Давай надеяться на лучшее

Во время кормления своего грудного сына Каролина получает странное письмо от любимого мужа Акселя – в нем он сообщает пароли от своего компьютера и дает распоряжения на случай своей смерти. Каролина сначала удивляется, затем раздражается – это так типично для ее несентиментального мужчины. Свое письмо Аксель заканчивает фразой: «Давай надеяться на лучшее!» Вскоре он умирает во сне.
Издательство:
Москва, ЭКСМО
ISBN:
978-5-04-102823-7
Год издания:
2019

Давай надеяться на лучшее

   © Юлия Колесова, перевод на русский язык, 2019

   © Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Май 2014

   Когда приходит сообщение по электронной почте, я сижу на диване и кормлю грудью. Пожалуй, сейчас это мое единственное занятие. Кормлю, сижу со спящим ребенком на руках, стараясь не шевелиться, до смерти боясь, что он проснется и снова начнет кричать. Снова кормлю, сижу неподвижно, пытаюсь отложить спящего младенца, чтобы принять душ или поесть – мне это не удается, я возвращаюсь на диван, кормлю. И так день за днем. Ивану еще нет трех месяцев, когда приходит это сообщение. Ты вернулся на одну из своих работ – не знаю, на какую именно, потому что ты мало о них рассказываешь. Продюсерские компании по производству рекламных роликов или режиссеры-фрилансеры в той же отрасли привлекают тебя как эксперта в области IT. Когда я спрашиваю, как ты провел день, ты отвечаешь, что все это так скучно и что у меня наверняка не хватило бы сил слушать. Раньше я настаивала, но сейчас нет. Это твое право решать, хочешь ты говорить о работе или нет.

   Сама я только кормлю. По пути домой ты посылаешь мне эсэмэску с вопросом, что купить – почти все домашние дела теперь на тебе. Ты работаешь, ходишь в магазин, готовишь еду, убираешься, играешь с кошкой, которая совсем забыта с тех пор, как появился Иван. Тренировки тебе пока пришлось отложить. А я все кормлю и кормлю. И вот однажды в четверг, в начале мая, около часу дня, от тебя приходит сообщение по электронной почте.

   От: Акселя

   Кому: Каролине

   8 мая 2014 13:05

   Тема: Если я умру


   Хорошо знать, если я вдруг отдам концы.


   Пароль к моему компьютеру: ivan2014

   Подробный список находится в папке Документы/Если я умру. rtf

   Давай надеяться на лучшее!


   /Аксель

   Я перечитываю сообщение три раза подряд. Сначала я не понимаю. Потом читаю еще раз и начинаю волноваться. После третьего прочтения подступает раздражение. В этом весь ты. Не знаю никого другого столь приземленного и несентиментального, почти болезненно реалистичного, как ты. Ты всегда предельно лаконичен в своих письмах и эсэмэсках. У тебя всегда сделан бэк-ап на компьютере и в телефоне. Ты регулярно меняешь свои пароли, и они всегда содержат прописные и строчные буквы, цифры и специальные значки. Ты сообщил мне, что не хочешь, чтобы тебя хоронили после смерти – пусть лучше развеют по ветру в каком-нибудь месте, куда никто не будет чувствовать себя обязанным приходить с цветами и свечками. Никто другой не послал бы такое в разгар дня с работы своей девушке, кормящей грудью. А ты послал.

   Я не отвечаю. Вечером за ужином я спрашиваю тебя, к чему это, – и ты, как я и ожидала, отвечаешь, что у тебя вдруг возникла идея, просто на всякий случай. Что мне полезно будет это знать, если что-нибудь вдруг случится. И больше мы ни словом не упоминаем об этом письме.

2009–2014

Октябрь 2014

   Воскресенье, октябрь. Мы уставшие и не особенно нежны друг с другом. Мне очень мало удалось поспать, поскольку Иван опять всю ночь просыпался и требовал грудь. Пока что я не научилась засыпать в кратких перерывах между бесконечными кормлениями, и, учитывая, что Ивану скоро восемь месяцев, это начинает сказываться. Я совершенно измотана. Сегодня я раздражена, мне жалко себя. Ты в стрессе, стараешься все успеть. Ты не рассказал своим работодателям, что уже через неделю возьмешь отпуск по уходу за ребенком и будешь работать на полставки. По этому поводу мы часто ссоримся. Я хочу, чтобы ты уменьшил свою нагрузку, чтобы у тебя оставалось время – и силы – на нас, нашего ребенка, наш мирок. Ты этого не хочешь. Вернее, ты говоришь, что хочешь, но это невозможно. Объясняешь, что у фрилансеров жизнь не такая. Многие годы ты нарабатывал клиентскую базу, и, если теперь ты на полгода исчезнешь с горизонта, тебя тут же забудут. Заменят другим. Ты тоже устал. Вид у тебя расстроенный, когда ты позволяешь себе расслабиться. Ты даже не в состоянии думать о том времени, которое уже не за горами – когда ты будешь половину дня проводить дома с Иваном, а оставшееся время суток работать. Я тоже в стрессе. Обижена. Встревожена. Совсем не так я себе представляла нашу семью. Ты говоришь, что я знала, на что шла, когда заводила от тебя ребенка. Я отвечаю – я надеялась, что все будет по-другому. Никто из нас не хочет огорчать другого. В последнее время это становится все более невыполнимой задачей. Однако мы не сдаемся.

   Три недели назад мы переехали – на самом деле у нас не было времени на переезд, но мы его все же осуществили. Упаковывались по ночам в те краткие промежутки, когда Иван спал один. В полном молчании, не имея тем для разговора, где дело не закончилось бы обидами или ссорой, мы укладывали вещи. Так же и переезжали. Теперь мы уже почти все распаковали, а сегодня вынуждены сделать перерыв, потому что машина забарахлила. Придется поехать к твоим родителям, чтобы папа взглянул на нее. Мы сажаем Ивана в детское креслице на заднем сиденье, ты сидишь рядом, а я за рулем. Не могу удержаться, чтобы в тысячу первый раз не сказать веселым голосом, который никого не может обмануть, что было бы неплохо, если бы у нас обоих имелись права. Стиснув зубы, ты отвечаешь, что скоро займешься этим вопросом. Я не спрашиваю, когда – у меня нет сил опять ругаться по этому поводу. Меня уже мучает совесть из-за моего комментария. В машине становится тихо. Иван в хорошем настроении, и, чтобы оно не испортилось, ты развлекаешь его всякими звуками и игрушками. Я становлюсь плохим водителем, когда Иван плачет, а никто не может развеселить его так, как ты. Когда я слышу, как вы играете на заднем сиденье, а Нюнэсвеген переходит в Тюресёвеген, которая приведет нас в Вендельсё, и дом твоих родителей уже близко, я думаю, что все равно очень люблю вас. Просто у нас сейчас немного трудный период.

   Ты помогаешь отцу чинить машину. Я пью чай с твоей мамой. Она расспрашивает меня, деликатно и уважительно, как у нас дела. Я отвечаю – менее деликатно, но все же уважительно, что сейчас на нас свалилось так много всего. Мы недосыпаем, и ты в стрессе. Переезд дался нам тяжело, Ивана мучают кошмарные сны, он просит грудь по ночам. Мы даже не успеваем ничего чувствовать, говорю я, – но это ложь.

   К дому подъезжает твой брат. Он не предупреждал, что приедет, и я вижу через окно кухни, как вы оба обрадованы внезапной встречей. Вы смеетесь и обнимаетесь. Он хлопает тебя по спине – ты буквально исчезаешь в его объятиях. Брат всегда был гораздо больше тебя. Ниже ростом, но шире и сильнее. Я вижу, как лицо твое сияет, когда по пути к дому он рассказывает тебе что-то смешное. Твои быстрые шаги по лестнице – ты торопишься в кухню, желая показать Ивана. Твой старший брат видел его всего один раз. Встретиться как-то не получалось – в последнее время все были слишком заняты. Он разговаривает с ними, говорит, что Иван очень вырос и так похож на тебя. Он называет тебя братишкой. Пьет кофе большими глотками. А ты выпиваешь стакан колы. Потом вы возвращаетесь к машине. Я выхожу с вами во двор. Иван сидит в слинге у меня на животе. Достав из кармана телефон, я фотографирую вас, стоящих у нашей машины. Оказывается, какая-то проблема с дворниками. Вам не удается ничего починить. На фотографии вы стоите спиной к камере, один из вас чешет в затылке. Два брата и отец, которые видятся в последний раз в жизни, не подозревая об этом.

Апрель 2009

   В канун Вальборга 2009 года я собираюсь на вечеринку в старинное школьное здание в Адельсё, которое мои друзья сняли и оборудовали по своему вкусу. Вечеринки у них всегда потрясающие. Они приглашают по нескольку сотен человек, и те, что успевают ухватить билеты, пока они не раскуплены, получают билет на автобус в подарок. В актовом зале школы, пахнущем старым деревом, с высоким потолком и скрипучим полом, продают пиво и вино по закупочной цене. Поскольку сами хозяева – музыканты и деятели культуры, на их вечеринках обычно играет живая музыка и выступают группы, которые я люблю. На такую вечеринку я отправляюсь в четвертый или пятый раз. Настроение у меня приподнятое.

   Мне тридцать, но в моей личной жизни пока царит полный беспорядок. Несколько дней назад я дала от ворот поворот парню из Норрланда, который поначалу показался мне мужчиной моей мечты – но я слишком быстро поняла, что это совсем не так. Тут я осталась верна себе. Выкрутилась из ситуации при помощи текста – послала ему сообщение по электронной почте о том, что никакой его вины тут нет, просто я сейчас не на том жизненном этапе. Не понимаю, почему мне всегда так сложно говорить людям «нет». Мне страшно кого-то ранить, мне чудится, что я порчу им не только дни и недели, но и отнимаю у них веру в себя и радость жизни. Такое чувство вины наваливается на меня в тот момент, когда я прерываю нагоняющие тоску отношения, что я уж не раз и не два откладывала этот момент дольше, чем мне бы того хотелось. Пообещав самой себе и своему психотерапевту покончить с этим, я порываю все быстрее и раньше. Но, как всегда, меня мучает совесть. Сколько себя помню – всегда я была такой. И тут все то же самое.

   Впрочем, на этот раз все прошло не так уж плохо. Возможно, дело в том, что мы встречались всего несколько недель – или в том, что он тоже не особо был в меня влюблен. На самом деле, все прошло настолько легко, что он решил сохранить свой билет на вечеринку – купленный по моему настоянию – и в любом случае поехать туда. С другом. Как друг.

   Увидев его в автобусе, я испытываю неприятное чувство, но приветствую его, обнимаю и делаю вид, что все прекрасно. Словно я не испытываю никакой вины. Свободная женщина, знающая, чего она хочет. Правда же заключается в том, что я понятия не имею, чего хочу. И давно уже пребываю в этом состоянии. Смутного желания перестать встречаться с кем попало и найти того, кто окажется единственным, на практике оказалось недостаточно, чтобы все это претворить в жизнь. Уже несколько лет все идет через пень-колоду. Но парню из Норрланда не обязательно это знать. Все равно нам вместе не жить. В автобусе я начинаю пить вино, и по мере того, как пустеет бокал и удаляется Стокгольм, на душе становится легче. Все – по крайней мере в общих чертах – так, как надо.

   Я танцую до упаду – ноги сами несутся в пляс. А губы сами отхлебывают вино. Забравшись в глубокую оконную нишу в актовом зале старой школы, я танцую там одна, наслаждаясь своей недоступностью, хотя многие следят за мной. Этим я прославилась в кругу друзей – всегда залезаю на мебель, барные стойки, стулья, колонки, сцены или подоконники и танцую. Обычно одна. Это уже стало темой. Так же и в этот вечер. То я на танцполе, то на подоконнике высокого окна, то забегаю в будочку диджея, где сидят хозяева вечера, проигрывая диски. Иногда отбегаю пописать в лесок, если очередь у туалета слишком длинная. Время от времени я замечаю среди людского моря отвергнутого бойфренда, и каждый раз он смотрит прямо на меня. Он кивает мне, но взгляд у него печальный. Мои друзья начинают называть его «Грустные собачьи глаза». Я смеюсь. Мы жестоки к нему, но меня это не волнует. Я танцую, я уже напилась, и все именно так, как надо.


   А потом передо мной внезапно появляешься ты. Тебя я не замечала раньше – ты не мог приехать на том же автобусе, что и я. Твой друг, который знаком со мной, говорит, что представит меня человеку, который «любит меня». И вот ты стоишь передо мной. И ухмыляешься. Ты высокий и нескладный, с улыбкой, напоминающей лежачий треугольник. Улыбаешься, как ковбой из старого фильма. Улыбка кривоватая, но широкая и искренняя, она разливается по всему твоему лицу. Я успеваю подумать, что из тебя получилась бы отличная карикатура, при виде которой невольно радуешься. На тебе шапка. Мне приходится запрокинуть голову назад, чтобы на тебя взглянуть. Ты не слышал, какими словами наш общий друг представил тебя мне, но это не имеет значения. Похоже, тебя это нисколько не смутило бы.

   У меня есть дурная привычка – я начинаю командовать, когда напьюсь. Словно желая обезопасить себя от ситуации, когда мне предпочтут кого-то другого, я хватаюсь за любую возможность, едва она представляется, и сегодня эта возможность – ты. Я уже решила – ты кажешься мне привлекательным. Высокий, сутулый, да еще и с такой улыбкой. Глаза у тебя огромные. Вот бы их нарисовать! Я беру тебя за руку – ты не протестуешь – и веду тебя во двор. Снаружи по-прежнему светло, на часах, наверное, часов девять, но кого волнуют такие житейские мелочи? Уж точно не меня и не тебя. На свету я вижу, что глаза у тебя невероятно голубые. Надо будет спросить у тебя, не носишь ли ты линзы. Но не сейчас.

   Во дворе продают хот-доги – в маленьком домике, где когда-то был свинарник. Мы становимся в очередь, и ты крепко держишь меня за руку. Кажется, только и ждешь сигнала, чтобы поцеловать меня. Я сдерживаюсь. Спрашиваю, сколько тебе лет, и ты отвечаешь, что тебе двадцать восемь. Я испытываю большое облегчение – мне показалось, что ты моложе. Я спрашиваю, чем ты занимаешься, и ты отвечаешь: «ай ти». Я готовлюсь проанализировать твою реакцию, когда я скажу, что работаю в сфере музыки – организую большие музыкальные шоу, – но ты вообще не спрашиваешь о работе. Похоже, тебя не интересуют ни мой возраст, ни моя профессия. Похоже, тебе хочется со мной целоваться, и у тебя такая заразительная улыбка – я решаю, что этого вполне достаточно. Получив всю необходимую информацию, я увожу тебя из очереди – мы заворачиваем за здание школы и подходим к березе, растущей на небольшом лугу. Пару часов назад я ходила сюда писать. В здании позади нас грохочут басы. Я целую тебя. Или это ты целуешь меня.

   Я целую тебя, ты целуешь меня, держа мое лицо в своих ладонях, и мне это дико нравится. Мне нравится, как ты меня целуешь, мне нравятся твои руки, мне нравится, что ты такой длинный, а больше всего мне нравятся твои асимметричные губы, которые продолжают ухмыляться, даже когда ты целуешься. Мы обнимаемся и целуемся, прижавшись к березе, как подростки, и когда ты прижимаешь меня к ней, на моем джемпере остаются кусочки березовой коры. Будь я более грациозна, я бы повисла на тебе и оседлала тебя стоя, но так не выйдет. Вместо этого мы стоим, прижавшись к березе и друг к другу, как два перевозбудившихся семиклассника.

   Я предлагаю продолжить – но не здесь, среди всех этих людей. Поясняю, что там есть человек, которому грустно, – не знаю, зачем я это говорю, то ли из желания похвастаться, то ли потому, что я такая заботливая, то ли желаю выглядеть заботливой в твоих глазах. Все как в тумане, мною руководят случайные импульсы. Весь вечер мы то танцуем с нашими друзьями, то выбегаем наружу, встречаемся у березы и продолжаем целоваться. Чем дальше, тем интенсивнее. В какой-то раз мы обмениваемся телефонами. Это сильно упрощает поиск подходящего момента для новой встречи у березы.

   В час ночи вечеринка заканчивается, и два автобуса должны доставить участников обратно в Стокгольм. Мы сидим в одном из них на переднем сиденье – убедившись, что «Печальные собачьи глаза» сидят в другом, я могу без стеснения целовать тебя в темноте. Позади шумят и поют другие. Между поцелуями ты заставляешь меня слушать AC/DC в одном из твоих наушников. Я отвечаю, что мне они не особо нравятся, и упоминаю – как можно более небрежным тоном, – что пару раз работала с ними. Эти сведения не производят на тебя никакого впечатления, ты говоришь: «ага, послушай-ка, послушай вот эту», а потом опять целуешь меня. Поднимаешь меня и сажаешь верхом себе на колени. Мне нравится, когда ты поднимаешь меня, и нравится сидеть у тебя на коленях. Наконец-то я верхом на тебе.


   Час спустя, когда автобус прибывает на площадь Медборгарплатсен, у меня по всему подбородку и щекам красные пятна от твоей щетины. Давненько я так не целовалась. Мы вылезаем из автобуса, и ты хочешь пойти ко мне. Я не разрешаю. Ты снова спрашиваешь и снова получаешь отказ. Тогда ты предлагаешь пойти к тебе. «Послушай, – говоришь ты, – я хочу спать с тобой». – «Нет, – отвечаю я. – Я намереваюсь спать одна». Вероятно, мне хочется казаться девушкой, которая не готова переспать с парнем в первый же вечер. Если бы мы пошли домой вместе, это бы точно произошло. Я не хочу, чтобы это происходило. Я хочу, чтобы это произошло. Хочу, чтобы было продолжение. Мы расстаемся. Я вижу, как твоя голова покачивается в такт музыке, когда ты удаляешься по улице Фолькунгагатан. Прежде, чем заснуть, я получаю от тебя эсэмэску. Ты пишешь, что я очень красивая и что ты хочешь снова меня увидеть.

Октябрь 2014

   В половине седьмого я просыпаюсь рядом с Иваном. Отмечаю, что мы неплохо поспали. Вернее, все относительно, но для нас это довольно неплохо. Ивана, которому скоро девять месяцев и у которого появилась отдельная комната в новой квартире, куда мы переехали три недели назад, по ночам мучают кошмары. И он требует грудь от трех до шести раз за ночь. Поэтому по большей части я сплю рядом с ним, на матрасе на полу, хотя задумка была, что здесь мы снова будем по ночам одни – только ты и я. Вчера, после бесплодных попыток укачать его с десяти до одиннадцати, я приложила его к груди, от которой он уже не пожелал оторваться, и послала тебе эсэмэску – ты сидел и работал в кухне. Я написала, что сегодня мне опять придется ночевать у Ивана, а ты ответил: «о’кей» и «спокойной ночи». Вскоре я услышала твои шаги в коридоре. Погасив все лампы в гостиной, ты почистил зубы в ванной и собрался идти ложиться.

   Заснула я не сразу. Вместо этого я стала искать информацию в интернете, забив в поисковик «ночные кошмары у маленьких детей», и прочла пару медицинских сайтов, несколько статей в газетах и ссылки на сайте «Семейная жизнь». Перелопатив несколько источников и глубоко поразмыслив над тем, могут ли Ивана мучить ночные страхи, – похоже, это обычно бывает с детками постарше, – я пришла к убеждению, что Ивана действительно мучают кошмары, именно поэтому он так безутешен по ночам. Почти всегда это начинается примерно через час после того, как он заснул. Все совпадает с теми описаниями, которые я нашла в интернете. Я сделала скриншот одного из них и снова послала тебе эсэмэску. «Мне кажется, у Ивана ночные кошмары, взгляни», – написала я и приложила описание. Ты не ответил. В твоей спальне было тихо. Я подумала, что ты спишь. Или лежишь читаешь, и тебе лень отвечать. Вскоре после этого я заснула.

   Когда мы просыпаемся, я чувствую, что почти выспалась. Кошка не выла под дверью комнаты Ивана, как она иногда делает, а Иван прикладывался к груди всего два раза – после того приступа страха около полуночи. Он в отличном настроении и готов выбраться из нашей временной постели на полу, чтобы отправиться по квартире навстречу приключениям. Я беру его на руки и говорю, что сейчас мы пойдем разбудим папу. Когда мы открываем дверь, нас уже поджидает недавно проснувшаяся кошка, которая позволяет себя погладить – и мы идем дальше в спальню, где лежишь ты.

   Я сажаю Ивана на постель, чтобы он мог подползти к тебе – пусть это будет первое, что ты увидишь, когда откроешь глаза. Произношу: «Доброе утро, папочка!» – тем тоном, которым я говорю, когда на самом деле обращаюсь к Ивану, хотя и разговариваю с кем-то другим. Обычно с тобой. Иван берет курс на изголовье кровати, но едва он начинает ползти, как я замечаю: что-то не так. Ты лежишь в такой позе, в какой никогда обычно не спишь. Согнувшись, на боку, подавшись вперед, уткнувшись лицом в подушку. И цвет кожи у тебя какой-то не такой. Он светлее, чем обычно. И какой-то безжизненный.

   Я боюсь прикоснуться к твоей лодыжке, торчащей из-под одеяла в ногах кровати, где я стою. И все же заставляю себя это сделать. Она холодная. Светлая. Не отзывается на прикосновение моих пальцев. В ней не пульсирует кровь. Тебя уже нет. Ты мертв.


   Теперь все происходит на рефлекторном уровне. Подхватив Ивана, я держу его одной рукой, пока мой мозг, отключив все чувства, велит мне действовать рационально – рационально, как никогда ранее. Я звоню в «Скорую» и, когда мне отвечает диспетчер, на одном дыхании сообщаю, что произошло, как зовут тебя, как зовут меня, где мы живем и какой код на двери парадной. «Вы должны приехать поскорее, прямо сейчас, я не могу оставаться здесь одна», – заканчиваю я. Иван тянется к кровати, и я крепко прижимаю его к бедру – возможно, слишком крепко.

   Женщина в трубке просит меня говорить помедленнее и пощупать пульс у тебя на шее – я возражаю, что в этом нет смысла, но все же делаю, как она говорит. С Иваном на бедре, зажав телефон между плечом и ухом, я ищу свободной рукой пульс у тебя на шее. Шея холодная. Ты не жив. Я снова говорю женщине в трубке, что это невозможно, пульса нет, он не дышит.

   Не знаю, зачем я это делаю, но я беру тебя за плечо. Поворачиваю твое тело, хотя знаю, что ты мертв. Ты тяжелый – я почти теряю равновесие и чуть не падаю на тебя, пытаясь повернуть тебя лицом вверх. Твоя левая щека отрывается от подушки – кожа у тебя желтая и сморщенная от ткани, на которой ты лежал. Один твой глаз – тот, что лежал на подушке, – приоткрыт. Твой синий глаз совсем не такой синий, как обычно. Он посерел и никогда уже не посмотрит на меня или нашего сына. Увидев этот глаз, я выпускаю твое плечо. Твое тело падает обратно в то положение, из которого я его потревожила. Ты мертв, в этом не может быть сомнений – и я не могу оставаться в комнате ни минуты.

   Об этом я сообщаю женщине-диспетчеру и кладу трубку. Накрываю Ивана одеялом, надеваю слинг и сажаю в него сына, накидываю на плечи кофту. Кошку я запираю в ванной, поставив ей туда еду и воду. Следующий человек, который войдет в квартиру, будет уже кто-то другой, не я – важно, чтобы она не сбежала.

   Я выхожу на лестницу. Спускаюсь на лифте на первый этаж, выхожу во двор, сажусь на скамейку. Жду приезда «Скорой». На улице постепенно светает.

   Проходит не меньше получаса, прежде чем приезжает «Скорая». Нет, вру. Проходит несколько минут, но мне кажется, что прошло полчаса. Пока мы сидим во дворе, я в пижаме и кофте, Иван в одеяле в слинге, соседи смотрят на нас, проходя мимо, отправляясь на работу или в садик со своими детьми. Никто не произносит ни слова. Кто-то сразу отводит взгляд, кто-то сперва кивает в знак приветствия. Я тоже киваю. Начинаю понимать, что надо кому-нибудь позвонить. Не знаю, кому. Звоню твоему старшему брату. И тут приезжает «Скорая».

Май 2009

   – Я никогда не изменю, – говоришь ты и смотришь на меня, приподнявшись на локте. Твое лицо всего в нескольких сантиметрах от моего, и я ломаю голову, имел ли ты в виду конкретно меня или просто поделился морально-этическими установками. Это неочевидно. С тобой часто выходит именно так. Ты что-то говоришь – без всякого пафоса, просто констатируешь факт, и это звучит так просто, но вызывает у меня множество вопросов, которых я пока не решаюсь задать. Мне все это кажется увлекательным. Ты такой странный, и ты мне нравишься. Очень нравишься.

   Мы лежим в постели в твоей безликой, почти пустой квартире на Лонгхольмсгатан возле заставы Хурнштуль. Здесь очень жарко, все окна на одну сторону, и невозможно устроить сквозняк. На окнах нет занавесок, солнце весь день бьет в окно. Но мы у тебя, потому что здесь тебе более комфортно. А я не мелочусь. Мы часто проводим здесь время. В твоей квартире, в твоей постели, без одежды.

   На следующий день после нашего знакомства мы оказались здесь после очередной вечеринки, на которой опять просидели, обнявшись – на этот раз под пледом, на диванчике на открытой веранде. Откладывать дальше было невозможно – мне вполне хватило суток, чтобы доказать то, что я там хотела доказать, и тебе тоже их вполне хватило. И вот мы лежим здесь, и ты говоришь, что никогда не изменишь. Пробормотав: «Да? Ну вот и отлично», я думаю обо всех тех случаях, когда сама изменяла. Мне кажется, трудно давать такие обещания, но твой подход мне нравится. Это многое говорит о тебе. Мы знакомы две недели. Меня мучает любопытство – очень хочется узнать о тебе побольше, но я сдерживаюсь. Стараюсь задавать не больше вопросов, чем ты задаешь обо мне. А ты мало о чем спрашиваешь. Так что и я не пристаю с расспросами.

   Впервые попав к тебе домой, я спросила, давно ли ты переехал. В квартире было так мало мебели. Пустая прихожая, в гостиной только диван, телевизор и маленький письменный стол в углу. На столе – твой компьютер, с которого ты работаешь, и множество клейких листочков со всякими заметками. У тебя красивый почерк, буковки мелкие – даже большие буквы кажутся маленькими. Тогда я этого еще не понимала, но на бумажках – названия продюсерских компаний, которые являются твоими клиентами. На одной могло быть написано «BackupCallboy», на другой – «Починить почтовый ящик Аннели». А на третьей – «Сервер CampDavid». На одной бумажке просто было написано большими буквами «НИКОГДА». Когда я спросила, что это означает, ты ответил, что это напоминание самому себе больше не брать так много работы, как в прошлом году. Ты рассказываешь, что чуть не помер. Работал круглосуточно, исхудал, как скелет. Такого ты решил никогда больше не повторять. В ответ я сказала, что не понаслышке знаю, что такое много работать, и добавила, что моя работа часто предполагает занятость вечерами и ночами. На что ты ответил: «Так брось ее», словно это так просто. Словно моя работа не произвела на тебя никакого впечатления. Кажется, в тот момент я влюбилась в тебя еще больше.


   В спальне – кровать и скамья со штангой. Все. Никаких ковров на полу, никаких занавесок на окнах, на стенах – лишь единственная фотография небоскреба с одиноким облаком в воздухе.

   Когда я спросила, давно ли ты сюда въехал, ты даже не понял, почему я спрашиваю. Ответил, что живешь здесь уже восемь лет. На твой вкус, у тебя как раз столько вещей, сколько нужно. Ты намекнул, что вырос в доме, где было слишком много барахла, и в своей квартире такого устраивать не захотел. Обилие вещей и пыли вызывает у тебя чувство паники. Я подумала, что ты все доводишь до абсурда – и неужели ты регулярно тягаешь штангу на этой скамейке? Я сочла, что ты странный тип, специально интересничаешь.

   Но сейчас вполне достаточно того, что у тебя есть кровать. Там мы проводим вечера и ночи, несколько часов утром и много часов в выходные. Когда пора перекусить, мы идем в кафе и совершаем долгие прогулки. В такие минуты ты обнимаешь меня одной рукой, и мне так нравится, что ты такой высокий. Меня так радует твоя рука на моей талии, и я втайне надеюсь встретить кого-нибудь из своих знакомых, пока мы бредем вдоль залива от заставы Сканстуль, где живу я, до заставы Хурнштуль, где живешь ты. Я хочу, чтобы меня увидели в твоей компании, чтобы мои друзья и знакомые случайно натолкнулись на нас. «Ой, а с кем это она?» Я хочу, чтобы именно так они шептались у нас за спиной. И, конечно же, мне хочется, чтобы они добавили: «Ах, какая красивая пара!» Я горжусь тем, что принадлежу тебе – хотя мы это пока не обсуждали, именно это со мной произошло. Я принадлежу тебе.


   Со дня нашей первой встречи мы встречались примерно через день, а когда не виделись, продолжали тесно общаться в чате и эсэмэсками. Я уже узнала о тебе много нового. Ты не любишь разговаривать по телефону. В жизни и в тексте ты словно два разных человека. Когда ты пишешь, ты кажешься суровым, стремишься скорее изложить суть дела и попрощаться. Когда мы встречаемся, ты такой теплый, заботливый, веселый, ласковый и готов вот-вот рассмеяться. Ты любишь целовать меня в щеку и держать меня за руку, даже когда мы не в постели. И – да, ты носишь линзы. Они увеличивают твои синие глаза, потому что линзы довольно толстые. Без них ты очень плохо видишь. По вечерам, оставшись один, ты снимаешь линзы и надеваешь очки, которые терпеть не можешь, а я их обожаю. У них скошенная оправа, и они прекрасно дополняют твою улыбку. Все в тебе немного перекошенное. Все в тебе такое красивое.

   Когда по утрам мы расстаемся, ты обычно не строишь планов по поводу новой встречи. «Созвонимся», – говоришь ты, а я не решаюсь спросить, когда. Меня ты никогда не расспрашиваешь о моих планах, и мне кажется, что я навязываюсь, когда делюсь ими с тобой. Я очарована твоей двойственностью. Ты такой загадочный и парадоксальный. Вроде бы рядом и в то же время отсутствуешь. То совсем близко, то недосягаемо далеко. Когда ты не со мной, я беспрерывно думаю о тебе. Жду, когда ты объявишься – и часы ожидания почти невыносимы.

   Но ты объявляешься. Ты всегда звонишь. Нужно лишь подождать несколько часов – и ты вернешься. Я начинаю привыкать к твоему ритму. Привыкаю жить в твоем мире. Я безумно влюблена в тебя. Влюбилась через две недели или через два дня – это уже трудно сказать.

Октябрь 2014

   Приехала «Скорая», и добродушный мужчина, вылезший из нее, пробыл в нашей квартире всего несколько минут. Он возвращается ко мне и Ивану – мы ждем его, по-прежнему сидя на скамейке у двери подъезда, – и говорит, что я была права, мой муж действительно мертв. Добавляет, что если это как-то может утешить, то, похоже, он умер без мучений – тихо и мирно, во сне. Меня это ничуть не утешает.

   Мужчина из «Скорой» просит меня подняться с ним в квартиру. Я понимаю, что должна это сделать – мне нужно, по крайней мере, поменять подгузник Ивану, но я не могу сдвинуться с места. Я больше не хочу переступать порога этой квартиры.


   Я позвонила твоему брату, а твой брат позвонил родителям. Еще я позвонила своей мачехе, и все уже едут, несутся из разных мест, где только что начали самое обычное утро понедельника. Я говорю мужчине из «Скорой», что останусь сидеть здесь и подожду, пока приедет кто-нибудь из родственников. Он говорит «конечно». Сообщает, что полиция уже едет, и подчеркивает, что это стандартная процедура, когда молодой человек так неожиданно умирает. Мне не следует думать, что меня в чем-то подозревают или что совершено преступление – просто они должны сделать все по правилам. Он говорит что-то еще, но мой мозг отказывается регистрировать его слова, потому что в этот момент по лестнице спускается соседка. Она ведет своего ребенка, и он с изумлением смотрит на нас, сидящих на скамейке возле почтовых ящиков. Я в пижаме, Иван в слинге, мужчина из «Скорой» в неоново-желтом жилете, надетом поверх защитного цвета комбинезона. Ребенок с любопытством разглядывает нас и спрашивает маму, кто мы такие, как нас зовут и что случилось. Я не отвечаю. И мама ребенка тоже. Мужчина из «Скорой» тоже молчит. Соседка поспешно поднимает ребенка на руки, прерывает его вопросы и выходит на улицу. Я сижу, уставившись в бетонный пол подъезда. Кажется, у меня больше нет дома.

   Полиция приезжает одновременно с твоим братом. Не знаю, как у него хватает сил, но каким-то образом он берет командование на себя. Обняв меня за плечи, он ведет меня наверх, в квартиру. Я говорю, что никогда больше не смогу зайти в спальню. Он отвечает, что это и не нужно, я буду в кухне. Полицейские только зададут мне несколько вопросов.

   В кухне две женщины-полицейские начали обследовать нашу аптечку. Я слышу, как одна говорит другой, что здесь всего так много – просто не знаешь, с чего начать. Оглядев упаковки купленного без рецепта американского снотворного, она спрашивает, чье это. Я отвечаю, что мое, и мне становится жутко стыдно, что за все эти годы у меня набралось так много упаковок и баночек. Что я коллекционирую именно баночки с лекарствами из США. Что я практически никогда этих таблеток не принимала, однако всякий раз, оказавшись в Нью-Йорке, покупала очередную баночку. Это звучит совершенно абсурдно, когда я пытаюсь объяснить это полицейским. Так может вести себя только сумасшедший. Женщина-полицейский кивает и продолжает поиски. Смотрит на твои лекарства и спрашивает, не заметила ли я в тебе в последнее время чего-либо необычного. Я отвечаю отрицательно. Она спрашивает, почему у нас дома хранится снотворное, которое отпускается по рецепту. Я объясняю, что их мне выписали, чтобы я могла поспать, после того как я несколько ночей подряд бодрствовала рядом с Иваном. Рассказываю, сколько раз за ночь он просит грудь, о его ночных кошмарах и о том, что мне трудно заснуть в перерывах между его пробуждениями. Я прошу ее вскрыть упаковку, чтобы она увидела, что я ничего не принимала, что все таблетки на месте. Для меня важно, чтобы она это увидела – что я не приняла ни одной. Когда она начинает открывать упаковку, мне вдруг становится страшно. А что, если там пусто? Что, если ты покончил с собой? Впервые эта мысль появляется у меня в мозгу. Пальцы женщины-полицейского движутся как в замедленной съемке, когда она вскрывает маленькую коробочку с красным предупреждающим треугольником на одной стороне и вынимает блистер. Все таблетки на месте.

   Женщина-полицейский что-то записывает в блокнот и одну за другой открывает на стол баночки с лекарствами. Я спрашиваю, скоро ли они закончат, и она, смягчившись, отвечает, что скоро – просто им надо закончить. Это стандартная процедура.


   И тут в кухню входит моя мачеха. Час назад, получив телефонный звонок, она села в машину и понеслась сюда из Упсалы. Сколько я ее знаю, она всегда была человеком действия – а знаю я ее уже почти тридцать лет. Когда она обнимает меня, сидящую за кухонным столом рядом с полицейскими, я впервые за это утро заливаюсь слезами. Она тоже плачет. Высвободившись из ее крепких объятий, я говорю, что она должна взять Ивана – его надо покормить и поменять подгузник, а я сейчас не в состоянии этого выполнить. Она понимает и делает то, что в эту секунду помогает мне более всего. Когда она берет у меня из рук Ивана, я понимаю, что прижимала его к себе почти судорожной хваткой. Руки не знают, чем заняться, когда его нет в моих объятиях. Мне плохо. Мачеха укачивает Ивана и напевает ему, когда он плачет, надевает на него сухой подгузник, играет с ним, найдя уголок кухонного стола, не оккупированный полицейскими и баночками с лекарствами, и сообщает мне, что моя мама в пути. Усевшись на диван в гостиной, я краем глаза наблюдаю, как моя мачеха протискивается мимо полицейских, чтобы добраться до баночки с детским питанием в холодильнике. Теперь, когда Иван в надежных руках, я пытаюсь расслабиться и привести мысли в порядок. Это не получается. «Никогда в жизни не войду в эту спальню, – думаю я. – Никогда, никогда». В остальном же в голове нет ни одной мысли.

Май 2009

   Завтра у тебя день рождения, но ты не желаешь даже говорить об этом. Утверждаешь, что для тебя дни рождения не важны и что мне абсолютно не следует покупать подарок. Рассказываешь, что дни рождений вызывают у тебя лишь тоску – как напоминание, что время идет, а тебе за последние годы не удалось сделать ничего выдающегося. Ты считаешь, что дни рождений, как маркеры времени, лишь напоминают тебе о твоих человеческих недостатках. Я спрашиваю, какие недостатки ты имеешь в виду, но тебе эта тема неприятна, и ты стремишься закончить разговор. Отвечаешь, что ты слишком долго занимался одним и тем же делом, жил в одном и том же месте, делал примерно одно и то же много лет подряд. Я думаю, хотя и не произношу этого вслух, что ты странный. Большинство моих знакомых живут так, как ты. Тем не менее они празднуют дни рождений. К тому же теперь у тебя есть я. Ведь мы почти что вместе, разве нет? Это ли не новое, важное событие в жизни? Почему же ты сейчас об этом не упоминаешь?

   Мы встречаемся уже четыре недели, и я расстроена тем, что не знаю, что тебе подарить. Странно было бы в самом начале отношений не дарить друг другу подарков на дни рождения. Про себя я решаю, что обязательно должна тебе что-нибудь подарить, но не могу определить, каким должен быть подарок для человека, который, с одной стороны, утверждает, что не хочет поздравлений, с другой – представляет собой самое лучшее, что произошло в моей жизни за последние десять лет. Найти золотую середину непросто, и я ищу намеки на то, что могло бы тебя порадовать, чего тебе не хватает, что тебе нужно. Что-нибудь такое – в меру.

   Твоя квартира ничего не говорит о том, чего тебе не хватает или хотелось бы иметь. Похоже, тебя вполне устраивает минимализм во всем. Дарить тебе произведение искусства я не решаюсь. Мебель тоже не подходит – слишком большой размах после нескольких недель знакомства. Может быть, какую-нибудь кухонную утварь? Боже, какая тоска! Привет, вот я, вся моя любовь и… чугунная сковорода. Кошмар. Я взвешиваю вариант с одеждой, однако подозреваю, что ты разборчив и, скорее всего, вернешь мне подарок, если я ошибусь в выборе, – я же восприму это как личное оскорбление. В шкафу у тебя почти так же пусто, как и в квартире – за время нашего знакомства я наблюдала, как ты носишь три клетчатые рубашки, пару белых футболок, темно-синюю толстовку с капюшоном и пару-тройку джинсов. Как часто я думаю о том, что у тебя в джинсах потрясающе красивые ноги. Пожалуй, самые красивые ноги, какие я когда-либо видела. Просто не понимаю, почему ты с такими ногами не стал фотомоделью, рекламирующей джинсы. Я теряюсь в догадках. Решаю подождать с одеждой, пока не узнаю тебя поближе.

   Я тайком заглядываю в шкафчик у тебя в ванной и без всякого удивления обнаруживаю, что он почти пуст. Зато бутылочка одеколона почти полная. Мыло и шампунь у тебя ничего не говорящие. Я задерживаюсь у тебя в ванной. Здесь ты проводишь немало времени.

   Ты обожаешь принимать душ – залезаешь под него несколько раз в день. Говоришь, что под душем тебе лучше думается. Там ты находишь решение проблем, связанных с работой, и других, более экзистенциальных. Ты можешь вдруг заявить, что пора принять душ, и оставить меня, когда я лежу или сижу, в кровати или на диване, и мое тело все еще повторяет форму твоего. Ты никогда не предлагал мне залезть под душ вместе, а я не хотела навязываться. Однажды я приоткрыла дверь ванной и увидела, как ты стоишь, отвернувшись, совершенно голый, так что мне прекрасно видны твои идеальной формы ноги и ягодицы, направив струи воды себе в грудь, устремив взгляд на белую кафельную стену. Ты не заметил меня, и я бесшумно удалилась, вернувшись на свое место на диване, где страстно ожидала тебя. Рассеянно листала книгу или копалась в мобильном телефоне, чтобы не показывать, как я изнываю в ожидании твоего возвращения. Теперь мне приходит в голову, что тебе хотелось бы иметь занавеску для душа. Или роскошное дорогое мыло. Я тут же отбрасываю эти идеи, сочтя их нелепыми.


   Когда наступает твой день рождения, на дворе четверг, впереди долгие выходные, когда отмечается Вознесение Иисуса. Мы просыпаемся после бурной попойки, как обычно, в объятиях друг друга, а вчерашняя одежда валяется горой у ног кровати. Вчера мы впервые показались вместе на людях, и, проснувшись, я пересчитываю в уме имена тех, кто видел нас с тобой вдвоем. Я горжусь тем, что принадлежу тебе, – мне нравится быть той женщиной, которую ты, отшельник, если верить твоим собственным словам, обнимаешь за талию в общественных местах. Той, которую ты целуешь, вместе с которой смеешься. Думаю, мы отлично смотримся вместе. Мы оба высокие и стройные, отличаемся скорее оригинальной внешностью, нежели классической красотой. Мне кажется, мы выделяемся из толпы – от этой мысли по всему телу пробегает приятная дрожь.

   Ты все еще спишь, когда я тихонько выскальзываю в кухню, намазываю несколько бутербродов и наливаю стакан сока. Подноса я не нахожу, соображаю, что это мог бы быть хороший подарок. Но вместо этого я купила форму для пирога. Однажды ты сказал, что готовишь потрясающий яблочный пирог и что я точно буду в полном восторге, когда ты испечешь его для меня. В конце концов я так и не придумала ничего лучше. Купила книгу в мягкой обложке – веселую историю о том, что мы проходили в старших классах, но, по всей видимости, успели позабыть, и форму для пирога. Я стыжусь своих подарков, однако теперь они стоят на столе рядом со стаканом апельсинового сока и двумя бутербродами. Изо всех сил пытаясь игнорировать чувство смущения, я делаю глубокий вдох, направляюсь в спальню и начинаю петь.

Октябрь 2014

   Полицейские уехали, а мужчина из «Скорой» передал нас как эстафетную палочку судмедэксперту, который должен подтвердить причину смерти. По крайней мере, я полагаю, что в этом состоят его обязанности. Лишь обрывки того, что мне говорят, достигают сознания: слова проплывают у меня над головой, и как бы я ни старалась слушать и понимать, мне это не удается. Однако врач приехал, зашел в твою комнату, чтобы осмотреть твое тело и определить, когда ты умер. Почему ты умер.

   Твоя мать, отец, старший брат и племянник сейчас с нами. Моя мачеха с Иваном тоже рядом, в любую минуту готовая прийти на помощь, если она мне понадобится. Время от времени она плачет – она потеряла моего отца, когда моей младшей сестре было столько же, сколько сейчас Ивану, и она прекрасно помнит, что это такое. Несмотря на это, – или, возможно, именно поэтому, – она ведет себя оперативно и практично. Делает то, что более всего нужно. Она полностью сосредоточена на Иване. Развлекает его, следит за тем, чтобы он был сытый и сухой. Отдает его мне, когда он просит грудь. Забирает его у меня и продолжает свою тихую работу.

   Твой папа то и дело срывается на вой – какой-то первобытный вопль отчаяния. В остальное время он непрерывно говорит, повторяя одно и то же, его голос заполняет все пространство, он ходит кругами по комнате, садится, снова встает, снова бродит, пытаясь понять. Мне хочется выключить его и его голос. «Невозможно поверить, – раз за разом повторяет он. – Совершенно невозможно поверить». Я хочу тишины. Твоя мать сидит молча. Ее глаза смотрят куда-то вдаль. Мои тоже. Мой взгляд останавливается в разных точках комнаты, но ни одна из них ничего для меня не значит. Мои чувства почти ничего не регистрируют. Твой брат взял на себя роль руководителя проекта, моего защитника. Он обнимает меня за плечи, говорит со мной шепотом, от которого не режет в ушах, поит меня водой. Но вот из твоей спальни – из нашей спальни! – выходит врач. Меня тошнит, я совершенно не хочу слушать того, что он собирается сказать. Свистящим шепотом я заявляю твоему брату, что не намерена заходить в спальню. Знаю, врач будет на этом настаивать.

   Врач начинает разговор именно об этом. Он садится рядом со мной, говорит медленно и отчетливо. Вид у него такой, словно он разговаривает с ребенком, или с глухим, или с тем, кто его не понимает, – он преувеличенно четко артикулирует слова, и я понимаю, что он пытается проникнуть в те двери, которые я захлопнула. И ему уже не раз приходилось делать это раньше.

   – Каролина, послушай меня, и я расскажу тебе то, что пока известно по поводу того, что произошло. Ты слышишь меня? Ты можешь задать мне любые вопросы, и я постараюсь ответить, чтобы тебе все стало ясно. Аксель умер сегодня ночью во сне – вероятно, за несколько часов до того, как ты вошла в комнату. На сегодняшний день я не могу точно сказать, почему он умер. Его тело ничего об этом не рассказывает. Предположительно, его сердце перестало биться. Нам нужно провести дополнительные исследования, чтобы установить причину смерти. Но, Каролина, послушай внимательно, он умер без мучений, ему не было больно, когда он умер. Это произошло во сне – он заснул как обычно, как спал каждую ночь. Важно, чтобы ты сейчас меня послушала – потом, когда все немного уляжется, обычно бывает легче от того, что это знаешь. Он умер без мучений и, вероятно, даже не просыпаясь. И я хочу, чтобы ты поняла это, Каролина, – ничего бы не изменилось, если бы ты находилась рядом, когда это произошло. Ты все равно не смогла бы его спасти. Когда сердце внезапно останавливается, как это случилось с Акселем, мы обычно ничего не можем сделать, даже если пациент уже находится в больнице – нет никаких гарантий, что мы можем спасти его при такой остановке сердца. Не могу сегодня сказать, почему его сердце остановилось, но такое иногда случается. Это называется внезапная остановка сердца. По нему не заметно, чтобы он страдал. И ты ничего не могла бы сделать, чтобы изменить ситуацию – даже если бы лежала рядом и вызвала бы «Скорую» раньше. Скоро придет машина, которая отвезет тело Акселя в Центр судмедэкспертизы, – тебе лучше этого не видеть. Думаю, вам лучше всего поскорее уехать отсюда. В Центре судмедэкспертизы врачи проведут вскрытие и установят точную причину смерти. Тебе назначат контактное лицо в полиции, которому ты сможешь позвонить и задать все возможные вопросы. Но прежде чем мы заберем тело Акселя, я хочу, чтобы ты вошла в спальню и попрощалась с Акселем, это обычно дает чувство…

   Нет.

   Нет.

   Нет.

   Нет.

   Этого я не вынесу.


   Меня словно пробуждают из состояния пассивной полудремы, в которой я из последних сил старалась слушать врача и понимать, что он говорит. И вот он дошел до того момента, которого я больше всего боялась. Я не хочу туда идти.

   Я говорю, что мне это не нужно, что я этого не вынесу. Я попрощалась с папой, когда он умер, и с бабушкой, когда она умерла, но сейчас я не могу. Это просто невозможно.

   У меня начинается истерика. Меня трясет, я рыдаю навзрыд, сопли и слюни льются на рубашку твоего брата, когда он крепко обнимает меня – я исчезаю в его объятиях и не желаю их покидать. «Ты сможешь», – шепчет он мне в ухо, куда тоже, вероятно, затекли мои сопли, но он продолжает шептать, крепко обнимая меня. «Мы пойдем вместе, – говорит он. – Надо это сделать. Это важно».

   Не знаю, как долго мы стоим так. Но каким-то образом твои родители, моя мачеха и Иван уже побывали у тебя в комнате. Они окружают нас, стоящих посреди комнаты, оплетают неуклюжими объятиями, которые почти душат меня – мне не хватает воздуха, их руки давят на меня со всех сторон, я не могу дышать. Они говорят, что там внутри так хорошо, что у тебя такое спокойное лицо и что мне полезно будет зайти туда.

   Я сдаюсь. Я должна вырваться из этих объятий, снова вдохнуть собственного воздуха, а мне никак не освободиться, если я не соглашусь в последний раз зайти к тебе. Твой брат крепко обнимает меня, и мы вместе заходим в комнату, чтобы попрощаться. Когда мы переступаем порог, я крепко зажмуриваюсь.

Май 2009

   Весь день мы гуляли по городу, и вскоре после обеда ты заявил мне, что это лучший день рождения в твоей жизни. В парке Тантулунден мы устроили пикник, и ты все время держал меня за руку. Там ты впервые обратил внимание, что я кусаю ногти. Ты посмотрел на них – на ту часть моего тела, которой я более всего стыжусь, которая выдает всю мою нервозность и отсутствие самоконтроля, но у тебя это, похоже, не вызвало отвращения. Ты гладил, целовал, проводил кончиками пальцев по неровным краям моих коротких ногтей и через некоторое время произнес, словно констатируя факт, а не осуждая, что у меня пальцы как у гитаристки.

   Сердце у меня стучало от стыда, и я почувствовала, что краснею. Ненавижу, когда кто-то изучает мои пальцы вблизи, но на этот раз это делал ты, и это было необходимо. В мои намерения входит довольно часто фигурировать в твоей жизни с этими своими пальцами. Собственно говоря, мне хотелось бы, чтобы с нынешнего момента мои пальцы постоянно контактировали с твоим телом.

   Во второй половине дня настроение у тебя резко меняется. Я не понимаю, что происходит. Ты больше не смеешься моим шуткам, а твой взгляд все чаще зависает в облаках. В разговоре ты участвуешь все меньше. Похоже, ты о чем-то размышляешь. Ты перестал обнимать меня на ходу. Я же изо всех сил пытаюсь казаться веселой, говорю больше, чем раньше, смеюсь больше, чем раньше, но ты уже не со мной. В попытке спасти ситуацию я предлагаю поужинать и выпить вина на веранде ресторана, который относится к любимому нами обоими ночному клубу. Там сегодня играет группа, солиста которой я знаю – и надеюсь, что он тебе понравится. Я начинаю рассказывать о его потрясающем голосе, упоминаю Нила Янга, рассказываю парочку историй из личной жизни певца. Внезапно включившись, ты смотришь на меня и прерываешь мой словесный поток.

   – Если ты не возражаешь, я хотел бы пойти домой и побыть сегодня вечером один, – говоришь ты.

   – Конечно, само собой, я не возражаю, – отвечаю я с преувеличенным энтузиазмом. На душе у меня совсем другое.

   Потом все происходит быстро – окончание вечера уже определено, мы решили, что расстанемся, так почему бы не сделать это немедленно. Похоже, именно так ты рассуждаешь. Кажется, ты испытываешь облегчение. В том месте, где улица идет вверх, на возвышении, ты наскоро целуешь меня в щеку – и вот я вижу, как твои идеальные ноги быстро уходят от меня в сторону твоего дома. Я вижу, как ты вставляешь в уши наушники и на ходу натягиваешь на голову капюшон. Мне даже чудится, что твои шаги стали легче, твоя спина кажется почти счастливой. Я стою неподвижно и смотрю тебе вслед, готовая помахать, если ты вдруг обернешься. Ты не оборачиваешься. Твой силуэт удаляется прочь по Хуншгатан, и когда ты становишься таким маленьким, что тебя заслоняют от меня другие пешеходы, спешащие по тротуару, я поворачиваюсь и иду прочь. Я понятия не имею, что именно только что произошло, и ломаю голову, когда ты мне снова позвонишь.


   Итак, я иду в ресторан и праздную твой день рождения без тебя. На открытой веранде я встречаю друзей, но весь вечер и всю ночь не могу думать ни о чем другом. Мое отличное настроение улетучилось. Когда тебя нет рядом, мне уже невесело. А ты сидишь дома. Во всяком случае, я так думаю. Казалось, ты рад пойти домой, рад уйти от меня. В душу закрадывается подозрение, что ты позвонишь самое раннее завтра. От этой мысли мне больно.

Октябрь 2014

   Я подхожу к кровати и глажу тебя по щеке. Такое ощущение, что это не ты. Там лежит тело, твое тело, – а тебя уже нет. Наверное, врач выровнял тебе лицо – на щеках у тебя как будто бы слой пудры. Глаза у тебя теперь закрыты, и все тело лежит под одеялом. Нога уже не торчит у изножья кровати. Ты лежишь в постели, ты мертв, и я понимаю – все это задумано для того, чтобы мое последнее воспоминание о тебе осталось красивым. Но я знаю, что этого не будет. Теперь от тебя осталось только тело. Тело, которое врач приукрасил, чтобы подарить нам возможность попрощаться.

   Ты не похож сам на себя. Ты похож на всех остальных, кого я видела мертвыми. Ты выглядишь так, как выглядели папа и бабушка, когда умерли. Ты лежишь в постели, плоский и неподвижный. Приведенный в порядок, холодный, бледный… но тебя там нет. Я знала об этом еще тогда, когда открыла глаза, когда твой брат подвел меня к кровати – что ты будешь выглядеть именно так. И я знаю, что не таким буду тебя вспоминать. Я уже видела тебя мертвым. И тогда нас было только трое – ты, я и Иван.

   Мне не хватает тебя такого, каким ты был ранним утром. Мне не хватает твоей помятой щеки, полуоткрытого глаза и твоей странной позы, когда ты лежал, уткнувшись в подушку. Мне не хватает тебя такого, каким ты был только что. Мне не хватает того последнего момента интимности, когда мы еще были только втроем.

   Я глажу тебя по щеке и шепчу свое «прощай». Вижу себя со стороны, стыжусь того, что плачу недостаточно. Твой брат плачет – впервые с тех пор, как он вошел в квартиру, слезы ручьями текут по его щекам. Он глотает их, обращаясь к тебе, но голос все равно звучит неестественно. Он наклоняется к тебе. «Прощай, братец», – произносит он. Целует тебя в лоб. «Братик мой», – шепчет он и осторожно обнимает тебя, не приподнимая одеяла и не двигая твои руки. Его лицо утыкается в подушку рядом с твоим. «Дорогой мой братик», – доносится до меня из подушки.

   Я отвожу взгляд, чувствую себя лишней, словно человек, невольно ставший свидетелем интимной сцены. Мне хочется поскорее уйти. Я знала, что так и буду себя чувствовать. Все это я сделала из чувства долга. Теперь все кончено. Твой брат в последний раз гладит тебя по щеке. Мы выходим из комнаты – это был последний раз, когда я видела тебя.

Июнь 2009

   Мы пересекаем луг и проходим мимо лошадиного пастбища. Кажется, мы в деревне, однако мы всего лишь проехали восемнадцать минут на автобусе от метро «Гульмарсплан». Ты намереваешься показать мне дом, где ты вырос, и с энтузиазмом рассказываешь о каждой кочке, канаве или холмике, мимо которых мы проходим. «Вон там жил странноватый старичок, когда мы были маленькими», – рассказываешь ты, указывая на развалюху на горе. «А вот здесь я однажды прилег и заснул, возвращаясь с вечеринки», – говоришь ты, указывая на обочину у глубокой канавы. По другую сторону канавы расположено лошадиное пастбище. Я останавливаюсь, перепрыгиваю через канаву, встаю у электрической изгороди и подзываю одну из лошадей, которая пасется чуть в стороне. Она не идет к нам. Начало июня, трава на пастбище нежно-зеленая. Ни одна лошадь не видит никаких причин приближаться к электрической изгороди, где я стою и подзываю их. Я разочарована. Как приятно было бы погладить лошадиную морду – к тому же я хочу собраться с силами и растянуть последние минуты, пока мы одни. Вскоре мне предстоит знакомство с твоими родителями. Я немного нервничаю.

   Меня удивило, когда ты спросил, не хочу ли я поехать с тобой к ним. Мы не так давно встречаемся. Насколько мне известно, ты пока не называешь себя моим бойфрендом. И меня не считаешь своей девушкой. Я – человек, с которым ты «тусуешься». Я тебе «нравлюсь». Однако ты высказываешь желание взять меня с собой к своим родителям, представить меня им. Такое поведение сбивает меня с толку. Мне трудно вычислить размеры инвестиций с твоей стороны. На эпитеты ты скуп, а с родителями уже готов познакомить. Расчеты не сходятся, я не могу понять, что у тебя на уме. Подозреваю, что от этого я влюбляюсь еще больше.

   Кстати, ты мало что рассказываешь о своих родителях. Уже на раннем этапе нашего знакомства ты заявил, что у тебя нет травматических переживаний детства – о нем тебе вообще нечего особо рассказывать. Я автоматически подумала, что те, кто так говорит, обычно имеют самые серьезные душевные травмы. У меня самой их воз и маленькая тележка. Мои родители развелись, когда мне было восемь лет, и я была совершенно убита, когда мама переехала из нашего дома в близлежащую квартиру. Когда мне было девять, папа влюбился в маму моей подружки по переписке – по этому поводу я тоже была совершенно убита. В новом составе семьи мы покинули Стокгольм и поселились на хуторе в Вестманланде, когда мне было двенадцать. В подростковые годы я все больше отдалялась от мамы. Когда мне было семнадцать, папа заболел раком – он умер, когда мне было восемнадцать. Не без кокетства я представляла полный набор своих травматических переживаний детства, если кто-нибудь спрашивал. Я ношу их как маленькие украшения и недоумеваю, почему ты не делаешь так же. Разве возможно, чтобы ты не перенес никаких душевных травм?

   С тех пор я пыталась хоть что-нибудь выяснить. Откуда ты родом? Кто твои родители? Неужели они и вправду прожили вместе столько лет, поженившись еще в подростковые годы и родив четверых детей с разницей в двадцать четыре года между старшим и младшим? Как выглядел твой протест в подростковые годы? Или у тебя его не было? Чем ты занимался в свободное время? Каким ты был в средней школе, в старших классах, в гимназии? Кого больше всех любил среди братьев-сестер и почему? Кто впервые разбил твое сердце? Кто тебя воспитывал, как ты сформировался, о чем вы говорили за семейным ужином? Как ты стал таким, каким стал?

   Все чаще находясь рядом с тобой, я в последние недели сделала вывод, что тебе ближе всех мама. Вы часто разговариваете по телефону – почти каждый день. Когда вы разговариваете, ты обычно отвечаешь односложно, ведешь себя непочтительно. Говоришь ей, чтобы она перестала курить в трубку, просишь ее перейти к делу и заявляешь, что ты заранее знаешь, что она собирается рассказать. Иногда создается впечатление, что она помешала тебе своим звонком, хотя ты сам ей позвонил. Случалось, ты сам ей звонишь – и уже через минуту начинаешь на нее шипеть. Однако ты заканчиваешь все разговоры словом «целую», а иногда добавляешь «люблю тебя», прежде чем закончить разговор. Иногда ты перезваниваешь, едва положив трубку, и просишь прощения за то, что разговаривал с ней таким тоном. От всего этого я совершенно сбита с толку. Мне очень любопытно познакомиться с твоими родителями. Скоро я все узнаю – но вдруг у меня возникает желание оттянуть момент встречи.


   После недолгой пешей прогулки мы на месте. Сворачиваем с узкой лесной тропинки, и перед нами возникает небольшой четырехугольный коричневый дом, утопающий в огромном саду. Дом обветшал, на фасаде пятна, черепица крыши поросла мхом. К дому ведет посыпанная гравием дорожка, окруженная с обеих сторон газонами. По одну сторону растут яблони, по другую – малинник, да такой огромный, что я подобного и в жизни не видела. Я насчитала пять рядов, в каждом не меньше десяти метров, а кусты выше твоего роста, тянутся вверх метра на два от земли. Выпустив мою руку, ты заходишь в малинник, чтобы оглядеть кусты вблизи. Я стою рядом, восклицая «ой» и «вау». Внезапно откуда-то появляется твой отец.

   С буйной шевелюрой, крючковатым носом и криво сидящими очками, в перепачканной рабочей одежде и с грязью под ногтями, с сочным басом, который так не похож на твой высокий и мягкий голос, он более всего смахивает на учителя – он и есть учитель. Учитель ремесленного мастерства. Его голубые глаза устремлены прямо на меня, он не отводит взгляда – с выражением любопытства на лице он протягивает мне руку. Рукопожатие у него крепкое – моя рука кажется в его руке совсем детской. Мне немного больно, когда он сжимает мою руку и долго держит ее в своей. Я пытаюсь тоже пожать, но это не получается. Моя рука совершенно потерялась в его большой ладони.

   Поприветствовав меня и сказав: «Добро пожаловать!», он подходит к тебе, стоящему в малиннике и изучающему кусты. Далее следует длинная лекция о предполагаемом урожае. «Наш малинник видно на Google Earth», – с гордостью заявляет твой папа. И продолжает рассказывать о малине. О том, как зимняя и весенняя погода влияет на урожай. Как он удобряет кусты. О том, что в плохой год малины хватает только на зиму – и тут я узнаю, что вы едите на завтрак блинчики с малиновым вареньем семь дней в неделю. Твой папа спрашивает, рассказал ли ты мне, что все детство каждый день ел на завтрак малину. «Рассказал», – подтверждаю я, с готовностью поддерживая твоего папу в его гордости за малину и гигантские кусты. Твой папа с довольным видом подсмеивается, продолжает говорить без остановки. «Нам пришлось купить в мастерскую еще один морозильник исключительно для малины», – рассказывает он. «Малины лучшей нашей не сыскать, – хвастается он. И обещает: – Скоро сама попробуешь».

   Мы долго стоим среди кустов. Энтузиазм и словесный поток твоего отца придают мне уверенности. Ему нравится рассказывать, мне – слушать. Впитывать. Расстановка сил подходит мне как нельзя лучше. У твоего папы открытый и искренний взгляд, почти как у ребенка. Когда ты подтруниваешь над ним, он смеется над собой. Я думаю: «Здесь проблем не будет». И еще я думаю о том, что теперь понимаю, откуда в тебе эта естественная способность никогда не смягчать, всегда говорить правду в глаза, даже если она неприятная.

   Экскурсия среди кустов малины заканчивается, когда ты прерываешь рассказ отца и заявляешь, что пора идти в дом. Твой папа спрашивает меня, пью ли я кофе, и что-то в его взгляде говорит мне, что этот вопрос для него важен. Когда я отвечаю «разумеется», он, засияв, словно солнышко, со словами «наконец-то кто-то в этом доме готов выпить со мной кофе», берет меня под руку, и мы все вместе направляемся в сторону дома.

Октябрь 2014

   Все еще утро, но мне кажется, что я не спала всю жизнь. На часах четверть двенадцатого, и врач только что посоветовал нам покинуть квартиру, чтобы не видеть, как катафалк заберет твое тело, чтобы увезти его в Центр судмедэкспертизы. Скоро над тобой произведут вскрытие. Они хотят установить причину смерти. Исключить, что ты умер иначе, нежели естественной смертью. Что в такой ситуации считать естественной смертью… Точно не знаю. Однако понимаю, что ты теперь – часть полицейского расследования, что так всегда бывает, когда молодой человек внезапно и необъяснимо умирает, что полицейское расследование является стандартным алгоритмом и направлено на защиту умершего и его близких. Нужно установить все точно. Это может занять до нескольких месяцев. Возможно, я теперь тоже под следствием? Может быть, я главная подозреваемая в преступлении в связи с твоей смертью? Не знаю. Не понимаю. У меня нет сил об этом думать.

   Медленно и неуклюже мы бродим по квартире – твои мама и папа, твой старший брат и я. Пытаемся понять, куда нам деваться. Не в силах думать о будущем более чем на несколько часов вперед, мы решаем собраться на вилле у твоего брата, до которой всего пятнадцать минут езды. Осталось только понять, как нам туда добраться. Могут ли твой брат и отец сейчас вести машину? Решусь ли я ехать с кем-нибудь из них вместе с Иваном? Какие у меня варианты? Мысль о том, чтобы сесть в метро или на автобус, кажется невыносимой. Я начинаю собирать вещи.

   Подгузники Ивана. Несколько баночек детского питания. Запасную одежду мне и Ивану. Я понятия не имею, где буду ночевать сегодня ночью. Мысли движутся невероятно медленно, то и дело я зависаю, глядя в одну точку, в комнатах, по которым брожу. В спальню я избегаю заходить. Иван по-прежнему гулит на руках у моей мачехи, которая делает один звонок за другим, чтобы добыть детское кресло для своей машины, поскольку понимает, что с сегодняшнего дня оно ей понадобится – а она не из тех, кто долго раздумывает, прежде чем что-либо предпринять. Двое моих друзей уже едут на заправку, чтобы купить для нее автокресло. До меня доносятся отрывки телефонных разговоров и фраз, обращенных ко мне, но я не могу собрать все это в единое целое. Я в стрессе от того, что санитары вот-вот могут войти в нашу прихожую. Не хочу их видеть, не хочу видеть машину, пытаюсь поторопиться.

Июнь 2009

   Мама у тебя очень красивая. На фоне твоего эксцентричного отца она кажется сдержанной. У нее ясные голубые глаза – как и у него, и у тебя. Я невольно задумываюсь – не глаза ли они первым делом заметили друг в друге, когда встретились еще подростками. Две пары голубых глаз, встретившиеся где-то в начале шестидесятых. Как красиво, если подумать!

   У твоей мамы высокие скулы, красные губы, черные волосы, уложенные в высокую прическу, и длинные темно-красные ногти. Фигура у нее стройная, и я успеваю подумать, что такое тело могло бы принадлежать женщине моего возраста, а не почти пенсионерке, родившей четверых детей. На ней черное платье и длинная темно-серая кофта до щиколоток. Выглядит она по-настоящему элегантно. На ее фоне я смотрюсь как студентка в походе. По сравнению с твоим папой она кажется степенной, респектабельной, загадочной. Она тоже разглядывает меня, но куда более деликатно, чем твой отец, и я вынуждена выйти из роли пассивного наблюдателя. При встрече с твоей мамой я хочу показать себя. Доказать, что я могу. Хотя – что я там могу? Быть достойной ее сына, например.

   Атмосфера в кухне, когда твой папа возится с кофе, твоя мама ведет вежливую беседу, а ты сам беспокойно бродишь туда-сюда между столом и холодильником, наводит меня на мысль, что ты впервые привез сюда свою девушку. Или «ту, с которой ты тусуешься», говоря твоим языком. Все ходят друг вокруг друга на цыпочках – и более всего вокруг меня. Иногда повисает пауза, и когда кто-то начинает говорить – чаще всего твой папа – он прерывает кого-то другого – обычно твою маму, которая только что набрала воздуху в легкие, чтобы прервать молчание и что-то сказать. «Скажи ты». – «Нет, сначала ты». – «Нет, ты скажи, мое было не так важно». Смех.

   Мы покидаем кухню, чтобы осмотреть дом, и мне рассказывают всю историю о том, как семья переехала сюда, когда тебе было шесть или семь лет. До того вы жили в потрясающем доме – в большой коммуне возле озера. Но в восьмидесятые муниципалитет потребовал здание и землю обратно, и вы нашли вот это. Тоже сгодится. Твой папа подчеркивает, что это ничто в сравнении с той коммуной, ерунда рядом с тем огромным домом у озера, но вы так и остались здесь. И вам тут жилось очень неплохо.

   Сотни растений заслоняют свет из окон, а по стенам и вовсе будто настоящие джунгли. Полки так забиты книгами, словно стены в гостиной состоят из одних книг и ничего более. Шесть кошек небрежно бродят по комнатам, запрыгивают на мебель и снова спрыгивают на пол, лежат на диване и используют окно на кухне как выход на балкон, а затем в сад. Твои родители рассказывают, как их зовут и какие у них характерные особенности, и, хотя это безнадежный проект – у меня ужасно плохая память на имена, – я все же пытаюсь запомнить. Твои родители обожают своих кошек, это очевидно. Описывают их характеры, словно речь идет об их собственных детях.

   И еще они обожают литературу – судя по стенам. Скосив глаза на полки, я нахожу там впечатляющее собрание из тысяч томов. Там теснятся романы, детективы, исторические мемуары, политические книги, биографии и книги моей любимой тематики – психология. Там очень много книг по психологии. Вероятно, это связано с тем, что твоя мама работает психотерапевтом. Я начинаю листать одну из них, и твой папа исчезает в кухне, чтобы продолжить варить кофе. Ты уходишь вслед за ним. Я слышу, что вы заговорили о политике. Что-то о Пере Альбине Ханссоне и «Доме для народа». «Volkgemeinschaft», – произносит твой папа, перекрикивая кофеварку в кухне, и дальше я урывками слышу, как вы доходите до национал-социалистической рабочей партии Германии. Я уже отметила твой интерес к политике и истории, всегда заставляющей меня чувствовать себя необразованной и тупой, так что я старалась поскорее сменить тему, когда мы были вдвоем. Сейчас вы с папой что-то обсуждаете на кухне. Я еще некоторое время провожу у полки с книгами по психологии.

   Твоя мама остается со мной. Мы заводим разговор о книге, которую я держу в руке. Она спрашивает, интересна ли мне эта тема, и я отвечаю, что да. Признаюсь, что мечтаю когда-нибудь в будущем выучиться на психолога. Она кивает, с искренним интересом расспрашивая меня о том, чем я занимаюсь сегодня. Я даю ей краткое резюме своего профессионального пути: рассказываю о годах работы в книжном магазине и кратких гастролях в киноиндустрии, о газетах, для которых я писала, и о том, как я сейчас занимаюсь организацией концертов. Много работы, приходится задерживаться допоздна. «Не смогу остаться в этой отрасли до пенсии», – произношу я и понимаю, что так оно и есть. У нас уже установились доверительные отношения. Вернувшись к началу разговора, я спрашиваю, чем она занимается в области психиатрии. Она рассказывает. Когда мы с ней вдвоем, разговор течет легко, и, выходя из комнаты, мы уже прониклись симпатией друг к другу. Она хорошая слушательница и рассказчица, и вскоре она осторожно выспрашивает меня, как мы с тобой познакомились. У меня возникает ощущение, что ей все уже известно, однако я отвечаю на ее вопросы. Рассказываю о вечеринке, о наших общих друзьях, о том, как давно мы встречаемся. Твоя мама слушает, кивает. Интересно, утвердит ли она мою кандидатуру? Похоже, что да.


   За ужином твой папа делает то, что еще не раз будет повторять в последующие годы. Выпаливает вопрос, над которым думает, но который еще сам для себя не обдумал и не сформулировал. Кажется, этот вопрос слетает с его губ в ту же секунду, когда родится в голове. Наполовину вопрос, наполовину – ненамеренное оскорбление.

   – Послушай, Карро – кстати, можно, мы тоже будем называть тебя Карро? Что ты нашла в нашем… странном сыне? Он такой одинокий волк по жизни – с ним, должно быть, непросто ужиться? Я хотел сказать – что-то такое ты в нем все же увидела.

   За столом воцаряется внезапная тишина. Твоя мама смеется, чтобы сгладить этот слишком прямой вопрос. Она косится на тебя, я тоже – но тебе, похоже, этот вопрос вовсе не кажется странным. Ты продолжаешь есть, не отрывая глаз от тарелки – от салата, картошки фри и антрекота, который твой папа пожарил на гриле на балконе несколько минут назад. Внезапно до меня доходит, что все ждут от меня ответа, и я решаю ответить на его вопрос так же искренне, как он его задал. Так проще всего. Я поднимаю глаза на твоего отца.

   – Он самый прекрасный человек, которого я когда-либо встречала.

   Снова наступает тишина. Она длится секунду-другую. Я успеваю смутиться по поводу своих слов. Так откровенно я еще не говорила тебе, мы не признавались друг другу в нежных чувствах, и вдруг я это сделала в присутствии твоих родителей. Я чувствую, что краснею. Не решаясь взглянуть в твою сторону, я продолжаю смотреть на твоего отца – тот кивает и, похоже, вполне доволен моим ответом. Ты не поднимаешь глаз, но я вижу, как ты улыбаешься в тарелку. Похоже, мои слова тебя порадовали.

   Мы продолжаем есть, разговор касается шестидесятых-семидесятых, и я в первый (но далеко не в последний) раз слышу историю о том, как познакомились твои родители, о духе эпохи, об их собственных родителях, о демонстрациях, о вязах в Кунгстрэдгорден и невероятные рассказы о первых годах в коммуне. Все это звучит весело и забавно. Похоже, они прожили долгую и насыщенную событиями жизнь. Твой отец солирует, а мама лишь иногда добавляет и уточняет. Я слушаю, меня увлекает их рассказ. Расслабляюсь, когда перестаю быть в центре внимания. Дальнейшие расспросы и выяснение моих намерений в отношении тебя вроде бы не входят в программу вечера. Как и углубленное изучения вопроса о том, кто я, и моей истории. Скоро мы поблагодарим за приятный вечер и сядем на автобус, идущий обратно в город.

   Когда некоторое время спустя мы пускаемся в обратный путь, я вполне уверена, что мне удалось завоевать расположение твоих родителей. Я ощутила это, когда они обнимали нас на прощание в прихожей и приглашали поскорее снова приезжать. Я прочла это в глазах твоей мамы, когда чуть ранее объясняла, что я в тебе нашла, почувствовала, когда твой папа стал планировать совместный летний пикник через несколько недель. Я почти что убеждена, что твои родители теперь на моей стороне, в команде под названием «я и ты», и мне это безумно приятно. Нас все больше. Скоро мы превратимся в небольшую армию. А в рядах сомневающихся останешься только ты. Но, думаю, мне удастся тебя уговорить.

Октябрь 2014

   В доме твоего брата мы начинаем срываться, по очереди разражаясь рыданиями. Начинаю я, сидя за кухонным столом. Не могу сдержаться, чтобы не зарыдать в голос, как маленький ребенок, и объясняю собравшимся – твой младший брат тоже присоединился к нам, как и моя мама, а также две мои ближайшие подруги, – какой ужасной спутницей жизни я была в последнее время. Я убеждена, что именно я тебя убила. Именно я виновата в твоей смерти – если не прямо, то косвенно. Твое сердце не вынесло такого напряжения, как жизнь со мной. Я все время подгоняла тебя, навязывая тебе темп, в котором тебе было некомфортно. Ты не раз давал понять, что совершенно измотан. А я продолжала торопить тебя. Твое сердце разбилось, потому что я заставила его разбиться. В буквальном смысле слова. Во всем виновата я. Никогда себе этого не прощу. Я убила человека. Убила отца Ивана. Ивану уже не дано вырасти с обоими родителями. И во всем этом моя вина.

   Твой папа прерывает меня, перекрикивает меня и говорит: «Перестань, Карро, не смей так думать». Он говорит, что я – самое лучшее, что у тебя было в жизни, что самой мне сложно сейчас это понять, но они-то знали своего сына тридцать четыре года, так что мне придется их извинить, но они знают, о чем говорят. «Мы видели, как он ожил благодаря тебе, – произносит твой папа. – С тобой он был счастлив. Просто все так и есть, что тут спорить. Ты пробудила в Акселе жизнь, вы с Иваном наполнили ее смыслом». «Перестань обвинять себя», – снова говорит твой папа, но тут его голос прерывается, наступает его черед принять эстафету плача. Я умолкаю. Внезапно у меня начинает болеть голова. Волосы у меня сальные, на лице слой жира и слез. Я говорю, что мне надо принять душ, однако выясняется, что запасную одежду для себя я все же забыла. Жена твоего брата, которая до сегодняшнего дня была моей невесткой, но теперь я даже не знаю, как ее назвать, помогает мне подняться на второй этаж, выкладывает пару чистых носков и дает мне полотенце. Предлагает мне лечь в их постель и немного отдохнуть, когда я помоюсь. Они позаботятся об Иване. Она заверяет меня, что Ивану хорошо. Тут я осознаю, что давно о нем не вспоминала. Где он? Как себя чувствует? Где моя мачеха?

   Их я нахожу в гостиной. Иван ползает по полу, она сидит рядом. Я спрашиваю, когда он ел – совершенно не помню подробностей этого дня. Она напоминает мне, что я покормила его грудью как раз перед тем, как мы покинули нашу квартиру и отправились сюда. Мы высчитываем, что с тех пор прошло не меньше двух часов. Я беру Ивана на руки и кормлю его. Он жадно сосет. Я разглядываю его крошечные щечки, когда он глотает мое молоко, которое еще не пропало, но скорее всего вот-вот иссякнет. Знаю, что это типичная реакция на шок и травматические события. У моей мачехи молоко пропало в тот же день, когда умер мой папа. Смотреть на Ивана становится невыносимо. Его невинное личико, его уши – точная копия твоих. Он лежит у меня на руках, не подозревая о том, что произошло и как это навсегда изменит его жизнь. Он еще не знает, что ему предстоит расти без отца и что вероятно – более чем вероятно, – в смерти его папы виновата его мама. Он ест, причмокивая, сжимая одной ручкой мой свитер, который сбился в подмышке, поскольку я задрала его, чтобы покормить. Я ощущаю, что от меня пахнет по́том.

   Я должна уйти. Резко прервав кормление, я выхожу из комнаты, снова в слезах. Моя мачеха принимает у меня Ивана, продолжает свое дело, защищая его от всех невзгод. Я поднимаюсь по лестнице в доме твоего брата. По стенам развешаны портреты членов семьи. На одном из них ты. Тебе лет семь-восемь. Фотография черно-белая. Ты улыбаешься прямо в камеру. Я отворачиваюсь, силы на нуле. Надо поспать.

Июнь 2009

   Меня раздражает то, что ты все время держишься на расстоянии. Мы встречаемся уже два месяца, а ты пока не строишь никаких планов на будущее. Ты бдительно охраняешь свое личное время, говоря, что оно тебе необходимо. По поводу праздника середины лета ты высказался туманно, сказав, что мы, возможно, что-нибудь придумаем. Наверное. Я не строю никаких планов на праздник середины лета. Я хочу быть с тобой. Но сегодня ты передумал, на улице идет дождь, и ты говоришь, что вообще ничего не хочешь делать, что у тебя есть срочная работа, которую надо закончить, и более всего тебе хочется побыть дома в одиночестве.

   Сегодня я очень зла на тебя. Мне просто необходимо выплеснуть свой гнев, и я прошу разрешения зай-ти к тебе в середине дня. Ты все равно дома. У меня все равно нет никаких планов. «Нам нужно поговорить», – заявляю я. Ты отвечаешь: «Конечно. Приходи», и уже сидя в автобусе по пути от меня к тебе, я размышляю, что же хочу сказать. Ведь ты ничего плохого не сделал. Может быть, мой гнев – всего лишь выдумка моего мозга, чтобы найти повод прийти к тебе, вторгнуться в твою сферу? Может быть, то, что я называю яростью, на самом деле нечто совсем другое? Не знаю, а автобус уже подъехал к твоей остановке. Мне все больше становится не по себе.

   Когда я звоню в твою дверь, злость уже улетучилась, и мне приходится сдержаться, чтобы не начать ворковать, как голубка, когда ты обнимаешь меня, проводишь в гостиную и держишь мою руку в своей. Ты спрашиваешь, о чем я хотела поговорить, и пульс у меня мгновенно учащается. Все это очень странно. Сделав глубокий вдох, я пытаюсь собраться с мужеством. Пытаюсь объяснить тебе, что мне хотелось бы встречаться чаще, чем сейчас, что мне трудно справляться с твоим желанием держать дистанцию и временами совсем закрываться от меня. Ты слушаешь и киваешь и говоришь, что понимаешь, о чем я, но что ты – это ты. Ты всегда был таким. Говоришь, что я тебе очень нравлюсь, и тут мое раздражение пробуждается с новой силой. «Ты имеешь в виду, что я тебе просто нравлюсь?» – думаю я, не решаясь, однако, спросить напрямую. Кто говорит о другом взрослом человеке «она мне нравится»? Почему я тебе только нравлюсь? Почему ты не влюблен в меня по уши, как я в тебя?

   Не решаясь критиковать слова, которые ты употребляешь, я сижу молча. Изображаю понимание, киваю в ответ на твои слова, поскольку у меня вдруг возникает чувство, что многое поставлено на карту. Разговор получается коротким и натянутым, и когда я ухожу от тебя на вечеринку в нескольких кварталах от тебя, то пытаюсь убедить себя, что наш первый серьезный разговор прошел хорошо. С некоторой натяжкой это даже можно назвать нашей первой ссорой. Хотя никто не ссорился. Хотя я даже не сердилась. «Но ведь это хорошо, – думаю я. – Я показала, что чувствую и кто я есть, а ты… вовремя остановил меня».

   Ночью ты присылаешь мне эсэмэску, что я могу приехать и переночевать у тебя, и хотя я хочу казаться гордой и ответить «спасибо, конечно, но нет», у меня это не выходит. Каждый раз, когда ты меня зовешь, я с радостью прибегаю, а ты зовешь меня слишком редко.

Октябрь 2014

   В конце дня я оказалась в доме своей мачехи в Упсале. Здесь я и нахожусь сейчас. Снова вместе с Иваном, лежа в темноте на чужой двуспальной кровати, не в силах заснуть. Может быть, сейчас восемь или полночь – я понятия не имею.

   Мне стало известно, что мои друзья и мой брат находятся сейчас в нашей квартире. Совместными усилиями они делают то, что считают нужным, и заодно присматривают за нашей очень общительной кошкой. Кошка – еще одна проблема, о которой у меня нет сил думать, однако она всплывает в моем мозгу в темноте. Как я смогу после всего этого заботиться об Иване и кошке? Откуда мне взять силы? Как мне о себе-то самой позаботиться?

   В нашей квартире в Эншеде идет перестановка, и по моей просьбе они уже вынесли твою кровать в помещение для сбора крупного мусора во дворе дома. У меня язык не повернулся спросить, остались ли на ней пятна после твоей смерти – пятна мочи и испражнений, но я где-то читала, что в момент смерти человек обычно выпускает мочу, и решила не рисковать. Попросила их выбросить кровать и все, что там лежало, когда ты умер – матрас, одеяла и подушки. Я не хочу, чтобы мне пришлось все это снова видеть. Мои друзья съездили в мебельный магазин и купили все новое. Из эсэмэски я узнала, что они убираются и создают уют, чтобы мне легче было вернуться домой. Хотя не совсем понятно, когда это произойдет. Не знаю, когда я снова вернусь домой. Даже не знаю толком, где мой дом.

   Лежа в темноте рядом с Иваном, я впервые за несколько часов беру в руки телефон. Там сотни эсэмэсок, которые у меня нет сил даже открыть, не то чтобы отвечать на них, но я вижу по первым строчкам, что почти все они сформулированы примерно одинаково. В них полно сердечек и разбитых сердец. В начале дня я сама разослала несколько эсэмэсок, на которые последовала разная реакция. Некоторые друзья – вероятно, сами в состоянии шока – ответили: «Ты шутишь?», на что я поначалу даже отвечала: «Нет». Другие в своих ответах заполнили весь экран словами, подтверждающими их любовь ко мне, и заверениями, что они всегда готовы протянуть руку помощи мне и Ивану. В некоторых сообщениях предпринимались попытки меня утешить, выражая убежденность, что я справлюсь, что у меня для этого есть все необходимое и что я не останусь одна, если только захочу. В середине дня я перестала читать. Новость распространилась стремительно, и, судя по количеству непрочитанных сообщений, уже не осталось никого, кто был бы не в курсе. Одноклассники по начальной школе, дальние знакомые – все написали мне. Твои коллеги, мои коллеги, приятели, с которыми я веселилась в другой жизни. В списке отправителей мелькают также имена тех, с кем я спала в годы до того, как повстречала тебя. Плохие новости распространяются с завидной быстротой.

   Закрыв сообщения, я еще некоторое время смотрю на дисплей телефона, который светится в темноте голубым светом, грозя разбудить Ивана, спящего рядом со мной. Я не знаю, что мне делать. Меня тошнит. В горле все сжалось, сердце отчаянно стучит. Иконки на дисплее телефона кажутся угрожающими – за ними таится огромная волна реакций других людей, с которой я не в состоянии встретиться лицом к лицу. Разговаривать я ни с кем не хочу. Жалею, что с самого начала рассказала о случившемся.

Ноябрь 2009

   Однажды летом ты послал мне эсэсмэску с вопросом, не хочу ли я поехать с тобой в Исландию в ноябре. Написал, что в Рейкьявике проходит музыкальный фестиваль, там будет выступать твой друг, может получиться неплохо. Прочтя эсэмэску в первый раз, я быстренько подсчитала в уме – до поездки четыре месяца – это явно показывает, что ты намерен встречаться со мной по крайней мере до того времени. Я так обрадовалась, что начала прыгать на месте. Позвонила тебе и сказала – да, ясное дело, я хочу поехать, как здорово! Ты тоже был полон энтузиазма. Сказал, что возьмешь на себя бронирование билетов и отеля.

   Положив трубку, я не смогла сдержаться, чтобы тут же не посмотреть авиабилеты и не найти отличный отель в центре Рейкьявика. Хотя я находилась в командировке в Гётеборге и по сути дела должна была работать, и хотя ты предложил позаботиться о бронировании и, возможно, сделал бы это с удовольствием. В приливе энтузиазма я просто не могла сдержаться.

   Как оригинально, думала я, что в первый совместный отпуск мы отправимся именно в Исландию. Так круто. Никаких скучных поездок на курорты. Мы рванем в Исландию, пойдем на музыкальный фестиваль, может быть, арендуем машину, залезем на гору, искупаемся в горячем источнике, увидим водопад, покатаемся на исландских лошадках. Нам это подходит как нельзя лучше, это про нас.

   Я послала тебе ссылки на самые лучшие рейсы, – сравнив цены и время вылета разных авиакомпаний, – и на тот идеальный отель, – обсудив это в чате с подругой, которая родом из Исландии, – менее чем через полчаса после того, как мы закончили разговор. И написала, дескать, вот – вот все, что тебе нужно, тебе даже не надо ничего самому сравнивать, я уже все два раза перепроверила. Забронируй, если хочешь. Я сейчас переведу тебе деньги. Ты ответил: «ой, ок», и я решила интерпретировать твой ответ как «ой, как я благодарен и приятно удивлен, что ты взяла на себя бронирование», а не как «ой, я вообще-то думал, что любопытно было бы покопаться во всем этом самому, но ок, ты уже все сделала за меня, пусть так и будет».


   И вот мы сидим в «Арланде», и твои друзья, которые будут выступать на фестивале, тоже здесь. Они взяли билеты на тот же рейс, что и мы. Сегодня утром, когда мы выезжали из Стокгольма, я была в прекрасном настроении, но сейчас мое настроение начало портиться. Я чувствую себя лишней. Вы знакомы двадцать лет, у вас сотни приятных совместных воспоминаний, которые вы сейчас перебираете. Никто не смотрит на меня, ни о чем меня не спрашивает, ты забываешь включить меня в разговор и не описываешь мне все обстоятельства, проясняющие суть этих ваших шуточек, понятных только вам. Я отмалчиваюсь. Вы пьете пиво.

   Я смотрю на свой стакан с апельсиновым соком за сорок пять крон. До посадки еще полчаса. На часах десять утра. Вы болтаете и смеетесь. Тебе весело, ты выглядишь счастливым. С друзьями ты почти всегда сияешь, шутишь с ними, а им, похоже, это нравится. Ты общаешься свободно, что редко бывает в разговоре с моими друзьями. Меня это огорчает, но я еще пока не сформулировала для самой себя, почему.

   Вместо этого я не свожу глаз с твоего пива. Оно меня тоже очень огорчает. В твоем бокале уже осталось гораздо меньше, чем у твоих друзей, – у тебя пиво уже почти кончилось, хотя ты его только что заказал. Похоже, глотки́ у тебя раза в два больше, чем у твоих друзей. Они смеются над шуткой, которую ты только что произнес, вспоминая сцену из прошлого, к которому я не имею отношения, и потому мне трудно понять, что здесь такого смешного. Когда я пытаюсь смеяться вместе с вами, мой смех кажется деланым и теряется на фоне искреннего смеха твоих друзей. Ты подносишь бокал ко рту, и тут пиво заканчивается. Мне неуютно. Я еще не рассказала тебе о том, что у меня возникают проблемы, когда те, кого я люблю, употребляют алкоголь. Ты еще не подозреваешь, что за внешним фасадом бурной ночной жизни скрывается подозрительный тип, считающий бокалы и глотки, нервничающий, стремящийся поскорее уйти, когда партнер теряет контроль над ситуацией или напивается. Эта моя черта так плохо согласуется со всем остальным, что я решила пока держать ее при себе.

   До посадки двадцать пять минут. Мой мозг быстро обдумывает вопрос об алкоголе – так было всегда, сколько я себя помню. Я делаю предварительные расчеты: закажешь ли ты себе еще один бокал пива в самолете? Закажешь ли еще один прямо сейчас, до того, как мы пойдем к выходу на посадку? Заметно ли по тебе, что ты выпил пива? Заплетается ли у тебя язык? Успеешь ли ты напиться до того, как мы приземлимся в Исландии? В животе у меня все сжимается. Я пытаюсь убедить себя, что не надо сразу же все портить. Не надо быть такой занудой. Зачеркни прошлое и отрывайся сейчас. Я решаю, что нападение – лучший способ защиты. Спрашиваю, не хочешь ли ты еще пива, прежде чем объявят посадку, говорю, что собиралась выпить бокал вина. Твои друзья смотрят на меня с уважением. Смотрят на часы, напоминают, что посадка начнется через двадцать минут. «Успеем, – говорю я и улыбаюсь, пытаясь казаться непринужденной. – Кто хочет еще по одной? Я угощаю».

   Когда полчаса спустя мы садимся в самолет, я успела влить в себя бокал кислятины стоимостью более ста крон, и у меня слегка шумит в ушах. Я убеждаю себя, что нас ждет замечательный отпуск и что мне пора перестать быть унылой моралисткой. Самолет взмывает в воздух, и когда бортпроводницы выкатывают свою тележку, мы заказываем себе и вина, и пива, и виски. Ведь мы в отпуске!

Октябрь 2014

   Я сижу в машине по пути из Упсалы обратно домой. Иван заснул на переднем сиденье рядом с моей мачехой в повернутом задом наперед детском кресле, и я безгранично благодарна ему за это. В данный момент я не очень понимаю, как быть мамой. Не в состоянии подключиться, когда он плачет, не в состоянии развлекать и утешать – единственное, что мне до сих пор удается, это кормить грудью. А потом снова отдать его мачехе.

   В последние сутки Иван плакал необычно мало. Я ломаю голову, почему. В свои восемь месяцев он вряд ли в состоянии понять масштаб катастрофы. Или он все же ощущает утрату? Или ему так спокойно рядом с бабушкой, что он не видит оснований плакать? С ней ему всегда было хорошо. Она всегда давала ему чувство защищенности. С того самого дня, когда она ворвалась в палату в роддоме, запрыгнула на мою койку и приняла его в свои объятия, залившись бурными слезами, она его просто обожала. Она называет его «мой маленький принц». Мне не нравится это название, но я не спорю. Ее любовь к Ивану важна для него. И для меня. И сейчас она важнее, чем когда бы то ни было.

   А сейчас мне менее всего хочется дойти до того момента, когда она отправится домой, чтобы вернуться к своей собственной жизни. Мне хотелось бы, чтобы мы жили вместе, чтобы она могла позаботиться об Иване в течение дня. Во всяком случае, пока я не пойму, как это – вставать по утрам, включать голову и тело, начинать что-то делать. Пока во мне словно все отключено. Мысли текут вяло, не приходя ни к какому выводу.

   В машине тихо, я смотрю на пейзаж за окном. Стараюсь ни о чем не думать. Мобильник продолжает вибрировать в кармане. Мне приходит по нескольку эсэмэсок в минуту. Большинство я проглядываю, но отвечать нет сил. Я уже решила, что надо написать автоответ – типа, спасибо за твою заботу, созвонимся попозже и сердечко в конце. Надо будет попросить кого-нибудь отправить это всем адресатам. Попозже вечером.


   В нашей квартире в Эншеде меня ждут мой брат и невестка. Вместе с моими лучшими друзьями они убрали и сменили обстановку. Сняли твои куртки с вешалки в прихожей, спрятали твою обувь, убрали книгу, лежавшую на ночном столике, и застелили постель новыми простынями. По ошибке они купили в точности такое же постельное белье, какое у нас было раньше, – как то, на котором ты умер всего сутки назад. Я случайно услышала, как мой брат обсуждал это по телефону с моей мачехой, и передала через нее, что все в порядке. Пусть будет такое же постельное белье. Без разницы.

   Зато твои вещи я хотела бы убрать прямо сегодня. Сложить их в мешки для мусора или картонные коробки и снести на чердак. Я не вынесу, если мне придется ходить среди них по дому. В пространстве, где каждый миллиметр вопиет о твоем отсутствии, мне не нужны внешние предметы, делающие то же самое. Мне достаточно того, что у меня внутри. Того, что есть в квартире как таковой. Стены тоже были твои. Диван – твой и мой. Ножи в кухне купил и наточил ты. Двери были наши. Держатель для душа мы вместе покупали на прошлой неделе. Шкаф с одеждой тоже был наш общий. Мои вещи висели справа, твои слева. Теперь их надо сложить. Не знаю, хватит ли у меня сил сделать это самой, но я позабочусь о том, чтобы это было сделано. Внешние приметы должны быть убраны, и без промедления.

   Когда мы въезжаем на парковку и я вижу наш большой безобразный дом, возвышающийся над нами, мне вспоминаются соседи, проходившие мимо нас сегодня утром, когда мы сидели во дворе в ожидании «Скорой». Думаю, кто из них уже успел дождаться. Может быть, кто-нибудь из тех, кто нас видел, наблюдал во второй половине дня, как приехал катафалк забирать твое тело. Возможно, кто-то – по случайному совпадению – поднимался в лифте вместе с мужчинами – мне кажется, это были мужчины, – которые выносили твое тело. Я думаю о том, на чем оно лежало, как они его упаковали. Перед глазами рисуются черные мешки для мусора. Там, где кончается черный пластик, из мешка торчат босые ноги. Меня начинает тошнить. Я думаю о твоем росте – поместишься ли ты в лифт в горизонтальном положении. События вчерашнего дня снова прокручиваются в голове, достраиваются, разыгрываются, приправленные моим воображением, как ужасающее театральное действо. Меня трясет от отвращения, однако я сижу неподвижно, не меняя выражения лица. Машина останавливается, моя мачеха начинает отстегивать ремень безопасности Ивана. Разговаривает с ним, пока он просыпается. Он улыбается ей – как всегда, благодушный в ее присутствии.

   Я выхожу из машины, и мы все вместе идем к двери подъезда. Мимо скамейки, на которой мы сидели сегодня утром. Мимо почтовых ящиков возле лифта. Я думаю только об одном – только бы мне не встретить никого из соседей, не хочу ничьих взглядов. Пожалуйста, хоть бы нам подняться в квартиру без случайных встреч. Если мы справимся с этим, то справимся и со всем остальным.

Декабрь 2009

   Прошло почти полгода с того дня, как я заявила тебе – дескать, ау, к твоему сведению, мы с тобой вместе, ты и я. Я твоя девушка. Ты мой парень. Все об этом знают, пора и тебе понять, как обстоит дело.

   Я сказала это полушутя, полусерьезно. Мы находились на лужайке за сценой на фестивале в Даларне. Было так поздно, что вокруг уже опустилась тьма. Часов одиннадцать-двенадцать. Мы были не совсем трезвые. Сидели на траве вместе с друзьями, пили дорогое пиво из пластиковых бутылок, и вдруг ты поднялся, попросил внимания и заявил, что хочешь кое-что сообщить. «Мы вместе, я и Карро», – с важным видом провозгласил ты. Наши друзья вопросительно посмотрели сперва на тебя, потом на меня, потом снова на тебя. Кто-то засмеялся. Кто-то сказал «да» – со знаком вопроса в конце. Да? Расскажи нам то, чего мы не знаем. Ты произнес это снова, словно пробуя слова на вкус – казалось, тебе понравилось их произносить. Ты снова уселся. Поцеловал меня. Назвал своей девушкой. Помолчал, словно что-то обдумывая. И добавил: «Но я всегда буду праздновать Рождество у своих родителей. Просто чтобы ты знала. Чтобы не делать из этого проблему. Я никогда больше не захочу нигде находиться на Рождество. Вот и все».


   И вот настал сочельник, и вчера ты, веселый и довольный, уехал к своим родителям. Я расспросила тебя о том, как у вас принято праздновать, – похоже, ваши традиции мало отличаются от того, что принято в других семьях. Разве что за исключением подарков – вы отказались от них с тех пор, как ты, твои братья и сестра выросли. В остальном же все узнаваемо. Вечером накануне сочельника ты печешь шафрановые булочки. Твоя мама наряжает елку, которую твой отец украл, или получил в подарок, или купил – не уверена по поводу деталей – в лесах вокруг вашего дома. Вы запекаете ветчину и поздно вечером пробуете эту ветчину, копченую баранину и пьете рождественское пиво. Ты ложишься спать на диване в гостиной, скорее всего, в окружении кошек. Твой папа засыпает первым. Твоя мама ложится последней – как всегда, она бодрствует часов до трех ночи. Утром сочельника вы едите блины с размороженной малиной нового урожая. В первой половине дня к вам присоединяется твой младший брат. Потом я точно не знаю, что именно происходит – вероятно, вы готовите еду и снова едите. Долго не ложитесь, разговариваете и играете в настольные игры. Потом наступает первый день Рождества. Все то же самое, но приезжает твой старший брат с семьей, друзья твоих родителей и твоя тетушка. На второй день Рождества ты возвращаешься домой. Примерно так, насколько я поняла, все это происходит. И еще я поняла, что Рождество, при всей его банальности, для тебя очень важный праздник.

   Сама я уже давно разлюбила Рождество. С тех пор, как мои родители развелись – еще в восьмидесятые годы – и мой папа умер от рака – еще в девяностые, – меня не покидает ощущение, что осталось множество каких-то половинчатых семей, и мне за несколько дней предстоит пройти бесконечную игру по станциям. Один день с мамой и младшим братом. Один день с мамиными родственниками. Еще день с мачехой, младшей сестрой, сводной сестрой и всеми ее детьми. Еще день с папиной родней. И теперь, начиная с этого года, еще один день с твоей семьей. Отдохнуть не удается. Но я не хочу казаться неблагодарной, поэтому изо всех сил пытаюсь демонстрировать радость и энтузиазм. Твой отец встречает меня у автобуса, когда я еду к вам в первый день Рождества. Он в отличном настроении – и в его случае я склонна думать, что радость искренняя.

   Вечером мы играем в «Монополию», и ты выигрываешь; уничтожаешь меня медленно и с таким огромным наслаждением, что в какой-то момент я начинаю шипеть: «Да заткнись ты уже» – и твоя мама это слышит. Я уже знаю, что ты ужасен, когда выигрываешь – не можешь удержаться, чтобы не воткнуть нож в бок противнику и не повернуть на несколько оборотов. Сама я ненавижу проигрывать и к тому же ненавижу «Монополию» – проигрывать в нее особенно унизительно. Проходит несколько часов, прежде чем ты проиграешь. Когда я прошу тебя заткнуться, так что твоя мама слышит, ты начинаешь хохотать и берешь мою руку через стол, за которым мы сидим. Я так зла, что отталкиваю твою руку, но потом, устыдившись твоей мамы, снова хватаю твою ладонь и выжимаю из себя смешок, который должен был получиться милым, но на деле более всего напоминает ведьмины хрипы.

   Когда мы ложимся спать, я уже отошла от своего поражения, а ты перестал поворачивать нож в ране. Шепотом я спрашиваю тебя, не обиделась ли твоя мама, что я так резко зашипела на тебя. Ты отвечаешь, что мне не стоит забивать себе этим голову. По-твоему, ей скорее всего показалось, что это было забавно. И что так тебе и надо. Я решаю больше об этом не думать, в темноте мы говорим друг другу спокойной ночи, я целую тебя в щечку, поцелуй в щечку переходит в поцелуй в губы, а после мы занимаемся сексом, потом засыпаем, а когда просыпаемся, уже настал второй день Рождества, и скоро долгие праздники закончатся. Наконец-то.

Октябрь 2014

   В прихожей стоит запах кофе, и мой брат, мой любимый брат и лучший друг, раскрывает мне свои объятия. На некоторое время я исчезаю в его объятиях, закрываю глаза, плачу, хриплю, заливаюсь соплями, не хочу вылезать. Все же заставляю себя выбраться, и там, позади него, стоит его девушка. А за ней – одна из моих лучших подруг. Все они обнимают меня, разговаривают со мной мягко и негромко, пытаясь не раздражать, желая облегчить ситуацию, но не знают, как это сделать. Мне плохо. Кажется, меня вот-вот вырвет. Брат дает мне в руки чашку кофе. Указывает в сторону кухни, где на столе стоят хлеб, сыр, сладости и булочки. В животе у меня все переворачивается. Я отвожу глаза. Я оглядываю наш дом – с этого момента принадлежащий только нам с Иваном.

   В квартире и вправду сделана генеральная уборка. Полы сияют. Все мелочи убраны, в прихожей никаких следов твоего пребывания – твои куртки, шапки и ботинки убраны подальше небольшой бригадой, работавшей в квартире со вчерашнего дня. Мне говорят, что вещи сложили в коробки, но пока оставили их в кладовке в ожидании моего решения, что я хочу с ними сделать. Я не знаю, чего я хочу. Не могу принять никакого решения по поводу вещей – помимо того, что их необходимо убрать из поля моего зрения. Начинаю формулировать предложение, но не могу его закончить. Типа – я хочу, чтобы они исчезли, но на время. Брат кивает и начинает выносить коробки на чердак еще до того, как я успеваю заглянуть в кладовку.

   Я же хочу заглянуть в спальню, где ты умер.

   Я движусь в том направлении. Дверь приоткрыта, и из комнаты в прихожую льется свет – солнце сияет прямо над балконом. Мне хочется зайти в комнату, но я не решаюсь. Я хочу не бояться там находиться, думаю о том, что должна вернуть ее себе. Образ твоего тела в постели, твоей лодыжки, торчащей из-под одеяла, настойчиво стучится в сетчатку. Мое сердце стучит в такт. Я захожу внутрь. Сутки назад ты все еще лежал здесь. Сейчас здесь без тебя невыносимо пусто.

   Комната совершенно преобразилась. Вся обстановка изменилась. Половина от двуспальной кровати стоит теперь у другой стены, а там, где она стояла раньше, теперь красуется кресло с торшером. Возле стула лежит новый ковер, а с подлокотника свисает новый плед. На окнах новые шторы. Комната та же, что и вчера, – и уже совсем другая. Я тронута до глубины души при мысли, как самоотверженно они потрудились, как они любят меня и не знают, что еще придумать, чтобы сделать мою жизнь хоть мало-мальски выносимой. Я плачу, потому что я так благодарна им. И потому, что ты только что умер в этой самой комнате.

   Я думаю, что должна спать здесь – прямо сегодня ночью. С сегодняшнего дня в этой комнате живем мы с Иваном, и это надо как-то осуществить. Должно получиться.

Июль 2010

   Мы встречаемся уже больше года. Я успела сменить работу, оставила музыкальный бизнес и перешла в издательство. Теперь мне редко приходится работать по вечерам и в выходные. Мы с тобой общаемся почти каждый день. Как я и хочу. И, как я надеюсь, ты тоже хочешь.

   После трех месяцев ты согласился называть себя моим парнем и меня своей девушкой. Хотя ты произносишь это не так уж часто. Терпеть не можешь ярлыки. И упорно по-прежнему говоришь, что я тебе нравлюсь, когда хочешь выразить свою нежность, но к этому я уже привыкла. Я решила, что это значит то самое, что мне хочется услышать. Просто у тебя более суровый язык, чем у большинства людей.

   Во всяком случае, я теперь твоя девушка, а ты мой парень. Мы часто куда-нибудь ходим вместе – в бары и рестораны, в клубы и на концерты. Я выучила, что ты заказываешь в ресторанах – кусок мяса с жареной картошкой или фрикадельки с картофельным пюре и брусничным вареньем, – и знаю, какую музыку ты включаешь дома, когда хочешь поднять самому себе настроение. Знаю, что тебя мучают кошмары, если ты спишь под слишком теплым одеялом, и выучила номера автобусов, которые идут к дому твоих родителей. Знаю, как тебя рассмешить, выучила, какие фильмы ты любишь, чем предпочитаешь заниматься в выходные и какие комиксы нам обоим нравятся. Я знаю, что мы редко можем прийти к согласию, был ли фильм, который мы смотрели в кино, хорошим или плохим, и знаю, что когда ты говоришь, что не возражаешь, если я иду куда-то сама или с подругами, то и вправду не обижаешься. Я знаю, чем ты пахнешь, когда ты только что проснулся, а ты научился держаться в стороне, когда у меня ПМС. Теперь мы почти все делаем сообща, и наша жизнь течет спокойно и просто. Меня поражает, как легко может быть с другим человеком, и рада, что пробилась сквозь твои барьеры, когда ты сомневался вначале. Похоже, ты тоже этому рад, но ты не говоришь об этом вслух. Кое о чем мне приходится догадываться самой, но в этом я преуспела. Не все надо произносить вслух.


   Когда наступает лето, мы ездим с одного музыкального фестиваля на другой. Это наше второе совместное лето. Мы часто видимся с друзьями. Чаще с моими, чем с твоими. У меня их больше, и мы общаемся чаще, чем ты с твоими. И ты не дуешься. Тебе почти все нравится. Ты не против потусоваться. Когда мы куда-нибудь идем, нам весело. Мы смеемся над одними и теми же шутками. И еще лучше: ты смеешься над моими. Когда я шучу, ты можешь расхохотаться, щедро и непринужденно, и я обожаю тебя за это. Тебя не смущает, когда я много говорю. Ты никогда не проявляешь ревности или собственничества. Мои бывшие тебя не смущают. Ты любишь смотреть на меня, когда я танцую – сам ты никогда не танцуешь, но тебе нравится быть рядом со мной, и ты всегда кладешь руку мне на бедро, когда мы идем или стоим рядом. Я по уши влюблена в тебя. Обожаю каждый миллиметр твоего почти двухметрового долговязого тела. Для меня ты прекрасен в любом ракурсе, в любое время суток.

   Несколько раз мы ссорились, потому что мне казалось, что ты быстро напиваешься, когда пьешь. По иронии судьбы, это обычно происходит, когда я сама выпила, что несколько снижает авторитетность моих высказываний. Похоже, по мере того, как я опорожняю бокал за бокалом, меня тянет все строже следить за тобой. Я ревную и нервничаю. Мне кажется, что ты слишком задушевно беседуешь с другими женщинами. Отмечаю, что у тебя начинает заплетаться язык, все более явно намекаю, что тебе пора отдохнуть и сделать перерыв. Ты со своей стороны считаешь, что я занудствую, слишком тебя контролирую и не умею расслабляться по-настоящему. Говоришь, что тебе не нравится, какими глазами я на тебя смотрю, когда ты заказываешь себе пиво в баре. Или выпиваешь его слишком быстро. Я пытаюсь сдержаться, но это трудно. Слишком рано я научилась считать, сколько пьет другой – все происходит само собой. Поначалу я считаю, потом бросаю многозначительные взгляды, потом начинаю попрекать. В конце концов мы ссоримся. Не раз и не два за это лето мы уходили с вечеринки, поскольку назревала ссора. Большой проблемы в этом нет, но намечается некий стереотип. Я хорошо его знаю по своим предыдущим отношениям и отлично отдаю себе отчет в том, что главные проблемы у меня самой, но это почему-то не помогает. Не могу заставить себя перестать все время быть начеку, если уж я начала. А я, увы, начала.

   Протрезвев, мы стараемся разрешить конфликт. Я пытаюсь разъяснить, что это – наследие из моего детства, что мне трудно выключить счетчик и не комментировать. Трудно выносить то, как ты к концу вечера меняешься до неузнаваемости. Ты отвечаешь, что все прекрасно понимаешь, что тебе тоже не нравится напиваться, все нормально, но осторожно добавляешь, что все, у кого в крови играет алкоголь, становятся неузнаваемы. В том числе и я. Оно, конечно, так, но все же – говорю я. Я все понимаю – отвечаешь ты. И после этого у нас снова мир. Нет желания копаться в деталях – в воскресенье мы заказываем себе пиццу. Неделя проходит в полной гармонии. А потом вновь наступает выходной, мы снова куда-то идем, ты снова напиваешься, я снова слежу за тобой, снова бросаю многозначительные взгляды, и тебе все меньше удовольствия от того, что я рядом. Все по новой.


   Сегодня мы были на концерте на Стокгольмском стадионе. Мы танцевали в толпе зрителей, шумели и горлопанили и в конце концов оказались на веранде ресторана, где встретили друзей. Тост следует за тостом. Тут ты поворачиваешься ко мне и говоришь почти с торжественностью в голосе: «Знаешь, я влюблен в тебя». Эти слова ты произносишь с радостью. С гордостью. Словно даришь мне подарок.

   От твоих слов я совершенно теряюсь и не знаю, что ответить. В глубине души надеюсь, что друзья не слышали, что ты только что сказал. Ибо совершенно очевидно, что ты сказал мне это впервые. Не могу подобрать нужных слов. «Как мило, спасибо», – произношу я наконец. Быстро целую тебя в губы и снова произношу: «Как мило, очень мило». Не могу сказать, что мои слова искренни, но не хочу портить тебе этот момент, поэтому изображаю восторг и благодарность за твой вербальный подарок. Мы встречаемся уже пятнадцать месяцев. Почти каждый день. Столько же времени я влюблена в тебя. Безоглядно влюблена, открыто влюблена, официально влюблена. Между тем ты влюбился в меня сегодня вечером. Мне хотелось бы не воспринимать это как насмешку, но именно так я это и воспринимаю. Насмешка или доказательство моей несостоятельности – уж не знаю, что именно.

   «Что-то не так, у нас слишком разный темп», – думаю я, когда мы сидим в такси по дороге к тебе домой. Ты только что впервые сказал, что влюблен в меня, и у меня впервые возникла эта мысль о темпе. Когда мы приезжаем домой, ты хочешь заняться со мной сексом, но я говорю, что слишком устала, поворачиваюсь к тебе спиной и делаю вид, что сплю. Ты обнимаешь меня, твое тело идеально прилегает к моему в позе ложки, и вскоре твое дыхание становится ровным.

Октябрь 2014

   Заснуть я не могу. Мое тело не понимает, как расслабиться. После вечера, который вопреки всему получился довольно уютным – относительно небольшой компанией друзей и родственников мы вместе готовили, накрывали на стол и убирали после ужина – я в конце концов осталась одна, и теперь меня трясет, как от холода, хотя на мне два одеяла. В комнате темно. Иван очень чувствителен к свету и звукам, и я стараюсь лежать неподвижно, чтобы не разбудить его. Порой хватает шороха одеяла, чтобы разбудить его. Он только что заснул снова – на этот раз после длительного бодрствования с кормлением и сменой подгузника. Стихло в соседней комнате, где спят моя мачеха и младшая сестра. Мой брат с невесткой уехали домой около десяти вечера. Обещали приехать завтра сразу после завтрака. Завтра вечером мачеху сменит моя мама. О дальнейших планах мне неизвестно.

   Уже повалили цветы. Сегодня прислали штук десять букетов. Я не считала, но они стоят по всей квартире. У меня для них не хватает ваз, я использую графины, а скоро придется достать и ведро. Твои коллеги прислали цветы. Твои друзья прислали цветы. Мои друзья прислали цветы. Коллеги, бывшие коллеги, близкие друзья и дальние знакомые. Когда на телефоне высвечивается незнакомый номер, я уже знаю, что это посыльный с цветами, пытающийся проникнуть в подъезд, потому что домофон иногда зависает. Я не в состоянии отвечать, это делает кто-то другой, и через несколько минут появляется очередной букет. Многие из них приносят из цветочного магазинчика, расположенного всего в нескольких сотнях метров от нас, но некоторые присланы из других сетевых магазинов в пригородах и в центре. Ко всем букетам приложены карточки с нежными приветами различной длины. Мой брат запихивает их в папку. Моя подруга составляет схему дежурств, когда родные и друзья будут со мной в ближайшие недели. Пару часов назад я чувствовала себя растроганной и спокойной, исполненной почти что оптимизма. «Мне не придется проходить через все это одной», – думала я. Я не одна. Чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня родственников – и у нас она есть. Если нас в этой деревне так много, то мы как-нибудь выберемся.

   Но потом наступила ночь. Стало тихо. И вот я лежу в постели, и от оптимизма не осталось и следа. Меня трясет, Иван спит, и я не знаю, что мне делать с самой собой. Не понимаю, что во мне происходит. Не знаю, как дождаться утра. Разбудить кого-нибудь? Выплакаться в чьих-то объятиях? Не знаю. Я не хочу рыдать в чьих-то объятиях, я хочу спать. Я хочу, чтобы Иван поспал. Не знаю, что я скажу, если пойду кого-нибудь будить. Я лежу неподвижно. Чувствую, как сдавливает грудь, как трясутся руки, как трепещет сердце, и думаю: вот так, вот так и ощущается тоска. Теперь я знаю, каково это.

Октябрь 2010

   В один прекрасный день мне надоело жить на два адреса, я позвонила маклеру, и после этого события начали разворачиваться стремительно. Примерно месяц спустя моя квартира продана, бумаги подписаны, и однажды вечером небольшой грузовичок доставляет к тебе домой мои вещи. Собиралась я в соответствии с тем несентиментальным отношением к вещам, которое выработала в себе за последние годы. Перетрясла. Отрезала. За исключением нескольких дневников и фотоальбомов, я выбросила, сдала в переработку и передала в Красный Крест почти все. Ты освободил мне место в шкафу в твоей по-прежнему пустой квартире у заставы Хунштуль. Переезд к тебе кажется на редкость обыденным, как практическое решение, промежуточная посадка перед настоящим переездом, который мы позднее осуществим вместе. Скоро. Когда ты будешь готов. В последние месяцы тебе приходилось много работать. У тебя нет сил думать о будущем. Пока мы поступаем вот так.

   Сегодня вечером, когда мы ляжем спать, нам не надо будет думать, где мы оставили еду, закупленную во время последнего визита в супермаркет, или где находится твоя жидкость для линз. Нам больше не надо спорить, у кого из нас мы будем ночевать, больше нет нужды использовать цифры и статистику в качестве оснований для аргументации, кто из нас в большей степени заслужил право ночевать у себя дома. С сегодняшнего дня мы будем проживать по одному адресу. Мы сказали, что вскоре, хотя и не прямо сейчас, мы найдем нечто, объединяющее нас. До тех пор я буду жить у тебя. Так проще всего. На детали я внимания не обращаю.


   Сегодня ты плох. Я тоже с похмелья. Вчера мы отмечали тридцатилетие одного друга, и празднование продолжалось почти до утра. Смутные воспоминания свидетельствуют о том, что по дороге домой мы поссорились, стояли и ругались возле магазинчика «Севен Элевен» на углу моей улицы, но когда проснулись сегодня утром, то уже не могли вспомнить, что не поделили, и решили оставить эту тему. Мы пытаемся сосредоточиться на переезде, но дела идут вяло. Мы ослабели. Нам нужно поесть, прежде чем носить коробки. Мы идем в кафе и заказываем себе бранч. Разговор идет туго, мысль о переезде никого не вдохновляет.

   Во время еды мы обсуждаем вчерашний юбилей, перемывая кости нашим общим друзьям. Кто напился больше всех, кто целовался в углу, кто вообще не пришел, кто только что расстался со своей половинкой и бросал кое на кого жадные взгляды. Тебя раздражает, что у моих друзей те же политические убеждения и что они реагируют агрессивно, когда им возражают, не умеют поддержать уважительной дискуссии. Ты считаешь, что в моем кругу царит консенсус, и говоришь, что консенсус опасен. У меня нет сил в очередной раз это обсуждать. Стараюсь сменить тему – настолько плавно, насколько это возможно в моем похмельном состоянии. Ты помогаешь мне в этом. Смеешься, когда я передаю диалог со вчерашнего праздника. Терпеливо и внешне заинтересованно ты слушаешь, как я долго обсасываю сцену, которая на самом деле не стоит и выеденного яйца. Я преувеличиваю и заостряю, чтобы тебя позабавить. Ты смеешься и не ставишь под сомнение степень правдивости моей истории. Ты добр ко мне, и я люблю тебя за это. Сегодня вечером мы начнем совместную жизнь – не по-настоящему, но и не понарошку. Нам это отлично подходит. Во всяком случае, я убеждаю себя в этом.

Октябрь 2014

   Мои предчувствия меня не обманули: шествие посыльных с букетами только началось. Часов в десять утра снова начались звонки. Сломанный домофон вызвал бесконечное количество пробежек вниз с шестого этажа, чтобы впустить посыльных. И вновь на меня посыпались цветы и открытки. Вчера мне так и не удалось заснуть, и я встречаю новый день в ужасающем состоянии.

   Всю ночь я посвятила тому, что обдумывала момент твоей смерти. Рассматривала со всех сторон, как это могло произойти, как все это выглядело, как получилось, что я не проснулась, что кошка не отреагировала и не разбудила нас, спящих в соседней комнате. «Должно быть, все произошло очень тихо», – подумала я. Но ты лежал в такой странной позе. Словно скрючившись, подавшись вперед, уткнувшись лицом в подушку. Почему ты так сделал? Ты ощущал спазмы? Тебе было больно?

   Мне очень хочется прийти к выводу, что все произошло быстро, очень тихо, что не было того момента, когда ты осознал – все, я умираю. Мысль о том, что ты умер в одиночестве, так невыносима, что я убеждаю себя – ты спал, когда это произошло, все это прошло мимо твоего сознания. Мне так хотелось бы, чтобы я была рядом, чтобы ты мог держать меня за руку. Желаю, чтобы я была рядом. С другой стороны: меня пугает мысль о том, что я могла лежать рядом, когда все это произошло. Как бы я отреагировала, будь я там? Попыталась бы я спасти тебя – и у меня бы это не получилось? Смогла бы я делать тебе искусственное дыхание, пока Иван плакал бы рядом? Выдержала бы я? А что, если бы не выдержала? Как бы я смогла потом жить дальше после такого?

   В долгие часы второй ночи для меня было важно, что ты так и не узнал, что умираешь. Мне хотелось бы, чтобы можно было что-то сделать, заплатить кому-нибудь, чтобы он заверил меня в этом. Мне казалось – убедись я, что ты так ни о чем и не узнал, и все это станет менее невыносимым. Тогда, может быть, я смогу все это пережить. Тогда тебе не пришлось лежать и умирать в одиночестве. Я ломала голову, покажет ли это вскрытие. Ломала голову, получим ли мы заключение вскрытия. Кажется, врач сказал, что на это могут уйти месяцы. Как это – месяцы?

   Вторая ночь медленно продвигалась вперед. Часы проходили, мысли вертелись в голове, потом подступил рассвет, и тоска немного отступила. Скоро новый день, новый свет, новые люди рядом, мне помогут с Иваном, помогут держаться в вертикальном положении. Просто день. Надо жить сегодняшним днем. Плюс все остальное, что говорят в таких случаях.

Июль 2011

   Мы живем вместе уже полгода, по-прежнему обитая в твоей квартире со скудной меблировкой и крошечной кухонькой, и временами мне кажется, что я умру от жары. Превращусь в лужу пота и утеку. На Стокгольм обрушилась жара. Яркое солнце и удушающий зной днем, душные ночи и липкие тела. Анонсы вечерних газет только и делают, что возвещают – кричат огромными буквами – о шокирующей жаре и температурных рекордах. В социальных сетях – сплошные фотографии из отпуска. Люди купаются, читают книги, дети плещутся на мелководье – оранжевые надувные рукава на пухленьких ручках, взрослые ноги торчат из шезлонгов и гамаков. Все хвалятся, какие книги читают, а бокалы с вином запотевают от контраста между жарой и прохладой. Такое выпало лето. Ничего особенного. Помимо того, что мне все это уже поперек горла.

   Этим летом мы никуда не уехали. Наши расплывчатые отпускные планы ушли в песок, и вот мы сидим и потеем среди рекордной жары. Я ненавижу все это, мне бы хоть тучку, немного тени, хоть небольшой фронт холодного воздуха, но его все нет и нет. Дни по-прежнему жаркие. Ночи тоже. Не имея власти над погодой, я сливаю всю свою фрустрацию и раздражение на тебя и твою квартиру.

   «Как квартира может быть такой душной, это же просто невозможно!» – жалуюсь я по вечерам. Ты вздыхаешь, встаешь из-за своего письменного стола, где сидел за компьютером, пытаясь работать. Ты стараешься помочь мне спастись от жары – в первую очередь потому, что у тебя нет сил снова выслушивать очередной куплет моей жалобной песни. Она звучит, не переставая, уже несколько недель. Ты открываешь нараспашку все окна, и тут же в комнату врывается шум с улицы. Такое ощущение, что мы сидим посреди оживленного перекрестка. Я морщусь, но не решаюсь больше жаловаться. Ты подкладываешь под дверь толстую книгу, выходишь, я слышу, как ты открываешь балкон на лестнице, пытаясь устроить сквозняк. Снова заходишь в квартиру, видишь мои нахмуренные брови и ту жалость к себе, о которой они свидетельствуют. Смотришь на меня, словно хочешь сказать: что я еще должен сделать? Больше я ничего не могу. Возьми себя в руки, хватит уже.

   Я замолчала, но в душе не перестала ныть. Прохладнее не стало. Эта квартира нам не подходит. И она такая безобразная. Такие безобразные обои. И кухня такая маленькая, что в ней невозможно готовить. В приступе жалости к себе я упускаю из виду тот факт, что никогда не готовлю – ни в какой кухне, какого бы она ни была размера, но эта кухня все равно плохая. Нам надо как можно скорее перебираться отсюда. В другое место, где можно дышать по ночам. В квартиру, которая будет твоя и моя. А не твоя, куда я въехала. Ведь так мы решили с самого начала, почему же этого не происходит, почему мы все еще живем здесь?

   Ответ на этот вопрос я знаю – и ты тоже знаешь. Нам обоим известно, что моя злость по поводу твоей квартиры на самом деле объясняется совсем другим. У нас нет сил обсуждать это каждый день. Иногда проще справиться с ситуацией, пытаясь устроить сквозняк.

   Я жалуюсь потому, что не нахожу себе места, потому что хочу куда-то двигаться – чтобы мы куда-то двигались, переехали, сделали что-нибудь новое, затеяли проект, работали в команде. Ты вздыхаешь потому, что ты не хочешь – ты предпочел бы остаться здесь, где мы сейчас, во всяком случае, еще чуть-чуть, а может, и не чуть-чуть.

   Опять наш темп не совпадает.

   Когда мы время от времени все же поднимаем эту тему, ты начинаешь ерзать на стуле, глаза у тебя бегают, ты стремишься поскорее закончить разговор. Говоришь умоляющим тоном: обязательно, скоро, но не сейчас, сейчас никак. У меня сейчас так много работы. Я не в состоянии думать о переезде. Нам ведь и так хорошо. Я отвечаю: нет, нам не хорошо. Эта квартира нам не принадлежит. И она плоха еще по тысяче причин. Здесь слишком жарко. От этой кровати у меня прострел в спине. На улице за окном дикое движение. Соседи сверху сумасшедшие. Сосед снизу тоже. В кухне невозможно готовить.

   Ты уже знаешь, что я думаю о твоей квартире. Слышал это слишком много раз. Внезапно вспомнив об этом, я прерываюсь на полуслове. Меня мучает совесть. Я стыжусь того, что сказала по поводу места, которое ты десять лет называл своим домом, – места, которое тебе не пришло бы в голову ненавидеть и называть худшей квартирой в городе. Я стыжусь своего бурного темперамента, своей несговорчивости, упорства и эгоизма. Я думаю: так нельзя. Такой я быть не хочу. Ты такого не заслужил. Я должна взять себя в руки. Прямо сейчас. Должна стать милой и доброй. Перестать пилить. Набраться терпения.

   И мы перестаем говорить о квартире, миримся, решаем уже в следующие выходные купить новую кровать, и если не считать того, что меня мучает совесть, несколько дней все идет прекрасно – но потом я больше не могу сдерживаться, и все начинается сначала.

Октябрь 2014

   На третий день я встаю с постели, опять проведя бессонную ночь, и спрашиваю себя, как долго человек может обходиться без сна, чтобы это не стало угрозой здоровью. Вспоминаю, как после родов я пролежала без сна четыре ночи напролет, глядя на Ивана, – преисполненная адреналина и паники. Может быть, сейчас со мной то же самое? Только другой адреналин. И другая разновидность паники.

   На рассвете я приняла решение избавиться от кошки. После очередной ночи, когда она бродила по квартире и мяукала в тишине, зовя тебя, мне стало ясно, что дальше так продолжаться не может. У меня не хватит сил думать о ней, об Иване и самой себе. В этом списке кто-то лишний. И это кошка. Твоя кошка.

   Все начинается с мысли, – следом возникает решение, которое ведет к эсэмэске знакомой, что, в свою очередь, приводит к положительному ответу. Знакомая готова взять на себя заботы о кошке. По крайней мере, сейчас, когда мне особенно тяжело. А может быть, и потом. Она может приехать и забрать кошку прямо сегодня вечером.


   Визиты моих друзей не кончаются. Друзья приходят группками по четыре человека, в соответствии со строгим расписанием, составленным подругой, чьи организаторские способности пришлись как нельзя кстати, и проводят у меня не более сорока пяти минут зараз. Между этими визитами у меня, тоже в соответствии с расписанием, запланированы перерывы, чтобы отдохнуть. Но отдыхать мне не удается. Я могу в любой момент подать сигнал, что надо сделать перерыв в визитах, что у меня нет сил. Тогда подруга отменит следующий визит, они объясняют мне, что в этом нет ничего странного, но пока я решила всех пускать. Группка за группкой, по четыре человека.

   В каком-то смысле этот неиссякаемый поток друзей дает мне облегчение. Мы обнимаемся, плачем, разговариваем, и скоро я уже почти со всеми встречусь в первый раз. Первая встреча – самая трудная. Я пытаюсь визуализировать будущее, в котором я уже не жертва, о которой всем приходится особо заботиться, но не вижу такого в обозримом будущем, так что прерываю мыслительный эксперимент и возвращаюсь к встречам с друзьями.

   Между тем встречи с друзьями, наши разговоры, слова, которые я произношу, и реакция на мои слова выполняют еще и другую важную функцию. Сами того не осознавая, они останавливают меня всякий раз, когда я касаюсь размышлений, которыми не решаюсь поделиться, – что я виновата в твоей смерти. Каждый раз, когда я намекаю, что мы точно не знаем, от чего ты умер – возможно, от разрыва сердца; что невозможно сказать, как долго ты был болен, они прерывают меня. Когда я подхожу к выводу, что я слишком давила на тебя, всегда подгоняла и потому, возможно, стала одной из причин того, что ты умер, они заставляют меня подумать о другом. По крайней мере, на мгновение. «Ты же не могла знать», – говорят они, обнимая меня. «С живыми и обращаются как с живыми», – произносит другой, и эти слова запечатлеваются у меня в мозгу. Я должна их запомнить. Я обращалась с тобой, как с живым, спрашивала, как с живого. Могу ли я тем не менее считать себя виновной в том, что все закончилось именно так? Являюсь ли я, по крайней мере частично, причиной тому, что Иван остался без отца? Не знаю. Но мои друзья даже не желают об этом слышать, и в этот день час протекает за часом.


   Когда наступает вечер, я столько раз пересказывала историю о том, как обнаружила тебя мертвым в нашей с тобой спальне, что начала повторять формулировки. С каждым разом, когда я рассказываю об этом моменте, он кажется все более отдаленным. Словно это выдуманная история, а не точно воспроизведенное воспоминание. Не знаю, вызвано ли это изнеможением или это слова оказывают такой эффект, но под конец мне кажется, что я не воспроизвожу воспоминание, а цитирую рассказ. Передаю слова врача, словно они мои собственные.

   Последние посетители уходят перед ужином, остается только маленькая тесная группа. Скоро мы отправим в архив еще один день. Я надеюсь, что сегодня мне удастся заснуть.

Март 2012

   По выходным мы с тобой ничего особенного не делаем. У нас редко что-то запланировано, и чаще всего мы проводим время неподалеку от того места, где живем, – а живем мы по-прежнему в твоей квартире. Иногда мы отправляемся в дальние прогулки. Иногда мы отправляемся на бранч с друзьями. Иногда выпиваем с друзьями пива или вина. Бывает, друзья приглашают нас к себе. Мы же редко кого-то к себе приглашаем. Тут все дело в кухне. И в квартире. Все это как-то не располагает к званым ужинам.

   По воскресеньям я хожу в школу верховой езды в Эншеде, и случается, что ты сопровождаешь меня в конюшню. Не потому, что тебе это интересно, а потому, что я пристаю к тебе до тех пор, пока ты не согласишься. Ты мерзнешь, сидя на трибуне, пока я катаюсь, и когда я, сидя на лошадиной спине, поднимаю глаза в надежде встретиться с тобой взглядами, ты обычно сидишь, уткнувшись в светящийся дисплей телефона. У тебя горячая пора, ты много работаешь, нередко по вечерам и в выходные. Сама же я провожу вечера за просмотром глупых сериалов по телевидению или болтаю в чате с подругами.


   Ночью на Стокгольм обрушилась метель, и, когда мы просыпаемся, на улице мороз. Я уговорила тебя и подругу поехать со мной в конюшню, чтобы после – просто для развлечения – сходить на показ квартиры в Старом Эншеде и потом перекусить там же в кондитерской. В доме, на который я часто поглядываю, продается квартира, и цена за небольшую трехкомнатную примерно такая же, за которую я продала год назад свою однушку в районе Сёдер. Строго говоря, я не собираюсь покидать Сёдермальм и переезжать в пригород, даже в Старый Эншеде, однако любопытство влечет меня именно к этому дому. Мне хочется посмотреть квартиру, почувствовать, каково это – входить в нее, поразмышлять над тем, почему квартира такого же размера в черте города стоит почти в два раза больше, и увидеть, что скрывается за апельсиново-желтым фасадом. Этот дом с двускатной крышей расположен на оживленной улице Нюнэсвеген и является как бы форпостом коттеджного поселка Старый Эншеде, который начинается прямо за ним. Там между деревянными домами, непохожими один на другой, извиваются кривые улочки, а крошечные тропинки ведут в густые зеленые сады, где сплошные фруктовые деревья, гамаки и деревянные веранды. Возле Парка Маргареты тянутся английские таунхаусы, где я столько раз прогуливалась по воскресеньям после занятий верховой ездой – и удивлялась. Подумать только, что такой район вообще существует! Интересно, каково это – вырасти в таком месте? Похоже, все тут живут в полной гармонии. Несчастья не посещают эти места. Так я думала, не заботясь о том, что это большая наивность. Здесь все соседи дружат друг с другом, приветствуют друг друга через живую изгородь, одалживают друг другу сахар и молоко и выставляют на тротуары картонные коробки, полные яблок, с записочкой: «Пожалуйста, угощайтесь!»

   Едва переступив порог квартиры, я понимаю, что поступила опрометчиво, придя на показ. В ней скрипучие деревянные полы и необычные углы. Длинные коридоры, глубокие оконные ниши и две узенькие двери в туалет и ванную. Только что отремонтированная кухня с проходом в гостиную. Когда я иду по коридору, соединяющему гостиную со спальней, которая расположена отдельно и развернута к маленькому лугу и деревянным домам Старого Эншеде, я чувствую, что должна поселиться здесь. Без вариантов. Я должна спать в этой спальне. Этот вид из окна должен стать моим, сопровождать меня, когда я говорю «спокойной ночи» и когда встаю по утрам. Этот маленький луг должен стать моим. Эта квартира должна стать моей. Она должна стать нашей. Здесь мы начнем все с чистого листа – ты и я.

   Я выхожу в гостиную и застаю тебя и свою подругу у оконной ниши – вы беседуете с маклером по поводу уровня шума с Нюнэсвеген. Моя подруга ставит под сомнение компетентность маклера в том, что касается децибел и допустимого уровня шума, – сама она занимается организацией концертов и мгновенно развенчивает все его аргументы по поводу того, какой уровень шума считается тихим и когда он становится раздражающим. Маклер запинается и обещает ответить на все ее вопросы на следующий день – она протягивает ему свою визитную карточку. Сама же я не свожу глаз с тебя, силясь понять, возникло ли у тебя, как у меня, желание поселиться в этой квартире. Выражение твоего лица ни о чем не говорит. Я решаю не торопиться в данном проекте, не сразу вываливать тебе, к чему я пришла, находясь в спальне. Мне кажется, нам обоим пойдет на пользу, если я буду приближаться к будущему – нашему будущему в этой квартире – осторожными темпами, дам тебе распробовать конфетку, прежде чем перейти в наступление. Одновременно я понимаю, что надо торопиться. Торги скорее всего начнутся прямо завтра.


   Зайдя в старую кондитерскую, расположенную по соседству с апельсиново-желтым домом, который я уже мысленно называю «нашим домом», мы рассматриваем рекламные проспекты, которые нам дал с собой маклер, и веселимся по поводу его явной некомпетентности. Совершенно очевидно, что он лгал, когда утверждал, что есть некий «директор с женой из Гётеборга», готовый купить квартиру «прямо завтра». Его ответы на вопросы моей подруги по поводу шума и децибел оказались откровенно неуклюжими. Похоже, он так хочет поскорее продать квартиру, что вовсе не трудно будет сторговаться и уговорить его сбросить пару сотен тысяч с изначально заявленной суммы.

   Наконец я спрашиваю тебя – самым небрежным тоном, на какой я только способна, – что ты думаешь о квартире. Ты говоришь, что «ну да, она ничего». Я спрашиваю, можешь ли ты представить себе, что живешь там, и ты отвечаешь – «ну да, вроде она неплохая». Я выжидаю, сколько могу, прежде чем раскрыть свои чувства по поводу этой квартиры, но когда я все это говорю, ты замолкаешь. Я говорю, что могу полностью купить ее за свои деньги, что я хочу эту квартиру, что она, по моему мнению, идеально для нас подходит, и если у тебя нет каких-либо особо веских аргументов против того, чтобы ее покупать, то я попробую купить ее прямо завтра.

   Ты сидишь, уставившись в чашку. Я почти уверена, что ты не в восторге от развития событий. Однако я на сто процентов уверена, что эта квартира принесет в нашу жизнь столько позитивных изменений, что игра стоит свеч – всего того, что ты сейчас воспринимаешь как негатив и дополнительный стресс. Я буквально вижу, как мы гуляем по вечерам по извилистым улочкам среди деревянных домов. Вижу, как мы покупаем маленькую машину и ездим в выходные в небольшие путешествия. Вижу, как мы вместе готовим еду в этой открытой, большой кухне и приглашаем друзей, угощая их супом и свежеиспеченным хлебом. Вижу, как ты оборудуешь себе кабинет в третьей комнате, где сможешь спокойно работать. Я вижу, как наше будущее из тесного, потного и лососево-розового превращается в красивую, почти волшебную сказку. И все это произойдет в Старом Эншеде. Просто ты еще пока этого не понял.

   На следующий день я звоню в свой банк, потом недотепе-маклеру; говорю, что могу предложить ему на двести тысяч меньше стартовой цены, если он подпишет со мной контракт прямо сегодня вечером. Он отвечает, что должен переговорить с продавцом, перезванивает пять минут спустя с позитивным ответом, и я еду на встречу сразу после работы. Подписываю бумаги, еще раз обхожу квартиру, констатирую, что на душе хорошо, – и дело сделано. Теперь я стала владелицей квартиры нашей мечты, и мы можем переехать в любой момент, ибо она уже была отремонтирована и пуста, когда мы ее покупали. Вернее, когда я ее покупала, если уж быть совсем точным.

   Но я думаю, что вскоре ты захочешь поучаствовать, предложишь вложить половину суммы, чтобы мы владели ею вместе. Думаю, что это вопрос времени – скоро ты почувствуешь то же самое, что и я. Все устроится. А сейчас есть более важные дела. Начать собираться, взять в аренду прицеп, одолжить машину. Спросить друзей, могут ли они помочь. Заключить договор на электричество и подключить интернет. Посмотреть на сайте подержанные машины. Если заглянуть глубоко внутрь себя, то меня грызет неприятное чувство, что я прыгнула через пропасть, не подождав тебя, однако сейчас у меня нет на это времени. Нас ждет переезд, который нужно осуществить, новая жизнь, которую надо прожить.

Октябрь 2014

   Снова ночь. Я по-прежнему считаю минуты и часы с того момента, как ты умер. Врач сказал «на рассвете», и я решила для себя, что это примерно в пять утра. Через три часа будет трое суток. Через три часа и четверо суток можно будет сказать, что прошла неделя. Я хочу, чтобы прошла неделя. Хочу, чтобы прошло полгода. Хочу, чтобы прошел год. Отчаянно тоскую по тому состоянию, когда в один прекрасный день все это будет казаться не таким ярким и свежим. Когда я додумаюсь, каким образом двигаться вперед, где найти силы заниматься Иваном, когда у меня возникнет ощущение нормальной жизни, а не ужасно дурацкой и печальной шутки.

   С тех пор, как ты умер, я не спала ни часа. Иван, которого не обошли хаотичные события последних дней, спит только в присутствии наличия моего тела рядом с собой. Возможно, таким образом он пытается компенсировать внезапное отсутствие меня и тебя рядом с собой днем. Я где-то рядом, неподалеку от него, но на самом деле далеко. Моя мачеха кормит его и меняет подгузники. Я держу его на руках, кормлю грудью, пытаюсь играть с ним, а когда выхожу с подругами сделать круг по кварталу, беру его с собой в слинге. Я запахиваю пальто, укрывая нас обоих. Он гулит и смеется. Но мне приходится часто делать перерывы. Тут снова подключается моя мачеха. А ночью мы с ним остаемся вдвоем. И он практически все время висит на моей груди. Если я пытаюсь незаметно улизнуть, он просыпается и плачет. Снова засыпает лишь тогда, когда мой сосок снова оказывается между его губ. Сама я не сплю совсем. Уже настала среда – или четверг, смотря как считать.

   Как вчера ночью, как и позавчера, мысли без конца вертятся в голове. В отличие от первой ночи я захожу в своих рассуждениях гораздо дальше. Я не так часто пробуксовываю, не леденею, как в первую ночь. Но мне так и не удается додумать до логического конца. Мысли бегут параллельно и одновременно, перескакивая друг через друга, бессистемно и хаотично. Многие – с восклицательным знаком. Ты умер! Ты умер! Не могу поверить, что ты умер! Просто так взял и умер! Внезапно оказалось, что ты мертв! Мертв!

   Подозреваю, что в крови гуляет адреналин. Частое сердцебиение сменяется дурнотой и ноющей болью в верхней части груди. Тяжело глубоко вздохнуть. Тело, которое, похоже, дает мне команду бежать, раз за разом сталкивается с мозгом, который не знает, куда податься. Я не знаю, куда бежать. Не могу до конца осознать ситуацию. Так что остаюсь еще на некоторое время в темноте рядом с Иваном. Переполненная восклицательными знаками.


   На третью ночь подступают мысли об Иване. О его будущем. О моем будущем. О нашем будущем. Где мы будем жить? Как я смогу выйти на полную ставку, будучи одна с маленьким ребенком? Могу ли я позволить себе работать на неполную ставку? Может быть, переехать в квартиру поменьше? Может быть, завести няню? Может быть, денег на это хватит, если отказаться от всего остального, на что я тратила деньги раньше? Может быть, мне стоит переехать в Упсалу, поближе к мачехе и маме? Что тогда – ездить каждый день на работу в Стокгольм или уволиться? Смогу ли я завести себе новых друзей, если перееду туда? Или лучше остаться поближе к друзьям, но подальше от тех немногих родных, которые у меня есть? Какое детство ждет Ивана? Как сделать его счастливым со столь убогими предпосылками? Как мне поскорее восстановиться, чтобы все его детство не было окрашено гореванием и непереработанными травматическими переживаниями? Я мысленно представляю себе возможные сценарии, пытаюсь в них сориентироваться.

   И еще я составляю списки. Списки того, когда мы что-то говорили или делали в последний раз. Вспоминаю нашу последнюю ссору. Последний отпуск. Последнюю поездку на машине. Наш последний ужин. Думаю о наших последних эсэмэсках и почему ты так и не ответил мне. От того, что я осталась последней в нашей переписке, мне почему-то больно, хотя я и не могу объяснить себе, почему. Я еще не удалила нашу переписку, но скоро это сделаю. Уже чувствую, что так надо. Но пока она хранится в телефоне, и в конце я остаюсь одна – ты не отвечаешь.

   Я думаю о наших последних словах в тот вечер, когда ты умер. Не помню, чтобы мы поцеловались, желая друг другу спокойной ночи. Это преследует меня. Когда мы целовались в последний раз? Почему я не помню? Почему воспринимала это как данность? Я пытаюсь понять, о чем были твои последние мысли, прежде чем ты заснул, и чувствовал ли ты себя несчастным. И снова я задаюсь вопросом, проснулся ли ты, прежде чем умереть. Было ли тебе больно.

   В темноте мой взгляд все время обращается туда, где раньше стояли кровати. Где торчала твоя лодыжка. Где твое лицо уткнулось в подушку. К твоему полуоткрытому глазу. Я начинаю сомневаться, что это хорошая затея – лежать здесь, в этой самой спальне, когда у нас есть еще одна. У нас же есть комната Ивана. Я могла бы перебраться туда. Но это ощущается как поражение. Дать себя сломить. Словно не взять назад комнату, и тем самым жизнь. Я решаю, что приму решение завтра. Еще одну ночь без сна я точно переживу – когда родился Иван, я не спала пятеро суток. Стрелки приближаются к пяти. Скоро будет ровно трое суток. Скоро рассвет.


   Еще одна мысль постоянно напоминает о себе. Презрение к самой себе начинает нашептывать что-то внутри меня. Строгий голос говорит, что я сама во всем виновата. Ты все для этого сделала – и вот лежи теперь со своими страданиями в этой комнате, где все пронизано смертью и чувством вины. Так мне и надо. Я сама во всем виновата. Возможно, мне придется положить остаток жизни на то, чтобы искупить свои грехи. У Ивана никогда больше не будет отца. Раз за разом я переступала через него, и в конце концов он не выдержал. Я довела его. Теперь я останусь со всем этим. У меня нет выбора – только жить дальше со всем этим.

Апрель 2012

   Сегодня вторник, и у тебя очень болит живот. У тебя спазмы, еда не задерживается в желудке. Идти работать ты не можешь, лежишь пластом на диване, никакого аппетита. Без конца бегаешь в туалет. Щеки у тебя побледнели. Уже неделю мы живем в нашей новой квартире, и с тех пор ты плохо себя чувствуешь. Я волнуюсь за твое здоровье. Прошу тебя сходить к врачу и выяснить, что с тобой. Через несколько дней нам предстоит лететь в Токио. А что, если тебе не станет легче? А если это что-нибудь опасное? Поначалу ты хотел подождать, пока зараза выйдет сама, но теперь соглашаешься пойти к врачу. Я выясняю, где наша новая поликлиника и в какое время можно прийти без записи. Посылаю тебя туда сразу после завтрака, который в тебе тоже не задержался. Брожу по квартире, не находя себе места, пока тебя нет.

   Тревога по поводу твоего желудка и состояния твоего здоровья легла пеленой на всю атмосферу дома, я не испытала ни минуты счастья по поводу того, что переезд остался позади. В основном стресс. Выяснилось, что метро до города ходит совсем не так часто, как я думала. Мне пришлось стоять на перроне в пригороде, который я еще не сделала своим, мерзнуть и задаваться вопросом, что я здесь делаю. А тут еще твой желудок. Во время переезда ты, стиснув зубы, таскал на четвертый этаж коробку за коробкой, работая остервенело, молча и эффективно. Когда я купила пиццу и пиво друзьям, которые помогали с переездом, ты не мог ни есть, ни пить. Пошел в спальню и лег. В тот вечер ты больше не выходил к нам – только совершал краткие вылазки в туалет. Мне стало не по себе, я отправила гостей домой. Бесцельно бродила среди коробок, начала распаковывать их одна. С тех пор прошло пять дней.

   Проходит несколько часов, прежде чем от тебя приходит СМС. Поликлиника направила тебя в Южную больницу. Там у тебя взяли анализы и попросили дожидаться результатов в отдельной комнате. В ней ты заснул на кушетке и снова проснулся. Когда пришли результаты анализов, тебе сообщили, что никаких болезнетворных бактерий у тебя не обнаружено. Врач высказал предположение, что у тебя катар желудка, связанный со стрессом. Его предписания: отдых, покой, есть осторожно, беречь желудок, купить лекарства от расстройства, которые продаются без рецепта, и прийти снова, если в течение двух недель ситуация не улучшится.

   Я посылаю тебе эсэмэску с вопросом, в состоянии ли ты ехать в Токио с таким желудком. Ты отвечаешь мгновенно – да, конечно, мы едем, авось до того времени все пройдет. Ты пишешь, что мечтаешь сменить обстановку, в последнее время было много забот, что так здорово будет запрыгнуть вместе со мной в самолет, летящий на другой конец света. Шутишь, что Япония особенно подходит – там же во всех туалетах бидэ. Заканчиваешь сообщение поцелуйчиком и так редко используемыми у нас словами «люблю тебя». Такого ты почти никогда не делаешь.

   Увидев твое сообщение, я чувствую, что у меня словно гора с плеч упала. Я тоже мечтаю поехать с тобой далеко-далеко. Мы едем в Японию! Наше с тобой будущее только что началось! Мы самая красивая пара в мире. Я так тебя люблю. Нет никого прекраснее тебя.

   «Возвращайся домой, я позабочусь о тебе!» – пишу я, достаю большой чемодан и начинаю собираться.

Октябрь 2014

   «Осторожно, двери закрываются». Я слышу, как они закрываются, но мой взгляд прикован к серому полу вагона метро. Затылок Ивана, находящийся в центре моего поля зрения, – поскольку сын сидит в слинге у меня на животе, – все время в движении, малыш с любопытством поворачивает голову на звук. Сама же я смотрю в пол. И на своего ребенка. Мои ладони обхватывают его крошечные ножки в шерстяных носочках, связанных моей мамой. Его ножки дают мне определенный покой, дают занятие моим рукам, активно дрыгаясь и покачиваясь вместе с ним в слинге.

   Я покинула свой квартал впервые с того момента, как вернулась домой после твоей смерти. Моя мама и мой брат едут со мной в метро, направляясь в торговый центр «Фашта Сентрум». Мне кажется, что в полупустом вагоне все смотрят на меня. Скоро мы приедем. Осталось совсем немного. Только проехать Талькруген, Губбэнген и Хёкарэнген. Пол серый. Иван радостно смеется, когда мой брат играет с ним в прятки. Минуты медленно текут вперед. Поезд метро движется как в замедленной съемке.

   Сегодня у меня встреча с психологом, которая помогла мне в первое время с Иваном, когда он кричал (видимо, от колик) каждый вечер в течение шести недель, а я оказалась куда более невротичной мамашей, чем полагала. Психолог – женщина моего возраста, и, на мой взгляд, она замечательная. Она уже так помогла мне. Как я рассчитываю, поможет мне и теперь.

   Одна из моих подруг – та самая, что создала расписание для посетителей у меня на дому, позвонила ей в тот же день, когда ты умер. Посоветовалась с ней, знающей меня и Ивана, и к тому же специалистом по привязанности между маленькими детьми и их родителями, что теперь делать. Они обсудили, какого рода кризисная помощь мне необходима, и пришли к выводу, что проще всего было бы вернуться к ней, хотя мы только что закончили курс психотерапевтических встреч. Она пересмотрела свое расписание, чтобы принять меня сегодня. Моей подруге она объяснила, что важно встретиться как можно быстрее. Сказала, что готова продолжать встречаться со мной, если я этого захочу – начиная с сегодняшнего дня и так долго, как мне это понадобится.

   Моя психолог нравится мне больше всех психологов, с которыми мне довелось иметь дело. Она разговаривает больше, чем остальные. Возражает, когда не согласна со мной, и смеется, когда я шучу. Она помогла мне пережить первое трудное полугодие после рождения Ивана, с моими переживаниями по поводу его плача, невозможности утешить, с моими порывами передать ответственность кому-то другому, кому-то взрослому, кто справится с задачей лучше, чем я. Она показала мне, какой уникальный малыш у меня родился, какая я прекрасная мать или могу ею стать, если только попытаюсь. Я добилась немалых успехов с тех пор, как познакомилась с ней, и полностью полагаюсь на нее. Думаю, если кто-то и может помочь мне разобраться в моих мыслях, то это она.


   Наконец мы добрались до места. У дверей террасы Фашта я передаю коляску с ребенком, который тем временем заснул, своей маме и брату. Они обнимают меня и говорят, что скоро мы снова увидимся, желают мне удачи. Я бормочу нечто нечленораздельное, что задумано как благодарность. Осторожно глажу Ивана по щечке. Его нос покраснел на холоде.

   В последние сутки все чувства у меня были отключены. Лишь в краткие моменты я могла позволить себе поплакать, всегда заранее убедившись, что Иван спит и ничего не увидит и не услышит. На второй день я плакала, когда принимала душ. Пыталась шептать твое имя и говорить «прости». Поначалу это было трудно. Я видела себя со стороны, и то, что я видела, смущало меня и наполняло презрением к себе. Истощенное тело, серое квадратное лицо с огромными кругами под глазами – обнаженная женщина под душем, шепчущая имя человека, которого там нет. Голос надломился, хотя его и так было едва слышно, и казалось, что твое имя эхом отдается в ванной. Это звучало глупо, а не красиво, и я надеялась, что никто из моих дежурных помощников не проходил в тот момент мимо двери.

   Прости, Аксель. Прости, что все так получилось. Прости за то, какой я была в конце нашей истории. Прости, что мы потеряли друг друга. Прости, что потеряла тебя. Прости, что не смогла сделать тебя счастливым. Прости, что ты чувствовал себя недооцененным. Прости, если я заставляла тебя почувствовать себя неполноценным. Прости, что вгоняла тебя в стресс. Прости, что пыталась все всегда решать. Прости, что я капала тебе на мозги. Прости, что ты умер. Прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости.

   Минут пятнадцать я стояла под душем, прося у тебя прощения. Хотя это было бессмысленно – я все равно не получу его и не узнаю, насколько оно мне нужно, – слова имели эффект триггера, и я разрыдалась. Шепот сменился настоящими всхлипываниями, которые произвели на свет настоящие слезы и привели к настоящим рыданиям, впервые с того дня, как ты исчез. Задним числом я не почувствовала ни облегчения, ни очищения, но я подумала, что мне было хорошо выплакаться. Как раз пока у Ивана был тихий час.


   Психолог встречает меня в холле, и мы заходим в ее кабинет. Остановившись напротив меня, она говорит, что не знает, сможет ли пережить наш разговор и не заплакать, и заранее просит у меня за это прощения. Она подходит ко мне, кладет руки мне на плечи, и я чувствую, как ее духи окружают меня, когда она обнимает меня. Успеваю подумать, что она ниже меня ростом, задаться вопросом, может ли психолог в особых случаях обнимать своих пациентов. Еще я успеваю подумать, что догадываюсь, каким шампунем она пользуется, прежде чем, совсем перестав думать, безудержно рыдаю у нее на плече.

   «Это абсурд, просто полный абсурд, что мне делать, как теперь быть, это какой-то абсурд», – всхлипываю я. Психолог тоже плачет и говорит, что да, это абсурд. Так жестоко, и несправедливо, и невероятно.

   Строго говоря, в моем распоряжении всего сорок пять минут, но мы задерживаемся еще на пятнадцать. Я говорю такое, о чем до этого момента даже не подозревала, и она слушает, протягивая мне платок за платком. Как и друзья, она отказывается признавать мою версию, что дело во мне, что я сама, хотя и частично, стала причиной того, что ты умер. «Ты не могла этого знать», – говорит она. «Это все равно бы произошло», – говорит она. Я не отвечаю, но думаю, что и она не может знать. Ей известно не больше моего – так почему же она так уверена, что ответственность за случившееся лежит не на мне? Почему все так в этом уверены? Это не логично. Мы должны, по крайней мере, рассматривать такую возможность, что я убила тебя, что я подгоняла и торопила тебя, пока не настал момент, когда ты больше не мог этого выносить. Психолог на это не соглашается.

   Вместо этого она говорит, что я могу рассчитывать на нее. Я смогу встречаться с ней так часто, как захочу, и она даст мне свой личный номер телефона, куда я смогу позвонить и наговорить на автоответчик сообщение – она перезвонит мне, как только сможет. Она пишет свой номер на визитной карточке, я понимаю, что это необычно: иметь прямой доступ к своему психологу в обход регистратуры. Кроме того, она говорит, что поначалу мы можем встречаться без Ивана, если я того хочу. Это тоже не стандартная ситуация. Как-никак, она детский психолог, специализирующийся на самых маленьких. «Я буду рядом, сколько потребуется», – говорит она, и это заставляет меня снова расплакаться, на этот раз от облегчения. Я понимаю, что нуждаюсь в ней, и ненавижу себя за то, что это так. Мне хотелось бы не нуждаться в посторонних людях. Я должна справляться сама. Я должна научиться жить сама. В конечном итоге я должна научиться быть одна.

   В конце нашей встречи на меня вдруг накатывает желание взять реванш. Я решаю стать самым героическим человеком, когда-либо пережившим потерю. Я по-настоящему блесну. Переверну в себе все до последнего камня, чтобы убедиться, что там ничего не скрывается, выберусь из своего горя быстро и эффективно, вернусь к нормальной жизни. Я должна это сделать. Мне придется это сделать. Не ради себя – ради Ивана. Это последнее, что я могу подарить тебе, когда все потеряно, когда я почти все погубила. Во мне пробуждается соревновательный дух, и я не в состоянии думать, почему это происходит. Внезапно я ощущаю огромную усталость. Наверное, от того, что я поплакала. Или потому, что я не спала четверо суток. Час прошел, и психолог вынуждена попросить меня уйти. Она записывает меня на новую встречу через неделю. На прощание мы не обнимаемся.


   Увидев свою маму, брата и Ивана у тех же дверей, где мы расстались час назад, я не могу не думать о том, что психолог несколько раз в течение нашей встречи повторяла, что я все еще нахожусь в состоянии шока. Задним числом я оскорблена ее словами, чувствую себя неудачницей, тупой и медлительной, которая не работает над своим горем так быстро, как я собиралась. Я не хочу находиться в шоке, я хочу перейти на новую стадию. Как бы она там ни называлась.

   Я решаю прочесть о стадиях горевания и при следующей встрече уже находиться на следующей. Или на третьей. Осталось только выяснить, какие они.

   По дороге домой я заявляю маме и брату, что завтра мы снова совершим небольшую поездку. Съездим в торговый центр Сикла, чтобы сходить в библиотеку. Я возьму все книги о переживании горя, которые только есть. Я прочту их, научусь всему, чему можно научиться, и выберусь из этого кризиса. По-другому нельзя. А с чувством вины я разберусь потом.

   Я замечаю, как моя мама и брат переглядываются, когда им кажется, что я не вижу. Брат кивает маме, и они, похоже, решают ничего не говорить. И тем самым решение принято – завтра мы снова едем. Во второй раз с тех пор, как ты умер.

Июль 2012

   Это наше первое лето в Эншеде, и по сравнению с прошлым оно чудесное. В этом году наша жизнь окрашена тихим умиротворением. Мы редко ссоримся. Часто смеемся. Снова регулярно занимаемся сексом. Реагируем на нашу непохожесть желанием находить компромиссы, а не обидой, плохо скрываемой злостью и взаимными упреками. Мне трудно сказать точно, что именно изменилось, однако подозреваю, что наш совместный переезд сыграл определенную роль. Как с практической стороны, так и с эмоциональной.

   В этом году мы живем в квартире, где можно устроить сквозняк, где в спальне прохладно даже в тропическую жару. В этом году у нас есть свое парковочное место позади дома и маленькая машина, на которой мы совершаем одну вылазку за другой. В этом году у нас нашлись силы строить планы на лето, так что в результате мы покатались на яхте, навестили друзей на их дачах и посетили несколько пляжей на окраинах Стокгольма, куда можно добраться, не растеряв по дороге хорошее настроение, только на машине. У тебя весна прошла хорошо, ты заработал много денег. У меня есть отпускные. Мы можем не экономить. Позволяем себе ужинать в ресторанах, ночевать в гостиницах в соседних городах, время от времени оказываемся дома, смотрим кино, читаем книги, переводим дух. Ты начал бегать по вечерам. Уходишь на пробежку вокруг Лесного кладбища, возвращаешься потный и румяный, показываешь в приложении на телефоне, какой маршрут пробежал сегодня. Ты гордишься собой за то, что бегаешь. Я горжусь тобой за то, что ты бегаешь. Сама я на пробежки не хожу. Но тоже вполне довольна жизнью. Именно так мне хочется проводить лето. Вот именно так.


   Наше существование настолько гармонично, что я в последнее время все чаще начала фантазировать по поводу того, что в нем есть место еще для одного индивида. Мне очень хочется завести вместе с тобой питомца. Лучше всего – собаку, но о коте я тоже готова подумать. Если кот будет похож на собаку как личность. Для тебя же собака исключается, ты не любишь собак и давно уже дал мне понять, что заботиться о собаке не намерен. Если я заведу собаку, она будет только моей. От этой мысли я отказалась, во всяком случае пока, зато время от времени завожу разговор о кошке. Ты отвечаешь, что ничего не имеешь против кошки. В принципе. Когда-нибудь в будущем. Я же думаю, что это будущее могло бы наступить очень скоро. Может быть, даже этой осенью.

   По вечерам мы иногда развлекаемся, беседуя о том, какой могла бы стать наша жизнь, будь у нас кошка. Мы уже пришли к согласию, где поставим лоток для кошки, и тебя, кажется, не смущает мысль о том, чтобы держать кошку на коленях, когда ты работаешь дома. Я начала разыскивать в интернете описания разных пород и нашла одну, которая, как мне кажется, нам подходит. Я показываю тебе картинки, и хотя твоя первая реакция – что они некрасивые, у них слишком мало шерсти и слишком большие глаза, тебя, похоже, забавляет и даже привлекает мысль добавить к нашей ныне вполне гармоничной жизни в Эншеде питомца.

   Так что я решаюсь связаться с несколькими заводчиками. Пока ты бегаешь по вечерам, я рассылаю сообщения по электронной почте. Расспрашиваю о темпераменте этой породы. Могут ли они жить в качестве единственной кошки или им нужно иметь товарища поблизости. Раз уж зашла речь, я спрашиваю заводчиков, нет ли у них на подходе котят. Я просто не могу сдержаться, мы ведь все равно переписываемся. Некоторые отвечают отрицательно – в ближайшие месяцы у них не ожидается котят или же они ожидаются, но все котята уже забронированы, и даже есть очередь.

   Но тут я случайно натыкаюсь на заводчицу в Норрланде, в маленьком местечке Мало, в ста тридцати километрах от Шелефтео, которая дает другой ответ. У нее только что родились котята, и есть один свободный котенок. Кошечка, белого окраса, готова к переезду через двенадцать недель. Заводчица посылает мне две фотографии кошечки и фото ее мамы. В животе у меня щекочет от волнения, когда я просматриваю фотографии. В этот момент открывается входная дверь, и ты возвращаешься после пробежки. Переведя компьютер в спящий режим, я иду встречать тебя в прихожей. Смотрю в твой телефон, хвалю тебя за то, что ты бегаешь все быстрее. Ты идешь принимать душ. А я возвращаюсь в спальню к своему компьютеру.

   Еще несколько раз перечитав сообщение и посмотрев на фотографии, я зову тебя: «Аксель, иди сюда! Взгляни!» Ты заходишь ко мне, все еще с мокрыми волосами после душа, видишь, как я лежу на кровати, раскрыв компьютер на животе. «Посмотри на эту кошечку», – говорю я. Показываю тебе фотографию. «Симпатичная, а что такое?» – спрашиваешь ты. Я рассказываю, что кошечка свободна, что мы можем ее забронировать, что она стоит всего лишь семь тысяч крон – это на целую тысячу дешевле, чем у других заводчиков, разводящих эту породу.

   Изо всех сил стараясь действовать осторожно, я спрашиваю тебя, не воспользоваться ли этим шансом, – кошечка готова к встрече с новыми хозяевами через двенадцать недель, я просто слетаю в Норрланд и заберу ее, никаких проблем. Обещаю. Ты смотришь на меня, потом на фото у меня на экране, снова переводишь взгляд на меня. Похоже, тебя все это застало врасплох, ты и не представлял себе, что наши мечты стать владельцами кошки реализуются так быстро. Ты по-прежнему румяный после пробежки. На груди у тебя полосы. Я вытираю ладонью капли воды у тебя на плече. Ты снова смотришь на экран. Я готова услышать твое «нет» – что мы должны подождать, сперва хорошенько все обдумать. Инстинктивно я уже готовлю аргументы, почему это отличная идея. Готовлюсь сказать, что двенадцать недель – долгий срок. Хочу заверить тебя, что все будет отлично. Ты снова смотришь на экран, снова на меня. Пристальным взглядом. Похоже, ты размышляешь, серьезно ли я все это говорю. И тут что-то происходит в уголке твоего глаза, я не могу понять, что именно. Ты собираешься вздохнуть? Рассердиться на меня? Сказать, что я всегда недовольна тем, что есть – даже когда все хорошо?

   Но тут ты улыбаешься. Сперва одними глазами, потом губами, потом всем лицом. «Конечно, – говоришь ты. – Давай так и сделаем. Забронируем эту кошечку, я согласен. Но я не полечу в Норрланд ее забирать, это придется сделать тебе. По рукам?»

   Еще бы не по рукам! Это такая удачная сделка, что я и не припомню в своей жизни более удачной сделки. Я прыгаю на кровати, ору, как подросток у ограждения на концерте, кидаюсь на тебя и целую все твое румяное лицо. Это лето войдет в книгу рекордов как самое идеальное лето столетия.

Ноябрь 2014

   Я не могла решить, пойти мне сегодня в конюшню на занятия или нет, так что не отказалась от своего места в группе, с которой уже несколько лет хожу по воскресеньям на занятия по верховой езде. Я только вернулась к занятиям после родов, когда ты умер. Наслаждалась тем, что снова могу сесть на лошадь. Получала удовольствие даже от мышечной боли после тренировки.

   Более всего мне нравилось входить в то особое состояние, в которое меня приводит верховая езда – то, которого другие, похоже, достигают, рисуя, медитируя, занимаясь сексом или йогой. На спине у лошади я прихожу в такое состояние, когда настроение как бы нейтрализуется, для меня существует только то, что здесь и сейчас, и все мысли о проблемах, будущем и окружающем мире… исчезают. Какой бы рассерженной, расстроенной или взволнованной я ни была по пути в конюшню, я всегда возвращаюсь назад с более спокойным пульсом и смотрю на то, что отягощало меня, как бы издалека. Такое со мной происходит от верховой езды – сколько я себя помню. Поэтому после некоторых размышлений я решаю пойти туда и сегодня. Хотя прошло всего шесть дней с тех пор, как ты умер, и я даже не уверена, что дойду. Я надеваю свои брюки для верховой езды, отмечаю, что они сидят куда свободнее, сапоги тоже не облегают ляжки, как обычно. И все же надо попробовать. Я иду. И будь что будет.

   В конюшне никто не знает, что случилось со мной и моей семьей. По крайней мере, я так думаю. Девушки из группы приветствуют меня, как обычно, спрашивают, как дела. Я не поднимаю глаз, делаю вид, что я очень занята лошадью, которую готовлю к занятиям. В ответ на прямые вопросы я бормочу, что все в порядке, но не задаю встречных вопросов, продолжаю расчесывать лошадь, которую мне выделили на сегодня. Я чешу, оседлываю, взнуздываю и чищу копыта. Ощущаю, что это тоже меня успокаивает. Когда часы показывают без трех минут одиннадцать, я выхожу с лошадью на манеж, где наша тренер как раз закончила занятие с предыдущей группой. Завидев меня, она весело меня приветствует, и тут от ее веселых слов я как по команде изменяю взятый было курс на середину манежа, сворачиваю и подхожу к ней, стоящей в углу большой арены. Лошади приходится идти со мной. Я спрашиваю: «Можно вас на пару слов?» Она отвечает: «Конечно», вопросительно глядя на меня. Я чувствую, как голос изменяет мне уже на первом слоге, но все же продолжаю:

   «В общем, дело такое, мой муж, это самое, Аксель, он несколько раз приходил со мной сюда, это самое… он умер шесть дней назад, во сне, просто взял и умер, и мы не знаем, что произошло, и я не знаю. Правильно ли я сделала, что пришла сюда сегодня, но я подумала, что мне полезно будет покататься верхом. Но, может быть, я не смогу. Возможно, у меня и не получится. Я просто хотела попробовать. Надеюсь, вы не возражаете».

   Я умолкаю, с облегчением от того, что мне удалось выжать из себя все эти слова в более-менее понятной последовательности. Тренер выслушала меня, нахмурив брови. «Боже мой, Каролина, что ты такое говоришь, что ты такое говоришь», – произносит она. Но потом она умолкает, как и я. Она протягивает руки и крепко обнимает меня, и у меня кончились все слова, так что я плачу, уткнувшись в ее грязную кожаную куртку, потому что это представляется самым нейтральным действием. Черт! Я не собиралась рыдать в школе верховой езды. Не хотела, чтобы кто-нибудь знал. Не планировала устраивать сцену. Предпочитала оставить себе место, где я могла бы продолжать притворяться прежней Каролиной. Все пошло не так. Теперь мы стоим в углу и плачем, привлекая внимание всей группы. Девушки из моей группы косятся на нас, не спрашивая, что случилось. Может быть, они уже слышали, может быть, слухи долетели и до них, или же они только в этот момент поняли, что что-то не так. Некоторое время я плачу, уткнувшись в ее куртку, шепчу, что все это так ужасно. Тренер говорит мне, что я могу ездить ровно столько, сколько хочу, и прерваться в любой момент, если понадобится. Когда она отпускает меня, я вижу, что тушь размазалась у нее по щекам. Я размышляю, должна ли я сказать ей об этом, но не решаюсь и предпочитаю промолчать. Вместо этого иду со своей лошадью на середину манежа, сажусь в седло и начинаю движение, ни с кем не встречаясь глазами.

   Во время урока тренер не дает мне никаких указаний. Не кричит, как обычно, что я криво сижу в седле, не указывает, как обычно, чтобы я повернула руки. Вместо этого она время от времени спрашивает меня, все ли в порядке, все ли хорошо, – я киваю в ответ. Борюсь с лошадью, которая мне досталась на сегодняшнее занятие, изо всех сил стараюсь сосредоточиться на выполнении задания, потея от усилий. Тело устало, я ослабела, но сидеть верхом так приятно. Когда занятие подходит к концу, я ощущаю странное спокойствие. На некоторое время мне удалось полностью выключить реальность. Я сосредоточилась на том, что происходит здесь и сейчас. Верховая езда в очередной раз помогла мне, как помогает всегда.

   Когда мы расседлываем лошадей и я вешаю на место уздечку и седло в теплом и влажном амуничнике, ко мне приближаются мои одногруппницы. Я смотрю на их строй – они идут неестественно тесно друг к другу, движутся нервозно, сразу ясно, что им уже известно о случившемся, и теперь они хотят подойти ко мне. Добравшись до своей конечной цели – то есть до меня, одна из них нарушает молчание, спросив, можно ли меня обнять. Говорит, что она слышала, что произошло. Я отвечаю «да», разрешая себя обнять, но мне бы хотелось найти в себе силы и сказать «нет». Плакать я сегодня больше не хочу. Не хочу рыдать в объятиях людей, которых знаю только по имени. Не хочу стоять, зажатая в групповых объятиях, в пыльном амуничнике, где подростки, болтающиеся на конюшне, постоянно открывают и закрывают дверь, и рыдать на руках у других взрослых женщин. Но я иду на это. Во второй раз за эти сутки я выбираю то, что кажется мне наиболее утешающим. Обращаю внимание, как по-разному разные люди обнимаются – одни крепко, почти удушающе, другие мягко и ласково. Слез у меня больше нет.

   Сейчас я уже мечтаю пойти домой. Я соскучилась по Ивану. Меня интересует, как он уже почти два часа обходится без меня. Я проголодалась. Вернувшись домой, я впервые полноценно поем с тех пор, как ты умер. Наши групповые объятия размыкаются, и мы возвращаемся к лошадям – готовим их к обеду и времени, которое они проведут в загоне. Потом я отправляюсь домой. Думаю, что это была хорошая мысль – пойти в конюшню, несмотря на объятия и слезы. В следующий раз надо опять пойти. От верховой езды мне становится лучше.

Конец ознакомительного фрагмента.

   Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

   Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.

   Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.