1949–1957) Ю. Н. Рерих проводит в Восточных Гималаях – там, где за четверть века до этого были им сделаны первые шаги самостоятельной научной деятельности. Здесь, в Калимпонге, на границе с Сиккимом, вблизи патриархов гималайских вершин – Джомолунгмы (Эверест) и Канченджанги, столь ярко запечатленных на полотнах Николая и Святослава Рерихов, он создает ряд новых блестящих работ. К их числу относится «Амдосское наречие», исследование до той поры почти совершенно неизвестного науке амдосского диалекта с приложением в текстах впервые опубликованных и переведенных Ю. Н. Рерихом фрагментов из «Гесэриады». В то же время он завершает перевод историко-географического памятника «Жизнь Дхармасвамина», тибетского пилигрима, посетившего в XV веке Индию. Это сочинение имеет особое значение для изучения буддизма в средневековой Индии. Эти и многие другие работы Ю. Н. Рериха остаются до сих пор почти не переведенными с английского на его родной язык и недоступны соотечественникам.

   За свои выдающиеся заслуги в области изучения языка, литературы, истории, археологии и этнографии Центральной и Южной Азии Ю. Н. Рерих был избран членом Королевского азиатского общества в Лондоне, Азиатского общества в Бенгалии, Парижского географического общества, американских Археологического и Этнографического обществ и многих других.

   Около тридцати лет прожил Юрий Николаевич в Индии, но все эти годы он, как и его отец, продолжал оставаться патриотом своей Отчизны. За все годы пребывания за границей он так и не принял иностранного подданства. Когда летом 1941 года Германия вероломно напала на Советский Союз, он немедленно дал в Лондон телеграмму послу СССР И. М. Майскому с просьбой зачислить его добровольцем в ряды Красной Армии.

   Увы, нельзя без глубокого душевного волнения и без чувства стыда вспоминать о последнем периоде жизни Ю. Н. Рериха в Москве, о том, по меньшей мере, прохладном приеме, который встретил он здесь. Долгожданная Мать обернулась мачехой…

   «…Не понимаю, – говорил он часто, – что происходит? Все мои усилия уходят в песок, и я упираюсь в стену… Они не дают мне работать…»

   «Кто они?» – «Не знаю», – с грустью отвечал он.

   Формальности приема, впрочем, были соблюдены: ему дали квартиру, вручили диплом доктора филологических наук. Но Ю. Н. Рерих, странствующий «рыцарь культуры», ученый с мировым именем, вернувшийся со всей сокровищницей знания, которую он добровольно с любовью нес для своей страны, для своего народа, для своей единственной, родной, неповторимой Русской Культуры, был сразу же унижен, «поставлен на место», лишен возможности реализовать свои творческие замыслы, оказался под жестким «партийным» контролем и опекой.

   В Институте востоковедения для занятий с аспирантами ему не нашли другого места, как место под лестницей. Ему не выделили даже отдел для организации издательской деятельности. Ему препятствовали вторично поехать в Монголию. После выхода «Дхаммапады» – сборника изречений самого Будды (перевод академика В. Н. Топорова), где Ю. Н. Рерих был ответственным редактором, его, как рассказывают, «прорабатывали» и на собраниях называли «буржуазным ученым». Его имя почему-то почти не упоминалось в печати. Ю. Н. Рерих приехал к нам цветущим, полным сил, розовощеким, здоровым человеком, а два с половиной года спустя скоропостижно скончался при «невыясненных обстоятельствах» (его внезапная смерть требовала несомненного юридического и криминалистического исследования). Всеми, кто его знал и любил, – а таких было множество – она была воспринята как удар грома среди ясного неба, как трагедия, как невосполнимая потеря для русской и мировой науки. Ю. Н. Рерих успел заложить фундамент здания новой науки – номадистики, но само здание осталось незавершенным…

   И все-таки, несмотря на все препятствия, как истинно русский человек, воин и путешественник по натуре, Юрий Николаевич успел за два с половиной года на Родине сделать столько, сколько не успел бы никто, кроме него. Он создал школу тибетологии.

   Ю. Н. Рерих руководил всеми тибетологическими работами в нашей стране, возглавлял сектор истории религии и философии Индии в названном институте; был одним из главных инициаторов возобновления работы по переводу древних философских и литературных памятников Востока и активным членом редколлегии «Bibliotheca Buddhica», а также впервые в нашей стране начал преподавание ведийского языка. Уже в Москве Ю. Н. Рерих работал над завершением самого большого труда своей жизни – тибетско-санскритско-русско-английского словаря объемом около 100 авторских листов, который недавно вышел. Опубликованная посмертно книга Ю. Н. Рериха «Тибетский язык» появилась 120 лет спустя после «Грамматики тибетского языка» академика Я. И. Шмидта и почти полвека спустя после «Пособия по изучению тибетского языка» профессора Г. Цыбикова и стала, таким образом, третьей работой на русском языке, посвященной языку Тибета. В работе Ю. Н. Рериха «Основные проблемы тибетского языкознания» впервые в науке дана лингвистическая карта Тибета, отражающая историческое развитие языка с VI в. н. э., поставлена перед тибетологами проблема создания нового литературного тибетского языка с максимальным приближением к разговорной речи.

   За короткий срок работы в Москве Ю. Н. Рерих опубликовал и подготовил к печати большое количество статей, многие из которых посвящены одной из его любимых тем – культурно-историческим связям народов Азии. Его исследование «Монголо-тибетские отношения в XII–XIV вв.» ставит вопрос о необходимости «отрешиться от некоторых представлений о примитивности монгольского племенного уклада конца XII в.» и раскрывает сложную роль буддийских монастырей в культурно-политической жизни Тибета и его взаимоотношениях с монголами.

   Широта научных интересов ученого явствует даже из названия некоторых его работ, написанных им в последние годы жизни.

   Особо следует отметить многолетний оставшийся в рукописи труд Ю. Н. Рериха «История Средней Азии», над которым он работал еще в Индии и который намечал завершить на Родине. Этот труд дает обзор политической и культурной истории Средней Азии с древнейших времен до появления на исторической арене Тимура, когда в 1370 году он заложил основы последней великой среднеазиатской империи. Надо подчеркнуть, что под термином «Средняя Азия» Ю. Н. Рерих понимал совокупность обширных областей, простирающихся от Кавказа на западе до Большого Хингана на востоке и от Гималаев на юге до Алтая на севере. Эта работа – единственное в своем роде исследование в культурно-историческом плане, обнимающее в большой перспективе судьбы важнейших государственных и культурных образований Евразии. Особенного интереса заслуживают главы, посвященные эпохе Великого переселения народов, истории монголов и, в особенности, Тибета.

   Большое внимание уделил Ю. Н. Рерих в этом труде и кушанам (I–IV вв. н. э.), сумевшим создать на развалинах Греко-Бактрийского царства обширную империю, соперничавшую по блеску с Римом, преградившую путь экспансии Ханьского Китая на Запад и ставшую родиной греко-буддийского искусства и махаянистического буддизма, завоевавшего впоследствии почти всю Центральную и Восточную Азию. Ю. Н. Рерих был также одним из инициаторов предложения о создании международной комиссии из археологов и востоковедов Советского Союза, Индии и Афганистана для всестороннего изучения кушанской проблемы и проведения совместных археологических раскопок на местах.

   Одной из излюбленных тем Ю. Н. Рериха была проблема культурных связей между Индией и Россией. Этой теме он не изменял на протяжении всей своей жизни. Еще в 1944 году Ю. Н. Рерих опубликовал работу «Индология в России», где впервые дан краткий очерк истории развития научной мысли России в сфере индианистики с кратким жизнеописанием всех ее ведущих представителей.

   Конец ознакомительного фрагмента.