Князь Ярослав и его сыновья

Новый исторический роман известного российского писателя Бориса Васильева переносит читателей в первую половину XIII в., когда русские князья яростно боролись между собой за первенство, били немецких рыцарей, воевали и учились ладить с татарами. Его героями являются сын Всеволода Большое Гнездо Ярослав Всеволодович, его сын Александр Ярославич, прозванный Невским за победу, одержанную на Неве над шведами, его младший брат Андрей Ярославич, после ссоры со старшим братом бежавший в Швецию, и многие другие вымышленные и исторические лица. Читается с неослабевающим интересом до последней страницы.
Издательство:
М., АРМАДА
ISBN:
5-7632-0564-2
Год издания:
1997

Князь Ярослав и его сыновья

(времена татаро-монгольского нашествия)

ГЛАВА ПЕРВАЯ


1

   Великий князь Владимирский Всеволод Большое Гнездо, сын Юрия Долгорукого и внук Мономахов, умирал несогласно. Может быть, потому, что жил согласно, разгромов и обид не претерпел, нагнал страху на половцев, а заодно и на сродственных князей, подтвердив и усилив роль и могущество великого княжения владимирского. А может быть, потому, что занемог внезапно, в кончину свою верить не желал и в гордыне от схимы отказывался. Об этом судачили ближние как в богатых шубах, так и в суровых рясах, но он-то понимал собственное несогласие: жаден был слишком. Жаден до жизни, до Большого Гнёзда своего, устланного нежным черкесским пухом его женой, во святом крещении Марией, в любви и согласии одарившей его восемью сынами да четырьмя дочерьми. Но из всех двенадцати детей своих он больше всего любил третьего сына, Ярослава, в которого, как всегда казалось ему, и перелила Мария всю свою черкесскую страстность и красоту. Любил, баловал и прощал, но боялся, что по смерти его припомнят беспутному красавцу Ярославу и отцовскую слепую любовь, и отцовское слепое всепрощение. И это пугало и мучило великого князя настолько, что вместо скорбных попов да монахов повелел он собрать бояр, но смотрел на них грозно, вдруг разом все шепотки припомнив. Страшные то были шепотки да пересуды, будто отца его, великого князя и градостроителя Юрия Долгорукого, отравили руки, питьё протянувшие, и шепотков этих никто так и не опроверг за всю его жизнь. А жизнь была наполнена победами и здоровьем, и, ощутив недомогание сильнее обычного, великий князь не согласился с ним, не восчувствовал знака, а вёл себя так, будто завтра встанет, выпьет добрую чашу и помчит туда, куда поведут его либо дела, либо княжеский нрав. Но, будучи осмотрительным, все же повелел сынам быть под рукою. И прискакали все, под кем конь не споткнулся.

   Только старший Константин не явился пред грозные очи отцовы. Был он, как утверждают, добр душой, заботлив и богобоязнен, с юности княжил в Новгороде, сумел не просто понравиться вздорным новгородцам – то не хитро, всяк знает, что плотники душою простоваты, – но и навёл там порядок, кого надо – казнив, кого надо – помиловав. В него поверили, и он поверил, а отец до болезни неожиданно вызвал его и велел перебраться в Ростов, а потом вдруг передумал и с гонцом передал, чтобы Константин уступил Ростов Юрию. За такой изменчивостью неглупый сын углядел ещё неясную интригу, Ростов уступать отказался и к отцу нарочно опоздал, ожидая, что там решат за него, а дальше видно будет. Всеволода это страшно разгневало, сгоряча он объявил второго сына Юрия своим преемником во владимирском столе, побушевал считанные минуты и отошёл вдруг, как говорят, увидев в дверях опоздавшего Константина, но, однако, успел закрепить Новгород за любимцем Ярославом.

   Вот какая передвижка наследников произошла у смертного одра Всеволода Большое Гнездо в считанные минуты. Никто, однако, спорить не осмелился, хотя Юрий гневно смотрел на расстроенного Константина. Остальные, как положено, горевали, а Ярослав три дня плакал, но, как утверждают современники, слезами скорее сладкими. Последнее неудивительно, поскольку засиделся горячий князь в тихом Переяславле-Залесском и получить во владение богатейший город того времени в двадцать один год от роду было куда как приятно, и приятность эту скрыть от очевидца он не сумел.

   А после похорон братья разъехались по жалованным уделам, и борьба этих уделов между собой не только потрясла Великое княжество Владимирское, но и характеры самих осиротевших братьев. А ведь ещё на поминках Константин сказал будто бы сам себе:

   – В Греции хитрости учат, а не братолюбию.

   Покойный отец их князь Всеволод и впрямь провёл детство в Греции, но этих слов тогда будто не расслышали, а потом вспомнили о них. Как о пророчестве вспомнили, потому что сказано было вдруг и вроде бы не к месту. А оказалось – к месту…

   А Ярослав поскакал в пожалованный ему Великий Новгород с малой дружиной, распевая на радостях стихири. Но друзья детства, окружавшие его, в пение не очень-то вслушивались, по опыту зная, что бешеная черкесская кровь всегда проявлялась непредсказуемо и вроде бы без всякого повода. А старший из друзей боярин Ратибор, отменный боец и воин, а ещё более отменный пьяница, буркнул в бороду:

   – Не на того гляди, кто поёт, а на того, кто подпевает.

   Вот тут-то все и поглядели на молодого дружинника Стригу, с недавней поры получившего право держаться княжьего стремени. Стрига был красив, весел и певуч, дерзок и нахален и точно знал, с какой стороны меч. Это нравилось: дружина ценила отвагу, ловкость и воинское умение. Но Стрига обладал и даром угадывать потаённые княжеские желания ещё до появления внешних признаков, никогда не ошибался, и это – настораживало.

   – Стригунок, – сквозь зубы процедил Ратибор.

   С той поры меж собой все его так и звали, помалкивали да приглядывались, зная, как любит юный князь не столько пиры, сколько молодецкие попойки. Тут границ он не признавал, а ощутив после добрых кубков близость замены в себе самом беспредельной княжеской свободы на столь же беспредельную черкесскую волю, как-то по-особому собирал в одну полосу чёрные черкесские брови, и тогда как из-под земли появлялись весёлые голосистые девки, и в этом «из-под земли да ко времени» и заключались особые таланты Стригунка. А с девками князь ярости не жалел, почему и закрепилось за ним не полученное при святом крещении христианское Федор, а княжее от язычества идущее Ярослав. И тревожились, как бы с этого не началось и правление в Новгороде далеко от осуждающих глаз старых бояр и молодого великого князя Юрия, которого любил, слушался и даже побаивался Ярослав. Но все пошло не так. Не с дружеских попоек, а с гнева княжеского.

   Первым делом Ярослав разогнал всю новгородскую власть, терпеливо и осмотрительно подобранную ещё впавшим в опалу Константином. Сослав в Тверь нескольких людей именитых в цепях и позоре, отдал по навету двор вовремя сбежавшего дружка Константинова на поток и разграбление и взял под стражу его жену и сына. Эти весьма решительные действия дали толчок к столь же решительным действиям новгородской голытьбы, которая тут же разграбила ещё три двора, убив заодно и их хозяев. Тут уж князю доложили своевременно, а он лишь плечами пожал:

   – Стало быть, таков гнев Божий.

   Однако гнев покарал самих грабителей совсем не Божьим помыслом, кого убив, кого поколотив. Вот это Ярославу не понравилось, и он тут же велел доставить к себе исполнителя сурового возмездия.

   – Знаю его, знаю! – радостно объявил Стригунок, мечтавший отличиться не только в своевременной поставке весёлых девок.

   Никто идти с ним не рвался, пришлось взять десяток простых ратников, но он привёл-таки на Ярославов двор рослого молодца с добрым мечом на поясе. Правда, молодец шёл сам по себе на шесть шагов впереди ратников и самого Стригунка, что было непонятно, и Ярослав вышел на крыльцо. Молодец сдержанно поклонился и молча ждал, что скажет князь.

   – Ты кто? – наконец спросил князь, поскольку молчание затягивалось.

   – Ярун. Вольный человек.

   – Брату моему служил или отъехавшему князю Мстиславу?

   – Ни тому, ни другому. Брата твоего Константина в Новгороде уже не застал, а с князем Мстиславом мы нравом не сошлись.

   – Нравом с князем? Дерзок. И кто же тебя кормит такого?

   – Вот мой кормилец. – Ярун положил ладонь на простые, обтянутые чёрной кожей ножны меча. – Кормил деда, кормил отца, теперь меня кормит.

   – Ты убил трех новгородцев?

   – Пятерых, – уточнил Ярун. – Двое в Волхове плавают.

   – Мечом?

   – Зачем дедов меч о воров поганить? Против них и кулак сойдёт.

   – И крепкий же у тебя кулак? – вдруг оживился Ярослав.

   – Спроси тех, князь, кто в Волхове плавает.

   – А ну, Стригунок, покажи ему свои кулаки! – неожиданно предложил Ратибор.

   – Что, прямо здесь?

   – Спеси в нем не по чину, – недобро усмехнулся Ярослав. – Укороти наполовину.

   Стригунок неторопливо и с явной неохотой снял меч и полукафтанье и начал заворачивать рукава нарядной рубахи, изучающе поглядывая на противника. Вольный человек тоже снял оружие, аккуратно отложив его в сторону, и сбросил верхнюю одежду, под которой оказалась простая сорочка. Заворачивать рукава он не стал, а только повёл широкими плечами, разминая их перед схваткой.

   – Бей, Стригун! – резко выкрикнул князь.

   Исполнительный Стригунок тут же рванулся вперёд, однако весьма точно нацеленный кулак его никого не нашёл, и Стригунок пролетел сквозь двор, пока не упёрся в почерневшие от времени бревна тыльной стены церкви Успенья Божьей Матери. В полной растерянности он оглянулся и обнаружил Яруна на прежнем месте, у крыльца, все так же неторопливо разминающего плечи. Вид Стригунка был настолько растерянным, что княжеское окружение уже смеялось в голос. Точно пришпоренный этим смехом, Стригунок тут же бросился в новую атаку, опять никого не встретил и остановился, уткнувшись в ратников у ворот. И тут уж захохотали не только бояре.

   – Да он драться не хочет! – обиженно воскликнул княжеский любимец.

   – Велю, – весомо обронил князь.

   Ему нравилась ловкость Яруна, веселила неуклюжая старательность Стригунка, но схватка должна была выявить победителя. Он уже понял, что им окажется «вольный», то есть не связанный никакими обязательствами неизвестный витязь, и в голове его шевелились кое-какие соображения, с которыми он сам пока ещё не соглашался.

   И опять Стригунок сорвался с места молча, без предварительного уведомления, которое предусматривали неписаные законы кулачных поединков. На сей раз Ярун не шагнул в сторону, а просто нырнул под нацеленный кулак, встретив нападающего резким ударом в подбородок. От этого удара Стригунка подбросило в воздух, и приземлился он всей спиной разом саженях в трех, как не без удовольствия отметил Ратибор. Ударился о землю, встать не смог, и к нему кинулись ратники. А никому не известный витязь спокойно оделся и прицепил меч.

   – Проходи, – неожиданно сказал Ярослав и посторонился.

   Ярун молча пожал плечами и мимо князя прошёл в покои.

2

   Князь угощал победителя в малой трапезной, приказав отменно накрыть стол, но сам не ел, так как дело происходило после полуденного сна. Ярун же поглощал яства усердно, стремясь не только насытиться, но и получить удовольствие. Он знал толк и в закусках, и в дичине, и в напитках, и это Ярослав приметил.

   – Кто же ты будешь, Ярун? На простого дружинника не похож, а одежды твои куда хуже, чем у моих ратников.

   – Скажу без имён, не гневайся, князь.

   – Почему?

   – А потому, что не хочу на их головы ни любви твоей обрушивать, ни тем паче гнева княжеского. Достойных в живых нет, а недостойные ни твоих, ни моих забот недостойны. Я – сын известного тысяцкого, вскормлен им, обучен и воспитан с любовью. Только он из битвы в домовине вернулся, никаких распоряжений отдать не успел, и при дележе имущества выяснилось, что я хоть и единокровный, да незаконный, а потому и показали мне от ворот поворот. Пока до Новгорода добирался, конь мой по дороге от стрелы пал. Вот эту стрелу я князю Мстиславу и принёс. Отдай, говорю, обидчика на полную мою волю, потому как стрела эта с метой твоего дружинника, а целился он не в коня, а в меня. Князь Мстислав сказал на это, что нет у него такого в обычае, чтоб своих отдавать. Поспорили, повздорили да и разошлись.

   – А пятерых зачем убил? Плечи застоялись?

   – Несправедливостей не люблю, а татей – ненавижу. Они ведь не только мужей именитых убили, они и над жёнами их надругались, тебе это ведомо?

   Ярослав промолчал. Витязь осушил кубок, закусывал изюмом с орехами и явно ждал, когда князь заговорит. Но князь продолжал молчать, потому что одно дело – спалить дом и убить хозяина, и совсем другое – обесчестить его жену. И он размышлял сейчас, как поведёт себя новгородский владыка.

   – А кому ещё про то ведомо? – спросил он наконец.

   – Не мой труд языком болтать, – сказал Ярун. – Забот у Новгорода и без меня хватит. Лето мокрое да холодное выпало, селяне и того не взяли, что в землю бросили. Ты с богатым смаком пируешь, а в Новгород голод стучится.

   – Здесь я – господин.

   – Здесь господин – сам Великий Новгород, князь. Не руби сук, на котором их волей сидишь.

   – А ведь ты – новгородец. – Тонкая черкесская улыбка Ярослава не предвещала ничего хорошего, но об этом знали только приближённые. – Как смеешь учить меня, смерд!

   – Все мы – смертны, – усмехнулся Ярун и встал. – За угощение низкий поклон тебе, князь. Признаться, неделю хлеб квасом запивал.

   – В дружину пойдёшь мою? У стремени место определю.

   – У твоего стремени тот вьётся, кому сейчас рыло чинят.

   – Беру! – с гневом заорал Ярослав. – Скажи ключнику, чтоб выдал тебе все, на чем глаза остановишь. – И неожиданно дружелюбно улыбнулся: – И как ты угадал, что я дерзких люблю?

   На том и порешили, потому что князь всегда упрямо добивался того, что вдруг взбрело в голову, а Яруну просто некуда было деваться. Единственное право, которое он себе все же выговорил, заключалось в том, что во дни буйных княжеских пирушек он непременнейшим образом должен был отряжаться руководить стражей.

   – Новгородцы вас хмельных перережут. А тебя, князь, в исподнем в отчий край выставят. Это ведь – новгородцы.

   С этим Ярослав согласился, но зато теперь Ярун покорно ездил возле правого княжеского стремени в богатых одеждах, новой броне, но с дедовским мечом в простых чёрных ножнах. А очухавшийся Стригунок замыкал последний ряд, хотя князь по-прежнему вспоминал о нем, когда возникали пред захмелевшими очами манящие воспоминания о сладостных утехах. Только тогда о Стригунке и вспоминали, а так вроде и не было его. И злая обида росла в нем, как поганый гриб, но все его шепотки и намёки Ярослав и слышать не желал.

   Но и делать ничего не делал, а разбой в Новгороде тихо, но неуклонно возрастал. Правда, людей именитых больше не трогали, но зажиточных и торговых трясли чуть ли не раз в неделю, и владыка пока ещё особо не вмешивался. Может, потому, что Ярун немедленно выезжал с отроками на место очередной татьбы, а может, просто пока приглядывался к новому князю. А рядом с разбоем прорастал и голод, уже став ощутимым по растущим ценам на самое простое пропитание, вплоть до репы. Посадник дважды посетил князя, упорно напоминая о бедствии, князь заверял, что обозы с хлебом вот-вот должны подойти, но сам ничего не делал. Не по злому умыслу, а только по легкомыслию. Послал, правда, человека к брату Юрию, но просьбы о хлебе не подтвердил по забывчивости, а вскоре с удивлением обнаружил, как оскудел его собственный стол.

   – Смердящей едой кормить меня вздумали?

   – Еду достанем, светлый князь! – бодро пообещал подвернувшийся под руку Стригунок. – Повели только!

   Князь повелел, и через несколько дней, уже по зиме, ловкий подручный со своими отроками пригнал в Городище богатый обоз. С пшеницей и горохом, с белужиной, сигами и сушёными снетками, с южными лакомствами, ветчиной, салом и винами.

   – Откуда? – сурово спросил Ярун, не получил ответа и объявил, что пировать не будет, но возьмёт на себя охрану.

   А Ярослав закатил пир. Гуляли на том пиру долго и шумно, орали до хрипа, жрали до икоты, пили до блевотины, требовали девок и тут же получали желаемое. Но когда наступило похмелье, а княжья голова ещё не совсем прояснилась, явился от владыки почтённый старец, известный и Новгороду, и князю, и дружине, седой как лунь и весьма суровый.

   – Твои люди, князь Господина Великого Новгорода, перехватили обоз, что шёл во владыкин двор!

   – Знать о том не знаю и ведать не ведаю.

   Старец развернул свиток и торжественно зачитал:

   – «Да отстанем же от жадности своей, братия возлюбленная моя и ты, призванный народом новгородским князь Ярослав! Яко и апостол Павел пишет: всему же день, то день; всему же урок, то урок, и никому насилия не творить, не воровства не творить, не беззакония не творить».

   А на словах добавил:

   – Привези хлеб городу, князь, а коли не привезёшь, то и отъедешь от Господина Великого Новгорода.

   С тем и ушёл, поклона не отдав. А князь, с хмельной головы впав в неистовство, тут же велел собираться всей дружине. Напрасно Ярун, Ратибор и ещё несколько опомнившихся умоляли его отменить повеление, поехать к владыке с покаянием, вернуть ему пограбленный обоз и выдать Стригунка головой: Ярослав и слушать не желал. Обрывал разговоры, злился, а потом вдруг выкрикнул:

   – Я здесь владыка!

   Это уже звучало почти кощунством, и все замолчали. И начали готовиться к отъезду: кто в весёлом ожидании сытости и довольства, а кто и со смятенной душой, и число таких увеличивалось, потому что – трезвели. А после полудня выехали настолько поспешно, что князь отменил даже послеобеденный сон, завещанный ещё пращуром Владимиром Мономахом. Но оказалось, что вовремя выехали: на всех площадях, перекрёстках и улицах толпился народ. Молчаливый, голодный и озлобленный.

   Заночевали в поле, по-походному, но доспехи, правда, сняли. А на другой день на подъезде к Торжку ловко пущенная стрела вонзилась в неприкрытую кольчугой спину Яруна, ехавшего у правого княжеского стремени.

3

   Очнулся Ярун в постели. Мягкой, пуховой, для него непривычной. И первым, что увидел, было светлое, милое девичье лицо, а первым, что услышал, был женский шёпот:

   – Отсасывай яд все время, Милаша. В нем не должно ни капли остаться. А я схожу за молоком.

   «Яд, – с огромным усилием соображал Ярун. – Откуда яд?.. Стрела?..»

   Яд применялся, но чаще охотниками, а дружинники им, как правило, не пользовались. Войны были удельными, по сути, родственными, и при всей их жестокости успех боя решался в рукопашном бою. Да и добывать яд умели немногие: и знание это считалось колдовским, и самих-то змей в Северной Руси было не так-то много. В сушёном виде его привозили с юга, стоил он недёшево, да и кто стал бы его покупать?.. Эти мысли медленно ворочались тогда в зыбком сознании трудно боровшегося со смертью Яруна. Он не знал, что по повелению князя Ярослава его быстро домчали до одинокой небогатой усадьбы, когда-то пожалованной покалеченному верному дружиннику ещё Всеволодом Большое Гнездо, на которой проживал сам хозяин с женой и дочерью да пятеро его работников. По счастью, жена умела бороться со змеиными ядами, унаследовав это уменье от своей бабки-знахарки, а потому взялась за лечение сразу. Лучшим лекарством она полагала беспрерывное отсасывание отравленной крови, горячие грелки к ногам да парное молоко, которое поначалу приходилось вливать насильно, разжимая крепко стиснутые судорогой зубы раненого.

   – Отсасывай кровь, Милаша. Уморишься, я начну отсасывать.

   Тринадцатилетняя девочка с большими бледно-голубыми, как незабудки, глазами старалась изо всех сил не просто во исполнение наказа матушки, но ещё и потому, что уж больно пригож был могучий кареглазый витязь, ворвавшийся в её тихую жизнь будто из сказки. Это её озабоченное личико увидел Ярун, окончательно очнувшись после трехдневного отчаянного балансирования между жизнью и смертью.

   – Ты кто?

   – Я? Я – Милаша. Матушка, он очнулся, очнулся!..

   Ярун и вправду полностью пришёл в себя, но был настолько слаб, что его приходилось кормить с ложечки. Сначала мать и дочь делали это по очереди, но когда кормила дочь, больной ел заметно охотнее, и в конце концов право на эту заботу окончательно закрепилось за Милашей. А ведь каждый человек просто не в состоянии забыть того, кто когда-то выкормил его с ложечки…

   Но память закладывается и закрепляется медленно. Память – охранная башня чувства, требующая не только прочного фундамента, но и неторопливой, старательной подгонки кирпичей. И кирпичики эти ложились один к одному каждый день, а выздоровление шло медленно.

   А пока Ярун сражался с болезнью и строил свою башню, князь Ярослав разрушал свою.

   Внезапно потеряв нового правостремянного, он почему-то решил, что стрела была направлена в его спину, счёл это запоздалой местью новгородцев и, засев в Торжке, закрыл проезд в земли Великого Новгорода всем хлебным обозам. Голод, который уже ощущался в Новгороде, стал расти день ото дня. Ели собак и кошек, мышей и крыс, палых лошадей, сосновую кору, еловую заболонь, мох, лишайники, сено. Трупы валялись по улицам, детей с великой благодарностью отдавали всякому, кто хотел их взять, небо каждую ночь полыхало заревом очередного пожара. Дважды новгородцы отправляли послов к Ярославу, умоляя его сменить гнев на милость, и оба раза князь вместо ответа бросал послов в темницу.

   И тут с юга в Новгород прибыл князь Мстислав с хлебными обозами. Раздал хлеб, а через три дня собрал вече и сразу же обратился к горожанам с весьма воинственной речью:

   – Оставим ли послов своих, братьев своих в заключении и постыдной неволе? Да воскреснет величие Господина Великого Новгорода, ибо там Новгород, где Святая София! Рать наша малочисленна и подточена голодом, но Бог – заступник правых!..

   Воинственность Мстислава объяснялась не только присущей ему бестолковой отвагой. Путь его к Новгороду был извилист, и на этих извилинах он успел договориться о помощи и со Смоленском, и со Псковом, а заодно наобещать и Константину, обиженному отцом, что восстановит его права. Южные княжества уже помирали медленной смертью, запутавшись в бесконечных братоубийственных войнах, а здесь, на севере, Мстислав вдруг увидел возможность сокрушить могущество Владимирского княжества под благовидным предлогом наказания Ярослава и Юрия за новгородский голод.

   Однако силы для этого предстояло ещё собирать. И пока Мстислав ретиво занимался этим, Ярославу донесли и о его речах, и о его приготовлениях. Рассвирепевший Ярослав тут же приказал дружине выловить всех новгородцев в окрестностях, заковать в цепи и отправить в Переяславль-Залесский, лишив имения и товаров. И скорбная процессия скованных цепями двух тысяч ни в чем не повинных людей поплелась сквозь снега, морозы и вьюги к месту далёкого заточения.

   И все пришло в движение с обеих сторон. Вооружались ратники, подтягивались союзники, точили оружие дружинники, и гонцы, нахлёстывая коней, мчались от князя к князю, от города к городу. Очередная братоубийственная война уже тлела, разбрасывая искры взаимного недоверия и ненависти.

   А Ярун ничего об этом не знал, потому что крохотная усадьба, в которой его приняли, как приняли бы сына, лежала в стороне от дорог. Он уже вставал и даже начинал ходить, с трудом таская ослабевшие и будто совсем не свои ноги, и первым делом навестил коня, который застоялся в конюшне, пока выхаживали его хозяина. Конь был гладок и ухожен, радостно заржал, увидев Яруна, и ткнулся мордой в его плечо. И если бы не Милаша, сопровождавшая Яруна с первого его шага, он бы наверняка упал от столь крепкого приветствия.

   – Ему надо ходить, – сказала мать. – Так скорее дурная кровь очистится.

   И они гуляли. По чищеным дорожкам усадьбы, по конюшням и коровнику, где Ярун отдыхал, пока Милаша доила коров. А кругом уже пахло весной, синел, оседая, снег, капало с крыш и восторженно орали петухи.

   Странно, но они почти не разговаривали. Им нужно было только быть рядом, смотреть друг на друга и ощущать растущую близость. Порою за весь день бывало сказано два-три слова, и, как правило, Милашей, но однажды уютный звук упругих струек молока, бивших в ведро, был нарушен Яруном.

   – У меня ничего нет, кроме меча, – сказал он. – Разве ещё слово, которое даю с оглядкой, потому что не нарушаю. И один свет – ты, Милаша. Ничего не обещаю, но буду служить князю Ярославу так, что он даст нам и землю, и скот. Завтра я стану на колени перед твоим отцом и буду Богом молить его отдать мне тебя, если ты согласна.

   Тем же вечером Ярун торжественно опустился на колени перед родителями Милаши, и жених с невестой получили благословение, скреплённое целованием иконы Божьей Матери. И свадьба была назначена ровно через семь недель.

   Только 20 апреля отец вернулся озабоченным. Он поставлял к столу Ярослава молоко да сыры, которые сам мастерски варил и выдерживал в темноте до полной спелости. Ярослав был щедр и милостив к старому дружиннику своего отца, но в то предвечерье хозяин вернулся встревоженным и, помолясь по приезде, отозвал Яруна.

   – Князь Ярослав и брат его великий князь Юрий, боюсь, что в беде большой. Стан их окружён Мстиславом с новгородскими, смоленскими и псковскими полками. Не миновать усобицы.

   – Коли князь в беде, так и я в седле.

   Ярун тут же заседлал коня, прицепил дедов меч, низко поклонился будущему тестю и ускакал в густеющие сумерки, даже не попрощавшись со своею наречённой.

   Холодно было, ненастно и сыро.

4

   А ещё днём, ещё до того, как Яруну стало известно, что Ярославу грозит беда, князь Мстислав в последний раз направил послов к братьям, князьям Владимирским. И хоть летописи уверяют, что был Удалой весьма миролюбив, посольство было всего лишь поводом затянуть начало битвы: Мстиславу нужно было выстроить новгородскую рать, которую привёл старший сын Всеволода Большое Гнездо, им же отвергнутый Константин. То ли князь Юрий догадался об этом, то ли Ярослав вообще ни о чем не желал думать, а только первым, поперёд молчавшего Юрия ответил:

   – Не время болтать о мире. Вы теперь – как рыба на песке. Зашли далеко.

   – Князь Мстислав предлагает себя в посредники в вашем споре с Константином, – продолжал добиваться седобородый степенный посол. – Не лучше ли остановить братоубийство, пока не заревели трубы?

   – Сам отец наш великий князь Всеволод не мог рассудить меня с Константином, – сказал Юрий. – Так к лицу ли Мстиславу быть нашим судьёю?

   – Пусть Константин одолеет нас в битве, тогда все – его, – поддержал Ярослав.

   Послы удалились ни с чем, хотя задачу свою выполнили: и мир предложили, и время выиграли. А братья, довольные своей непреклонностью, пошли в шатёр пировать.

   А пир был воистину Валтасаровым. И за пением славы и хвалы князьям, за звоном кубков, криками, смехом и общим шумом буйного застолья никто так и не заметил огненных слов, начертанных божественным перстом. Правда, пожилой боярин, служивший ещё князю Всеволоду, назойливо шептал на ухо князю Юрию, что-де стоит ли отвергать мир и не лучше ли признать Константина старейшим господином земли Суздальской.

   – Воины смоленские весьма дерзки в битвах, а Мстислав в ратном деле не имеет соперников…

   Но Юрий только отмахивался от его шёпота как от мухи. То были сумрачные времена обид и недоверия, когда подающий заздравный кубок вполне мог подсыпать в него яду, а обнимающий тебя брат – вонзить нож в спину, убедившись, что под рубахой нет кольчуги, и никто не верил никому. Верность рассматривалась как изощрённая хитрость, а клятва ровно ничего не значила, поскольку все уж очень часто и охотно клялись. И даже святая клятва на кресте ни к чему не обязывала, потому что в случае нужды клятвенный крест меняли на другой, а потом неистово божились, что клялись на ином кресте, а значит, и торжественное целование не имеет теперь никакой силы.

   – Да у нас тридцать знамён! – вопили за столом. – Тридцать знамён да сто сорок труб и бубнов!..

   – Оглохнут!..

   – Да мы их сёдлами закидаем!.. – весело орал Ратибор.

   – Никогда ещё супротивники наши не выходили целы из земель суздальских!.. – кричал Стригунок, вновь занявший место подле князя Ярослава.

   – Верные слова. – Ярослав встал, и все замолкли. – И сила наша без пощады. Никого не жалеть, никого не щадить, даже тех, у кого оплечье золотое. За то вам брони, и одежда, и кони их.

   – Пленить одних князей, – счёл нужным уточнить князь Юрий. – Потом их судьбу решим.

   Это было хотя бы разумно, но все уже захмелели, воодушевились и решили делить землю прямо тут, за пиршественным столом. Юрий кроме Владимира взял себе ещё и Ростов, вернул Новгород Ярославу, отдал Смоленск брату Святославу… Легко и весело шёл делёж шкуры неубитого медведя.

   Как раз в разгар победных криков Стригунок и уловил, что черкесские брови Ярослава сами собой начали соединяться в одну линию. И жарко зашептал в ухо:

   – Может, передохнуть хочешь, светлый князь? У меня в шатре такая ягодка-малинка…

   Князь молча встал и начал выбираться из-за стола, расшвыривая пьяных сотрапезников.

   А тем временем злые, голодные, продрогшие на промозглом ветру новгородцы, как медведь, чью шкуру столь ретиво делили за столом, медленно обходили горушку, на которой за частоколами укрепилась суздальская рать. Однако сторожевой полк легко отбросил атакующих, из-за этой самой лёгкости и не поставив в известность пирующее начальство.

   – Спешите? – с укором спросил князь Мстислав отступивших. – А снег рыхлый, тут с умом надо.

   – Сразимся пеши! – воодушевлённо заорали новгородцы.

   – Друзья и братья! – внезапно закричал Мстислав, уловив воодушевление. – Вошли мы в землю сильную, так призовём на помощь Бога и Святую Софию! Кому не умереть, тот и жив останется! Забудем на время жён и детей своих. Сражайтесь пеши, так оно сподручнее будет!

   Новгородцы, а вслед за ними и смоляне спешились, сбросили верхнюю одежду, а смоляне – даже сапоги, и с громким кличем: «Новгород и Святая София!» – яростно полезли наверх по рыхлому, истоптанному снегу. Говорят, что в этот момент и показались первые лучи солнца 21 апреля 1216 года, победного для новгородцев и столь горестного для суздальцев…

   Атакующие при всей ярости медленно поднимались в гору, защищённую не только частоколами и плетнями, но и суздальскими ратниками. Они занимали более выгодную для рукопашной позицию, и в какой-то миг показалось, что атака вот-вот захлебнётся и новгородцы вместе с босыми смолянами покатятся вниз, сминая вторую линию, а заодно и княжеские дружины. Поняв это, князь Константин с криком: «Не выдадим добрых людей!» – впереди своей дружины бросился на помощь. Ловко орудуя боевым топором, он трижды прорывался сквозь суздальские заслоны, проламывая черепа собственным землякам. По натуре он был человеком отнюдь не воинственным, но в тот момент могла погибнуть вся его мечта вернуться в Новгород во славе победителя, и он забыл о пощаде. И началась битва, которую летописи описывают с ужасом, ибо сын шёл на отца, брат на брата, холоп на господина, и никто не брал пленных.

   Ярослав проснулся в чужом отдалённом шатре, когда его брат Константин уже остервенело крушил черепа. Оттолкнув разомлевшую в истоме очередную утешительницу, схватил меч, выбежал из шатра в одном исподнем, вскочил в седло и помчался в самую гущу схватки. Воином он был лихим и отчаянным, смерти не боялся – не до того было, власть терял! – и кричал, что пришёл, что все должны прорываться к нему, что все вместе они отбросят врага в низину. Увидел Ратибора, увидел, как тот прорывался к нему, но упал, и с новым всплеском ярости ринулся на противника. И враги шарахались от его меча, ибо недаром за ним навсегда укрепилось языческое имя ищущего в ярости славу.

   Но и новгородцы опомнились, и свои не подходили, и уже довелось отбиваться, спасая собственную жизнь. Уже повисли на поводьях, останавливая озверевшего от криков, крови, грохота и звона коня, уже выбили меч, уже тянули с седла, когда откуда-то появился вдруг всадник. Умело и расчётливо работая мечом, прорвался к Ярославу, подхватил с падающего коня, перебросил на своё седло и умчал из страшной, на удивление беспощадной сечи, в которой пленных оказалось всего около шестидесяти суздальцев, а на тот свет ушло девять тысяч двести тридцать три христианских души от христианских мечей и кривых ножей-засапожников…

   Не жалея коня, Ярун мчался к той усадьбе, где был спасён от смерти, где нашёл приют и ласку, любовь и невесту. Князь узнал его в первый миг, сказал: «Я знал, что ты поспеешь…» – и замолчал, впав в забытьё. Не пришёл в себя Ярослав и тогда, когда Ярун остановил взмыленного коня у крыльца, бросил выбежавшей Милаше: «Коня выводи» – и на руках внёс князя в дом.

   – Это князь Ярослав, – сказал он старику. – Сын твоего господина. Он вроде не ранен, только порезан: Сеча там страшная.

   Ярослав пришёл в себя, когда хозяйка начала его перевязывать. Узнал Яруна, с трудом приподнялся, снял с шеи золотую цепь:

   – Нагнись.

   Ярун нагнулся. Князь надел цепь ему на шею, притянул голову, поцеловал в губы:

   – Носи с честью, цепь на тебе княжеская. Ты мне жизнь спас, а порты спасти не смог. Скачи туда, в сечу не ввязывайся, собери наших. Константин с Мстиславом и сюда пожаловать могут. Не медли, Ярун.

   К месту одного из самых кровавых сражений Ярун ехал осмотрительно. Часто видел пеших и конных воинов, но вовремя скрывался, и они его не замечали. Он уже понял, что суздальцы потерпели страшный разгром, и его удивило, что нигде не было заметно обозов с ранеными. Несмотря на молодость, он был опытным воином, понимал, что после такой сечи раненых должно было бы быть особенно много, а их не было вообще. Ни на возах, ни на конях, ни плетущихся пешком, поддерживая друг друга. И только добравшись до места битвы и оглядев его из укрытия, он настолько ужаснулся, что смог лишь с трудом перекреститься.

   Все поле боя – склоны холма, низины и берег реки Липицы – было сплошь завалено раздетыми до исподнего трупами. Здесь не брали пленных и не щадили раненых, здесь старательно добивали всех, забирали оружие, сдёргивали сапоги, снимали окровавленную посечённую верхнюю одежду. Со всех, без исключения. С дружинников и ратников, с холопов и бояр. Такого он ещё не видывал. Никогда. И тогда он спешился, стал на колени и начал истово молиться не только о царствии небесном для павших, но и о милосердии, о котором забыли на этом поле. А потом сел в седло и отъехал прочь, поняв, что спасшихся надо искать подальше от этого опоённого кровью поля.

   К концу третьего дня поисков он собрал два десятка дружинников, половина из которых была ранена. Дружинники оказались незнакомыми, служили князю Юрию, но золотая княжеская цепь на груди Яруна сразу убедила их в его праве отдавать приказы, и он повёл их к усадьбе на крупной рыси. Добравшись до неё, велел всадникам спешиться, взбежал на крыльцо и распахнул дверь.

   И остолбенел, увидев вдруг постаревшего, потерянного хозяина, жалко притулившегося пред иконой.

   – Где князь Ярослав?

   – Уехал, – не поднимая головы, тихо сказал хозяин. – За ним его дружинники прискакали.

   – Ну и слава Богу, – Ярун перекрестился. – А ты почему будто из седла выбитый? Где Милаша?

   – Увёз он её, – еле слышно ответил старик. – Мать с той поры в беспамятстве…

   – Куда увёз? – крикнул Ярун. – Куда умчал, спрашиваю?

   – Будто в Переяславль…

   Старик бормотал что-то ещё, но Ярун уже выбежал на крыльцо:

   – По коням!..

   В княжеском дворце Переяславля пировали, когда распахнулась дверь и вошёл Ярун. Все примолкли, а сидевший рядом с князем Стригунок посерел вдруг и протянул растерянно:

   – Никак, с того света…

   – Где Милаша, князь Ярослав? – тихо спросил Ярун. – Верни её мне, и ни о чем боле не спрошу.

   – Кто такая? – не без смущения забормотал Ярослав. – Ведать не…

   – Милаша. Моя Милаша. – Ярун шагнул к столу, в упор глядя на Ярослава. – Так ты отплатил за спасение своё?

   – Что с воза упало… – начал было Стригунок.

   – А ты… – Палец Яруна упёрся в него. – Ты молчи. Ты один знал, что я без кольчуги тогда выехал, ты… Ты страшной смертью умрёшь.

   – Молчать, смерд! – закричал наконец-то пришедший в себя князь. – Вон, пока жив. Видеть тебя не желаю!

   – И я тебя, князь Ярослав, – тихо сказал Ярун. – Как вольный витязь объявляю тебе, что отъезжаю от тебя навсегда.

   Рванул с шеи княжескую золотую цепь, швырнул её на стол перед Ярославом и вышел.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

   Субедей-багатур – приземистый, широкий и тяжёлый, как веками обкатанный камень, – никогда не улыбался и никогда не повторял своих приказаний. Узкие глаза его умели смотреть не моргая, потому что этому его научила сама смерть, в лицо которой он глядел несчётное число раз. Голос его был глуховат и неразборчив, но никто никогда не осмеливался переспрашивать, что он сказал. Все знали, что он был великим воином, но великих воинов среди монголов хватало, а Субедей-багатур был один. Он читал битву, сидя в седле позади своих войск, но читал без ошибок, всегда вовремя отмечая ошибки врага. Его не любили все, даже сам великий Чингисхан: его чтили. И если остальные полководцы Чингиса были клинками, разящими врага, то Субедей-багатур был рукой, владеющей этими клинками.

   Перед ним в походной юрте сидели командиры его туменов, поредевших во время трудного прорыва через Кавказ: Джебе-нойон, Тугачар и Голямбек, выдвинутый самим Субедей-багатуром. Сидели молча, не прикасаясь ни к питью, ни к еде, потому что к ним не прикасался сурово молчавший Субедей-багатур.

   Он думал. Как всегда, неторопливо и основательно перебирал все известное по отдельности, не смешивая факты раньше, чем разберётся с каждым, поймёт его значение, место и самоценность и взаимосвязи, строго руководствуясь при этом точно поставленной ему лично задачей. Задача была ясной – великий Чингис всегда отдавал ясные приказы, – но прорыв через Кавказ потребовал больших жертв, помощи ждать не приходилось, и полководец решал сейчас, как исполнить повеление, исходя из того, что имел. А имел он, в сущности, не более трех туменов да двух уцелевших на долгом пути корпусных командиров, не считая назначенного совсем недавно Голямбека. Два оставшихся в его руках клинка из пяти, когда-то выступивших в этот поход, – неподвижно застывших перед ним Джебе-нойона и Тугачара. От них сейчас зависело куда больше, чем от всех его потрёпанных войск: по огромному личному опыту он знал, что битвы выигрывают полководцы, а совсем не число сабель. И, думая о повелении Чингисхана, взвешивая все, известное ему, Субедей-багатур ни на миг не забывал о тех, кому придётся исполнять это повеление.

   Джебе-нойон. Очень опытен и до сей поры не утратил способности вовремя оглядываться, несмотря на весь победный боевой путь. Это хорошо, очень хорошо, потому что вождь, не теряющий головы от первых успехов, всегда сумеет внести поправки в случае неожиданной контратаки, непредсказуемого удара или внезапного изменения самого ритма боя. Это хорошее качество, но именно из-за него Джебе и может замедлить преследование. А отступающий противник неравнозначен противнику отброшенному: он способен вновь собраться и с силой, и с духом.

   Тугачар. Внук Чингисхана, а потому весьма самонадеян. Стремителен, горяч и склонен не просто верить в успех первого удара, но и увлечься им. Врубиться в ряды врага и, встретив внезапное сопротивление, оказаться в окружении, в ослепляющих молниях клинков со всех сторон. Конечно, он не ударится в панику и не допустит её в рядах своих конников. Но он может погубить их и погибнуть сам. Это плохое качество, но оно же становится превосходным, когда Тугачар преследует сбитого противника. Он делает это без малейшего колебания, он беспощаден и жесток, он будет гнать отступающих до полного их уничтожения.

   Голямбек. Смел, опытен, но – не монгол. Добровольно пришёл на помощь ещё на Кавказе, решая какую-то свою выгоду. Собрал тумен из местных народов, но годен пока только для задач вспомогательных.

   Итак, Джебе – для начала битвы. Для момента равновесия сил, чтобы удержать врага, сбить его, спутать строй, смешать ряды и тем склонить чашу весов на свою сторону. И только после этого – стремительный и беспощадный удар Тугачара. Прорыв, бегство противника и преследование до полной и окончательной победы.

   Осталось два вопроса: где и когда? Оба должен решить он, Субедей-багатур, потому что ответ на эти два вопроса – один. Там и тогда, где и когда будет ему выгодно. Для этого нужна разведка, но разведка требует времени. Значит, надо выиграть это время.

   Время выиграет Голямбек. У него не монгольский тумен, поэтому им и должно пожертвовать.

   Неспешно добравшись до этого решения, Субедей-багатур взял чашу и с удовольствием отхлебнул глоток кислого, отлично выдержанного кумыса. И его помощники тоже подняли свои чаши и тоже выпили по глотку.

   – Чингис повелел захватить тучные пастбища, без которых мы не сможем покорить земли стран заходящего солнца, – торжественно начал Субедей-багатур. – Мы вышли на край степей, которые топчут половецкие табуны. Нам необходимо осмотреть их, узнать ограничивающие их реки и испытать силу половцев. Такова часть поручения, возложенного на нас. Голямбек, ты отвечаешь за дружбу и безопасность торговых людей. Что поведали они тебе о половцах и их соседях?

   – В Половецкой земле несколько кочующих орд, но над ними нет единого хана. Однако при опасности они выставляют общее войско, которое может быть усилено дружинами их соседей – русичей, породнившихся с половецкими ханами. В странах, лежащих в краю холодного солнца, находятся сильные русские княжества, защищённые от степей полосой непроходимых лесов. Там негде пасти табуны, и это все, о чем поведали мне торговые люди.

   – Станут ли они помогать половцам?

   – Этого никто не знает.

   – Значит, ты плохо расспрашивал их, – с неудовольствием отметил Джебе.

   – Закон и обычай запрещают расспрашивать торговцев с пристрастием.

   Субедей-багатур шевельнул рукой, и оба командира сразу примолкли.

   – Чогдара, – негромко сказал он, ни к кому не обращаясь.

   Один из двух телохранителей, неподвижно стоявших у входа, почтительно склонился и тут же вышел.

   – Голямбек сделал возможное, а за невозможное не бранят, – сказал Субедей-багатур. – Каждый должен быть тем, кем должен быть.

   Вошёл молодой, ладно скроенный монгол. Низко поклонился у порога и лишь по мановению руки Субедей-багатура приблизился к боевым вождям. И замер в ожидании.

   – Ещё в Тавриде я повелел дать тебе трех русских купцов, чтобы они обучили тебя своему языку.

   – Твоё повеление исполнено, господин.

   – Что ты узнал из бесед с русскими?

   – Все трое оказались из северных княжеств. Из Новгорода, Владимира и Твери. Я знаю только то, что они мне поведали, господин.

   – С кем они воюют?

   – Между собой. Почти десять лет назад в одной из таких битв погибло около десяти тысяч воинов.

   – Жаль, что они не воюют с половцами, а убивают друг друга.

   – Я узнал, кто постоянно воюет с половцами, господин.

   – Враг моего врага всегда может стать моим союзником. Ты это хотел сказать?

   – Союзников определяет вождь, господин. Однако эти люди отлично знают половецкие степи, места кочевий и речные переправы.

   – Что же это за народ?

   – Их называют бродниками. Они живут на реке Дон, исповедуют веру во Христа и говорят на русском языке. Верховная власть принадлежит атаману, которого выбирает войсковое собрание. Круг, как они говорят. Сейчас ими правит атаман Плоскиня.

   – Ты принёс добрые известия.

   Субедей-багатур надолго замолчал, и в юрте воцарилась тишина. Потом старый воин неторопливо наполнил собственную чашу кумысом и протянул её молодому человеку. Чогдар благоговейно принял чашу двумя руками и с неторопливой торжественностью осушил её до дна.

   – Глупый человек исполняет повеление, непременно что-то при этом упустив, – сказал Субедей-багатур. – Умный исполняет его буквально и безошибочно. Но только мудрому дано расширить повеление во имя главной цели. Ты разумен, Чогдар. Ты поедешь к этим бродникам и убедишь их атамана не только дать нам самых опытных проводников, но и ударить половцам в спину по моему приказу. Такие услуги требуют жертв, а жертвы – оплаты. Оплатой будет наше покровительство, и ты, Чогдар, моим именем дашь атаману Плоскине в этом высокую клятву.

2

   В Киеве узнали о вторжении задолго до того, как Субедей-багатур отдал Чогдару повеление ехать к бродникам. Ещё зимой к князю Мстиславу Галицкому примчался гонец от его тестя половецкого хана Котяна с известием, что воинственная татарская орда, перевалив Кавказский хребет, ворвалась в кубанские степи, где не только разогнала аланов и потрепала черкесов, но и разгромила зимовавшие там коши половцев.

   – На вас идут, князь! На Киев! Пощады не знают, и силы их огромны!

   Известия эти Удалого не испугали, поскольку ему хорошо была знакома склонность половцев к сильным преувеличениям, но – насторожили. Появление новых кочевников на границах Руси неизбежно нарушало и без того шаткое равновесие между Киевом и землёй Половецкой, а родственные узы – он был женат на дочери Котяна – обязывали помочь. Он не любил своего двоюродного брата Мстислава Киевского, но в данном случае без поддержки обойтись было невозможно, и он немедленно созвал на съезд владетельных князей. Князья откликнулись не столько из-за нашествия, сколько из соображений политических, поскольку почти все были связаны с половцами либо родственными узами, либо договорными обязательствами, да и ссориться с Котяном никто не хотел. Половецкие сабли не единожды участвовали в бесконечных удельных распрях, посильно помогая «ровно нести Русь», давно утратившую не только веру в необходимость единения, но уже свыкшуюся с мыслью «если не я за себя, то кто же за меня?».

   Потому-то и съезд для тех смутно-дроблёных времён оказался весьма представительным, собрав сразу шестерых князей, из которых трое оказались тёзками: Мстислав Удалой, Мстислав Киевский и Мстислав Черниговский, из-за чего его долгое время называли съездом «трех Мстиславов». А кроме них прибыли ещё три удельных князя: Северский, Смоленский и Волынский. Однако число «6» оказалось неудачным, поскольку было чётным, и высокие представители ловко использовали эту арифметику, лавируя так, чтобы в результате все время появлялось равенство «3+3», не давая тем самым большинства ни одной из сторон. Это был испытанный приём толчения воды в ступе, пока не лопнет терпение. Не без основания полагали, что такового менее всего у Мстислава Удалого, но как раз-то Удалому больше всех нужно было согласие, и он терпел. Терпел до тех пор, пока не заорал народ киевский на обледенелом Владимирском спуске, после чего с облегчением вздохнул и тайно перекрестил пупок.

   Киевляне восторженно встречали приезд самого хана Котяна с богатыми дарами: невольницами и рабами, золотом и коврами, драгоценной посудой и кавказскими клинками особой выделки и закалки. Скрипели арбы, свистели бичи погонщиков, стонали от натуги волы и ревели верблюды, и народ киевский восторженно приветствовал это красочное и шумное шествие.

   – Мы нынче иссечены будем, а вы – завтра, – сказал Котян князьям.

   Это пророчество, щедрые дары да и само присутствие Котяна сразу изменили соотношение сил в пользу Мстислава Удалого. Весомая фигура половецкого хана, а ещё более блеск многотысячных сабель его воинов нарушили удобное равенство «3+3».

   – Лучше встретить врага на чужой земле, чем на своей, – подвёл итог спору Мстислав Удалой.

   Решили встречать на чужой, но кого именно, представляли себе с трудом. Разведка Удалого доносила, что неизвестные кочевники слабы и малочисленны, потому что Удалому хотелось побеждать, а очевидцы из половцев теперь помалкивали или соглашались, так как очень боялись напугать князей раньше времени. А из Смоленска уже выступила рать, и даже суздальцы выставили особый отряд под командованием сына князя Константина Василька. Впрочем, он успел дойти только до Чернигова.

   – Тысяч сто соберём, – говорил Удалой. – Считайте, больше, чем надо. Раскрошим татар этих в окрошку, а тех, кто уцелеет, за Волгу выметем.

   Хвастовство перед боем вошло на Руси в привычку с печальных времён бесконечных и бессмысленных удельных войн, равно как и недооценка противника, выражаемая в насмешливо презрительной форме. До битвы на реке Липице это сходило с рук, но беда в том, что и липицкую резню не восприняли тогда как предостережение. Не любили предки наши вспоминать о поражениях, да и мы не любим и вспоминаем только победы, забывая при этом, что победы ничему не учат. Учат только поражения.

   А на киевском съезде князей уже почти решили, что победа над таинственными татарами как бы одержана и осталось только проводить уцелевших за Волгу. Поспешно определили, что все рати и дружины собираются в Олешье у устья реки Хортицы на Днепре, а там, мол, видно будет. Но общего командира так и не выбрали, понимая, что и выбрать-то его не удастся. И каждый князь был волен решать, куда, зачем и как идти, когда начинать битву и стоит ли её вообще начинать.

   По ранней весне конница из Киева двинулась правым берегом Днепра к месту общего сбора. А как спало бурное половодье, туда же на ладьях поплыло и пешее войско.

   И тут неожиданно прибыло татарское посольство. Мстислав Удалой отъехал встречать свою дружину, и всем руководил Мстислав Киевский, его двоюродный и очень нелюбимый брат. Послы предложили вечную дружбу при условии, что русские не станут помогать половцам. Это Мстислава Киевского, естественно, устроить не могло, и он, не раздумывая, приказал убить высоких послов.

   – Послов убили? – переспросил Субедей-багатур, когда ему доложили об ответе Мстислава Киевского. – Всех десятерых? Неразумно. Пошлите ещё пятерых, пусть говорят резко и оскорбительно. Врага надо злить.

   Он был хмур и казался опечаленным. Не потому, что убили послов – потери считают после битвы, – а потому, что послы не выиграли времени. Сил было мало, очень мало, и следовало во что бы то ни стало создать у русских впечатление, что они уже победили. Ещё до столкновения, до первой стрелы и до первой атаки. Военачальники, убивающие послов, рассчитывают на безнаказанность, и в этом их следует убедить. Пусть рвутся в бой, пусть жалят, пусть разбрасывают силы.

   – За посольством пойдёшь ты, Голямбек, – сказал Субедей-багатур после долгого раздумья. – И продолжишь их переговоры на языке сабель и стрел. Дразни и отходи так, чтобы они с разгона вылетели на основные тумены. И прижимайся к морскому берегу. Если понял, ступай.

   Голямбек не совсем понял, но переспросить не решился. Его посылали как приманку, но он не знал, что ему делать дальше, чтобы не оказаться меж двух атакующих войск, развёрнутых в боевой порядок. Но вышел молча, хотя и со смятенной душой, точно предчувствуя, что из этой битвы ему не суждено вернуться живым.

   В юрте остались три монгольских полководца, и двое из них не имели права на собственное мнение, а только на уточнение повелений. Субедей-багатур прекрасно знал об этом и начал говорить после того, как взвесил каждое слово:

   – Если Голямбек сделает так, как должно, половцы окажутся на правом крыле атаки. Ты, Джебе, возьмёшь на себя центр и будешь держать его, пока не поймёшь, что половцы уже готовы бежать с поля битвы. Тогда забудешь обо всем и навалишься на них. И погонишь на княжеские конные полки, чтобы они смяли их, расстроили и увлекли за собой.

   Джебе молча склонил голову. Он понял свою задачу, и смятения не было в его душе.

   – Ты будешь держать левое крыло, Тугачар. Твой тыл будет прикрывать море, и никто не сможет тебя обойти. Твоё оружие – стрелы и постоянное желание атаковать. Желание, – весомо подчеркнул Субедей-багатур. – Ты бросишь в атаку всех своих конников и все мои запасы только тогда, когда Джебе заставит половцев разворачивать коней. Вот тогда ты сломишь их последнее сопротивление и будешь гнать бегущих до самого Днепра.

   И Тугачар молча склонил голову. Не потому, что у него не было вопросов, а потому, что время вопросов ещё не настало.

   – Передайте Чогдару, что Плоскиня и его бродники должны атаковать половцев только по моему знаку – когда я сяду на белую лошадь.

   У Тугачара чуть дрогнули губы: вопросы не понадобились. Великий Субедей-багатур уже провёл этот бой от начала и до конца.

3

   Новые послы татар прибыли в Олешье, где находился Мстислав Киевский. На беседу с ними он скрепя сердце пригласил и Мстислава Удалого через совсем уж третьестепенного боярина. Мстислав отказался от такой чести довольно резко, и послов, к великому своему удовольствию, князь Киевский встречал один, без вздорно обидчивого родственника. И подивился их виду, когда они вошли. На сей раз послы выглядели стариками, а двое, что помоложе, явно были когда-то ранены в боях. «Боятся, что опять повешу, – не без самодовольства подумал князь. – До чего же глупый народ. А я их – отпущу!»

   – Говори, что тебе велено, и убирайся, – пренебрежительно сказал он старшему послу.

   – Итак, вы, неразумные, слушаясь половцев, будто рабы их, умертвили наших послов. Значит, вы хотите битвы. Да будет так! Бог един для всех народов, он нас и рассудит.

   Несмотря на дерзость, послов отпустили с миром. Удалой узнал об этом, когда у него находился Ярун – новый приближённый, совсем недавно как-то сам собою ставший советником: Удалой ценил ясные головы.

   – А ведь они нас боятся!

   – Боялись бы, за Волгу бы ушли, – сказал Ярун. – Они хотят, чтобы мы думали, будто они нас боятся.

   – Почему так полагаешь?

   – Когда боятся, не злят попусту. Первые, говорили мне, с дарами приехали, а эти – с угрозой.

   Князь надолго задумался. Хмурился, не соглашаясь, но верил Яруну. Сказал наконец:

   – Поедешь к моему тестю хану Котяну. Скажешь, что я прошу передать под твоё командование всю половецкую рать. И ещё скажешь, чтоб воины его страха не знали, ибо силы наши велики, а отваги русичам не занимать. Против безбожных татар Киев встал, Смоленск, Путивль, Курск, Трубчевск, волынцы и галичане на тысяче лодий с моря по Днепру к нам подходят, а ведёт их сам Юрий Домамерич, муж опытный и мудрый. Потому говорю известное тебе, что тесть мой хан Котян страхом надломлен. Вложи в него мужество, Ярун.

   Ярун отъехал к половцам, а неугомонный Мстислав вскоре по его отъезде выслал в разведку юного князя Даниила с любопытствующими друзьями. Разведчики скакали весело, с шутками, смехом и чуть ли не с песнями, но – без дозоров, и если бы Голямбек не понял тайного смысла повеления Субедей-багатура, никто бы из гарцевавших разведчиков домой не вернулся. Но он – понял и, не принимая боя, стал отходить, приказав лучникам под страхом смерти не попадать в весёлых князей.

   – Худые воины! – с восторгом доложил Удалому юный князь по возвращении из разведки. – Да и стреляют хуже половцев!

   – Куда отходили, понял?

   – Похоже, что к Калке-реке.

   – Значит, и нам туда пора.

   На следующий день Мстислав Удалой с тысячью всадников, подкреплённых добровольцами, переправился через Днепр и вскоре настиг Голямбека. Противник не бежал, не атаковал и не оборонялся, а делал все вместе и как бы одновременно, то встречая русичей стрельбой из луков, то бросаясь в атаку, то отступая, неизменно и незаметно пятясь при этом к берегам реки Калки, где ждали тумены Джебе и Тугачара. Это расстраивало ряды, путало воинов, и Голямбеку приходилось личным примером показывать всадникам, что они должны делать. И ему удавалось это, пока четвёртая рана окончательно не вышибла его из седла. Верные нукеры спрятали тяжело раненного в яме на кургане, но дозорные Мстислава нашли Голямбека, а Удалой выдал его Котяну на расправу.

   Победоносная первая схватка не только вывела войско Мстислава Удалого на берег Калки, но вселила в князя твёрдую и очень радостную уверенность в лёгком и быстром разгроме неизвестных безбожников. Завтрашний день обещал стать днём его великой славы и посрамления занудного двоюродного брата Мстислава Киевского. И это особенно грело сердце.

4

   Почти десять дней гоняло войско Удалого остатки татарского заслона по степи. Это было азартно и увлекательно, как охота, и, как на охоте, Удалой не задумывался, почему же все-таки разбитые татары не уходят за Калку, а продолжают группами по пять – десять человек оказывать ему сопротивление. Они кружили поодаль, уходя от столкновений, лишь осыпая стрелами, но не отступали, и он вынужден был замедлять собственное продвижение к реке. И было, было же время сообщить об этой странной охоте Мстиславу Киевскому, а он не отсылал гонцов, не приглашал не только для помощи, но и для простого совета.

   Впрочем, как оба Мстислава – Киевский и Черниговский, – так и вся оставшаяся на Днепре русская рать знали о его вторжении в степь, о столкновениях, о пленении тяжело раненного татарского полководца и выдаче его на мучительную смерть половцам. И не только знали, но и решили неспешно двигаться прямо к Калке по расчищенному Удалым пути, что и позволило в конце концов соединиться на её берегах всем союзным силам.

   Однако Удалой, естественно, вышел туда первым поздним майским вечером. Заслона противник не выставил, и Мстислав тут же решил, что не худо бы ему поглядеть, не ушли ли татары подальше от его удальства. А молодой князь Даниил, терзаемый азартным любопытством, упросил Мстислава взять его с собой вместе с командирами волынских полков Семёном Олеговичем и Васильком Гавриловичем.

   – А с войском кто останется? – поинтересовался Мстислав. – Его для битвы развернуть совсем не помешает.

   – А меня князья Олег Курский да Мстислав Немой воинской премудрости учат, – с деланной наивностью пояснил Даниил. – Они и развернут, пока я глядеть буду.

   – Хочешь, чтоб и я тебя поучил? – добродушно усмехнулся Удалой. – Ну добро, покажу, как на супротивника глядеть надобно.

   Выехали с небольшим отрядом. А проскакав немного, увидели татарскую конную рать, развёрнутую в боевой порядок.

   – Ждут, значит, – с явным облегчением сказал князь Мстислав. – Не ушли, так погоним. Погляди, Даниил Романович, что делать намереваются, а я за войском поскачу. Какой день-то сегодня?

   – Святого мученика Ермия, князь Мстислав!

   – Запомним его, князь Даниил. Крепко запомним!

   Было раннее утро 31 мая 1223 года, день памяти святого мученика Ермия. Хорошо запомнили этот день наши предки: до наших дней памяти хватило.

   Как только Удалой стал разворачивать коня, татарские дозоры, разъезжающие впереди выстроенного для боя тумена, наконец-то заметили, что за ними наблюдают. И едва князь Мстислав поскакал назад, как дозорный отряд с места в карьер бросился на князя Даниила. Ему бы следовало уносить ноги, пока не поздно, потому что сил у него было совсем мало, но смелый князь, выхватив меч, бросился навстречу татарам с громким восторженным кличем:

   – Мой день сегодня!

   Мстислав услышал его, но не остановился, а доскакав до волынцев, крикнул, чтоб князю своему помогли, и помчался поднимать свои войска. А Мстислав Ярославич Немой, князь Луцкий и Пересопольский вместе с князем Олегом Курским без промедления повели волынцев на помощь своему юному князю.

   Даниил был ранен в первом же сближении с противником, но в седле держался упорно. А Василька Гавриловича, сильно тронутого копьём, вынес из схватки собственный верный конь. Увидев, что Даниил ещё держится, Мстислав Немой ринулся на татар, яростно работая мечом и разевая рот в безгласом крике. Рядом с ним отчаянно и бесстрашно дрался Олег Курский, но если бы не подоспел с основными силами Удалой, волынцам и их вождям пришлось бы туго.

   А ведь мог и не успеть, и неизвестно, что в данном случае было выгодно объединённым русским силам: стремительная атака галичан во главе с Удалым или не столь поспешные, зато совместные действия всех подошедших к тому времени войск. Ведь волынцы ещё держались, не были окружены и всегда могли отойти. Но горды были князья тех времён, и чаще всего горды неразумно.

   А на берега Калки уже подтянулись все силы русских. Полки Мстислава Киевского, Мстислава Черниговского и остальных союзных князей.

   – Много ли татар встретил, Удалой? – поинтересовался Мстислав Черниговский.

   – Управлюсь, – отрезал Удалой. – Отдыхайте с дороги да пир готовьте.

   И во главе своих галичан без оглядки помчался к месту битвы.

   – Дозволь, батюшка, за князем Удалым последовать, – умоляюще обратился к Мстиславу Черниговскому его совсем ещё юный сын. – Первое сражение моё будет с безбожными агарянами в защиту Святой Руси. Христом Богом прошу тебя, батюшка!

   – Может, подсобим сродственнику? – неуверенно предложил князь Черниговский. – Святое дело, сын правду молвил.

   – Негоже мне, великому князю Киевскому, без приглашения кашу Удалого расхлёбывать, – процедил сквозь зубы смертельно обиженный Мстислав. – Да и отдохнуть с дороги не грех. – Он огляделся, крикнул воеводе: – Александр Дубровицкий, прикажи на том холмике укрепиться. Колья поставить да обозами огородиться. Засядем там да и будем глядеть, оттуда далеко видно.

   – Ну а я не могу в стороне от битвы отсиживаться, – сухо сказал Черниговский. – Да и сына к сече приучать пора.

   И на великую радость подростка-сына, повелел своей рати двигаться вослед Мстиславу Удалому.

   Едва врубившись в первые ряды противника, Удалой понял, что перед ним совсем иные татары, не те, что десять дней бегали от него по степи. Он предчувствовал, что они окажутся иными, когда впервые увидел их развёрнутый для битвы строй, и, будучи опытным полководцем, кое-какие меры принял: приказал княжеским дружинам – наиболее мощной ударной силе его войска – в сражение не ввязываться до особого сигнала и послал гонца к Яруну, чтобы тот срочно выводил половцев на левое крыло и атаковал самостоятельно, по собственному разумению. На это требовалось время, но Удалого это не беспокоило: он верил в своих воинов, убеждён был, что они не только продержатся, сколько нужно, но и растреплют по пёрышкам неразумных безбожников. Это соображение не мешало ему видеть всю битву, а в особенности собственный правый фланг, на котором что-то вроде бы задвигалось.

   Удалой не знал, что Тугачар уже развернул свой тумен, уже оценил позицию и начал действовать в строгом соответствии с повелениями Субедей-багатура. Ни в одной армии мира тех лет не было столь жёсткой, даже жестокой, дисциплины, как у монголов, чем во многом и объясняются их быстротечные победоносные войны. И, несмотря на нетерпеливый характер Тугачара и даже на то, что был внуком самого Чингисхана, в битву он не лез. Впрочем, командирам такого ранга категорически запрещалось лично участвовать в боях: они руководили своими войсками, стоя на возвышенностях позади сражающихся в окружении гонцов, адъютантов, а то и жён или любовниц, и вели бой, не участвуя в нем лично. И сейчас его воины лишь осыпали русские рати тучами длинных монгольских стрел, все время демонстрируя готовность атаковать. Это отвлекало Удалого, сдерживало и путало его правое крыло, что снижало скорость наступления и сбивало его ритм.

   А битва тем временем продолжалась, складываясь, в общем, благоприятно для атакующих. К ним постепенно подтягивались свежие силы: уже ввязались в бой войска только что подошедшего Мстислава Черниговского, дружина князя Смоленского присоединилась к резервным дружинам Удалого, а Ярун на левом крыле уже начал разворачивать половцев.

   Как ни покажется странным, но все удачно складывалось и для Джебе. Его тумен ещё держался, несмотря на большие потери от умелых и яростных мечей. Он не утратил общего руководства, его командиры строго придерживались данных им перед битвой приказов, сохраняя общий строй, а главное, Джебе знал, что за его спиной – Субедей-багатур с его необъяснимым даром держать в руках поводья сражений.

   А Субедей-багатур в это время недвижимо сидел на кошме, расставленной на самом высоком холме, неотрывно следя за битвой узкими немигающими глазами.

   В бою наступило шаткое равновесие, которое азартный Удалой уже считал победой. Сейчас должен был ударить Ярун со своими половцами, смять и окончательно сокрушить непонятное упорство татар в центре, после чего можно было давать отборным дружинам приказ на стремительный удар, прорыв и последующее преследование вплоть до Волги. И Удалой уже считал минуты…

   Но минуты считал и Субедей-багатур. И сосчитал их раньше Удалого. Он вдруг неторопливо поднялся с кошмы и неторопливо сел в седло ослепительно белого коня, стоявшего за его спиной.

   Это и было сигналом к атаке. Бродники во главе с атаманом Плоскиней и Чогдаром тут же ринулись на половецкие тылы. Их было куда меньше, чем половцев, но на их стороне была внезапность и вековая ненависть. Перед ними был извечный враг, неумолимо вытеснявший их из богатых степей в солончаковые водоразделы, регулярно угонявший их табуны и скот, грабивший их становья и уводивший молодёжь в полон. Бродникам было за что мстить, и они – мстили. Их стремительный и совершенно неожиданный удар в спину застал половцев врасплох, они даже не успели развернуться лицом к противнику и побежали, но не к ожидающим их русским ратям, а туда, куда привыкли удирать: в степь, где стояли изготовленные к бою княжеские дружины – резерв и основная ударная сила Мстислава Удалого.

   И опытные, закалённые в боях дружинники не смогли выдержать этого внезапного налёта разгорячённых коней с перепуганными всадниками в сёдлах. Они были не просто смяты и расстроены, нет. Огромная половецкая масса как бы втянула их в себя, захватила, увлекла, рассеяла, а большей частью унесла с собой подальше от ревущей сечи.

   Удалой не успел опомниться, не успел понять, что же произошло, как Тугачар перешёл в бешеную атаку на его правое крыло. Уже намахавшиеся мечом, уже порядком взмокшие русские воины на считанные минуты растерялись, но этого было достаточно, чтобы Джебе перестроил свои рады. И перешёл в наступление.

   И тогда побежали все, бросая раненых и умирающих, обозы и скот, щиты и мечи. Подобного бегства давненько не случалось на Руси: беглецы в трое суток покрыли расстояние, на которое сами же совсем недавно затратили десять. Бежали только что отважно сражавшиеся и не побывавшие в битве княжеские дружинники, половцы и обозники берендеи, черниговцы и смоляне, волынцы и галичане, но одним из первых через три дня к Днепру прибежал князь Мстислав Удалой. Его гнал не только страх, но стыд и позор. В два бича.

   Но и страх тоже понятен: за разгромленными войсками безостановочно гнались одвуконь татары из тумена Тугачара. Это от их клинков пали в сече князья Святослав Каневский и Изяслав Ингваревич, Святослав Шумский и Юрий Несвижский. И Мстислав Черниговский тоже погиб вместе с сыном, которому так хотел показать победоносную битву. А с ними вместе сложил голову каждый десятый русский воин.

   Удалой взмокшей спиной почувствовал дыхание преследователей уже у Днепра, где в порубежном заслоне стояли семьдесят богатырей во главе с легендарным Алёшей Поповичем.

   – Алёша, выручай! – закричал князь, бросившись к богатырской заставе.

   Алёша выручил. И пока он и семь десятков его отборных воинов погибали под татарскими саблями, Удалой успел добежать до лодок, влез в одну и… И велел изрубить остальные, чтобы татары, а заодно и свои, не поспевшие к берегу, не смогли переправиться через Днепр.

   А великий князь Киевский Мстислав, во святом крещении Борис Романович, прозвищем Добрый, все ещё сидел в заколье на берегу Калки. Его обложили не слишком большие татарские силы, его киевляне легко отбивались, припасы были, и князь твёрдо рассчитывал отсидеться, пока враг сам не уйдёт туда, откуда нагрянул. Может быть, так бы оно и вышло, если бы атаман Плоскиня не счёл своим долгом лично доложить Субедей-багатуру, что его личный представитель Чогдар то ли убит, то ли тяжело ранен, а только исчез неведомо куда.

   – Я доверил тебе сына моего друга, – тихо сказал Субедей-багатур, почти не разжимая губ.

   – Мои люди ищут его, – поспешно заверил Плоскиня.

   – Мне пора уходить, но киевский князь убил моих послов, и я не могу уйти. Приведи ко мне киевского князя, и я сниму с тебя твою вину.

   Чогдар предупредил атамана, что суровый монгольский полководец никогда не тратит слов попусту, и Плоскиня уже на следующий день начал действовать. Он явился к осаждённым в качестве посредника и сказал Мстиславу Киевскому, что татары готовы отпустить его и других князей за выкуп. Мстислав долго колебался, но Плоскиня говорил убеждённо, заверяя его, что осады противник не снимет, а как только вернутся с Днепра войска, пойдёт на штурм, и никому тогда не будет пощады. Угроза возымела действие, но великий киевский князь потребовал клятвы на кресте. Атаман горячо поклялся на собственном крестильном, торжественно, при свидетелях поцеловал нагрудный княжеский крест, и участь князя Мстислава Киевского, его помощников и соратников была решена. Он со всей своей ратью сдался на милосердие победителей, пообещав за себя любой выкуп. А татары на его глазах сначала хладнокровно вырезали все десять тысяч русских воинов, потом связали самого князя Мстислава Киевского, его зятя Андрея и князя Дубровицкого, уложили их на землю, накрыли досками и шумно пировали на этих досках, пока князья не задохнулись под ними.

   Первое столкновение с татарами завершилось полным и очень жестоким разгромом объединённых сил Южной Руси, но никому и в голову не пришло задуматься о его причинах. Никто не счёл поражение уроком, который следует изучить, продумать, понять или хотя бы не забывать о нем. Наоборот, все старались забыть его как можно скорее, но через четырнадцать лет пришлось вспомнить, оплатив собственную беспамятность невероятными жертвами и страданиями. На Русь пришёл Бату-хан с очень хорошим советником. С постаревшим, но не утратившим прозорливости и редкого полководческого дара Субедей-багатуром.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

   Злым был февраль солёного от крови года. Злыми были морозы, злыми колючие ветры, злыми переметчивые, сухие, как прах, снега и даже обледенелые метёлки ковыля звенели на ветру зло. Зло было кругом, во всей степи, во всем мире и в каждом доме, потому что зло посеяли люди, и оно взросло и окрепло, опившись кровью и обожравшись трупным мясом. Это было жирное, облипчивое зло, и казалось, что его уже невозможно смыть с души своей.

   «И восстал брат на брата, и род на род, и племя на племя. И убивали друг друга, и выкалывали глаза, и урезали языки, и насиловали дев и молодых жён, бросая их умирать на перекрёстках никому не нужных дорог…»

   Трое путников в стёганых ватных кафтанах медленно и неукротимо брели сквозь переметчивые снега огромной – от горизонта до горизонта – мёртвой степи. Первый и замыкающий были рослыми мужами, широкие груди которых, развёрнутые плечи и прямые спины ещё издали убеждали, что руки их никогда не сжимали чапиги сохи или плуга, но с детства приучены были к мечу. Правда, меч в простых, обтянутых чёрной кожей ножнах имелся только у торящего дорогу, а у его спутников на широких поясах висели кривые татарские сабли, пополам разрезающие падающий конский волос. Меж двумя мужами шёл юноша, на едва меченных усах которого ещё не задерживался иней, а щеки были румяны и свежи. Но шагал он упрямо, сабля не путалась в ногах, спину не гнул и от встречного ветра не ёжился.

   За ними давно уже шла волчья стая. Не по следам, не шаг в шаг, а развернув крылья свои полуохватом. Волки не торопились, зная, что добыче некуда деться на заснеженной скатерти дикой степи.

   Было ещё светло, и солнце жёлтым кругом висело за спинами путников. Мглистые тучи обрезали его лучи, и людям не приходилось топтать собственные тени усталыми ногами. Это было солнце без тени, будто тени унесли с собою те, кому повезло погибнуть в ту страшную зиму.

   – Остановимся, – сказал первый, выбрав низинку, в которой можно было укрыться. – И перекусить надо, и передремать не грех. Мы найдём топливо, Чогдар?

   – В степи топливо под ногами, – с еле заметным акцентом ответил второй воин, снимая котомку. – Ты мне поможешь, Сбыслав.

   Юноша, сбросив свою ношу, тотчас же пошёл вслед за Чогдаром, а оставшийся начал разгребать снег, готовя место для костра.

   В эту зиму оттепелей не случалось, ветер беспрестанно ворошил снега, и докопаться до земли казалось делом нетрудным. Однако под снегом в смёрзшейся густой и перепутанной траве руки наткнулись на кости, и воин долго выдирал их оттуда, бережно откладывая в сторону. А потом извлёк из-под снега грубый нательный крестик, старательно отёр его, прижал к губам и спрятал за пазуху.

   Вернулись спутники. Чогдар нёс в поле кафтана груду смёрзшегося конского навоза, а Сбыслав – рыхлую охапку полёгшего под снегом кустарника.

   – Кони стояли, – сказал Чогдар, высыпав навоз.

   – А люди легли. – Старший показал свою находку и перекрестился.

   И спутники его перекрестились. Помолчали.

   – Наша с тобой война, Ярун, – вздохнул Чогдар.

   – Наша, – согласился Ярун и протянул найденный крестик юноше. – Христианская душа на этом месте в рай отлетела. Носи у сердца, сын. Память должна обжигать.

   – Да, отец. – Сбыслав торжественно поцеловал крестик и спрятал его на груди.

   – Волки близко, – сказал Чогдар, вздувая костёр. – Сидят караулом.

   – К огню не сунутся.

   – Не к тому говорю, Ярун. Кости человеческие грызть начнут, по степи растаскают. Уж лучше в огонь их положить.

   Потом они молча жевали сушёную рыбу, ожидая, когда поспеет похлёбка в котелке. Студёная синева наползала со всех сторон, а они чутко дремали, закутавшись в широкие полы кафтанов и спрятав лица в башлыки.

   Невдалеке завыл волк. Ярун сел, помешал варево, попробовал.

   – Похлебаем горячего, да и в путь.

   Хлебали неторопливо, истово, старательно подставляя под ложки куски чёрствых лепёшек. Тоскливо выли волки в густеющих сумерках, не решаясь приблизиться к огню.

   – Зверь убивает пропитания ради, – сказал вдруг Сбыслав. – А чего ради человек убивает человека?

   – Несовершенным он в этот мир приходит, – вздохнул Ярун. – Душа должна трудиться, и пока трудами не очистится, нет ей покоя. Труды, размышления и молитвы взрослят её, сын.

   – Жирный кусок – самый сладкий, – добавил Чогдар. – А из всех сладких кусков власть – самая жирная. – Он облизал ложку и спрятал её. – Пора в путь, анда.

   Все трое молча поднялись, затянули на спинах длинные концы башлыков, надели котомки и, перекрестившись, тронулись дальше. Шли прежним порядком: Ярун торил дорогу, Чогдар замыкал шествие, а Сбыслав держался середины.

   Позади у догорающего костра тоскливо выли волки. Конечно, лучше было бы ночевать у огня, а идти днём, но в те года горящий в сумерках одинокий костёр был опаснее самых ярых зверей.

   Добыча удалялась, и стая преодолела извечный страх перед огнём. Матёрая волчица обвела её стороной, быстро поставила на след, и волки, пригнув лобастые головы, крупной рысью пошли вдогон. Бежали молча, цепочкой следуя за вожаком, но, приблизившись, взрычали, роняя слюну, и снова стали обходить с двух сторон, перейдя внамет, чтобы поскорее отрезать путь людям, замкнуть кольцо и ринуться в одновременную атаку. Путники остановились, выхватив из ножен оружие. Чогдар развернулся лицом к тылу, Ярун мечом держал нападающих зверей спереди, а юный Сбыслав, укрывшись меж их спинами, отражал волчьи броски с обеих сторон. Ему первому и удалось полоснуть самого неосторожного острым клинком по горлу. Волк взвыл, отлетев в сторону, забился, разбрызгивая кровь по сыпучему нехоженому снегу.

   – Один есть, отец!

   – Береги дыхание. Ещё одного зацепим, и можно будет идти.

   Второго волка широко располосовал Чогдар. Запах горячей крови и смертный вой бившихся в агонии раненых животных сразу остановили стаю. Беспомощная добыча была рядом, и молодой волк не выдержал первым, яростно бросившись на подбитого собрата. И вмиг стая распалась на две кучи, с рычанием разрывая тёплые, бьющиеся на снегу тела.

   – Вперёд, – сказал Ярун, бросив меч в ножны. – Может, отстанут.

   И они вновь зашагали по степи, оставив позади волчье пиршество и часто оглядываясь. Но то ли уж слишком волки были голодны, то ли свежая кровь раззадорила их, а только не раз и не два пришлось путникам прислоняться спинами друг к другу, отбивая очередные налёты. И если бы дано было нам увидеть отбивающихся от волков смелых и хорошо вооружённых воинов сверху, то нашему взору представилась бы большая двуглавая птица, быстро и беспощадно отражающая вражеский натиск с двух сторон одновременно…

2

   Великий князь Владимирский Ярослав Всеволодович третьи сутки безвыходно молился в своей молельне. Дважды в день ему молча ставили чашу с ключевой водой, накрытую куском чёрствого хлеба, но никто не осмеливался тревожить князя, стоявшего на коленях пред образом Пресвятой Богородицы Владимирской. Шептались:

   – Молится князь.

   Помалкивали, ходили беззвучно, боялись скрипнуть, стукнуть, даже кашлянуть боялись.

   – За нас, грешных, Господа молит и Пресвятую Богородицу.

   Но так считали, а Ярослав давно уже не молился. Чувствуя потребность унять боль сердца и маету души, он искренне желал уединения и молитвы, но молитвы, которые он помнил, уложились в час, потому что не его это было дело. И он не утешился, но осталось уединение, и он нашёл утешение в нем. Он хотел понять, как же случилось так, как случилось, и почему именно так случилось, и откуда у него, воина и великого князя, это невыносимо-тоскливое, высасывающее чувство вины. И князь Ярослав беспощадно вспоминал всю свою пустую, суетную и, как показало время, бессмысленно грешную жизнь…

   Нет, он задумался о ней не тогда, когда хоронил павшего в бою с татарами на реке Сити любимого брата Юрия. Не тогда, когда вместе с уцелевшими после разгрома горожанами и дружиной расчищал стольный город Владимир от пожарищ и трупов. Впервые задумался он о своей жизни тогда, когда из Москвы вернулся ставший ныне старшим сын Александр, посланный очистить Москву так, как сам отец очистил Владимир. Но с этих трудов Александр вернулся потрясённым.

   – Почему люди так жестоко воюют, отец?

   – Воюют из-за того, чего разделить нельзя, сын. Из-за власти. Не делится она, Александр.

   Не на полудетский вопрос сына он тогда ответил, он себе самому ответил и разбередил душу. И как только отправил Александра наводить порядок в родном гнезде – в Переяславле-Залесском, так и заперся от всех в душной полутёмной молельне. Наедине с собой, с воспоминаниями, с совестью, вдруг шевельнувшейся в, казалось бы, навсегда вытоптанной собственной душе. Да, он помогал утвердиться на великокняжеском столе старшему брату Юрию: именно этим он всегда оправдывал всю непоследовательность своего поведения, всю вздорность своих претензий, все нарушения собственных клятв и обещаний. Этих обещаний хватало для безмятежности души и дремоты совести, но после жестокого разгрома татарами Владимира, убийств его жителей и гибели брата Юрия их уже не хватает. Недостаёт их для внутренней твёрдости, для опоры духа, а это значит, что внутренне, не для всех, а для себя самого он ещё не великий князь, ибо не можно стать великим, коли плавает душа твоя, как копна в половодье, став убежищем для перепуганных мышей, а не опорой для потрясённых человеков…

   – Господь всемилостивый, Пресвятая Богородица, направьте, подскажите, посоветуйте, как не плыть мне рыхлой копешкой по течению, где найти твердь в прахе мира сего? И куда, куда направить ковчег Руси моей с человеками и скотами её?..

   Князь Ярослав и сам не заметил, как заговорил вслух, не молясь, не спасения души ища, а ответов.

   – Велика ты, неохватно велика мудрость Божия: не смертью лютой наказал ты меня за грехи мои непрощаемые, не слепотой, не хромотой, не болезнями, не людским презрением даже, нет! Ты самым страшным наказал меня, Господи: великой властью в годину разгрома народа моего. За что же, Господи, за что? Что заупрямился и не увёл войско за Липицу-реку? Но ведь верил в победу, в то, что сёдлами новгородских плотников закидаем. И все верили. А сейчас-то, сейчас что делать мне один на один с бичом Божьим при полном раззоре земли моей…

   Скрипнула дверь, грузно шагнули через порог за спиной.

   – Кто посмел? – в гневе вскинулся Ярослав.

   – Не гневайся, великий князь, – негромко сказал простуженный хриплый голос – Издалека гость пришёл, с битвы на реке Калке. Пятнадцать лет шёл тебе рассказать, как первым бился с татарами.

   Ярослав тяжело поднялся с занемевших колен. Взял свечу, посветил, вгляделся:

   – Ярун?

   – Ярун. Твой стремянной, постельничий и думный.

   – А сейчас какого князя постельничий?

   – Не вели казнить, великий князь, – усмехнулся Ярун. – Знаю, три дня в молитвах не утешения ты искал, а света. И я его искал, когда пятнадцать лет у бродников табуны пас. Не пора ли поглядеть, что нашли мы оба, князь Ярослав? С разных сторон мы глядели, разное видели, а оно – одно.

   – В стенах сих о Боге говорят, Ярун.

   – Так повели в палаты пройти. Измерзлись мы в дороге до костей, князь. Изголодались донельзя, и плечи уж стонут от волков отмахиваться.

   – «Мы», сказал?

   – Со мной – сын и анда. Побратим, значит.

   Ярослав долго молчал, всматриваясь в осунувшееся, почерневшее от ветров и мороза лицо неожиданного гостя. Глубоко запавшие глаза выдержали его взгляд со спокойствием и суровостью, и князь первым опустил голову.

   – Эй, кто там?

   В приоткрывшейся двери тотчас же появился юнец.

   – Проводить гостей в мои покои.

   Юнец исчез. Ярун молча поклонился и пошёл к выходу. А князь, ещё раз истово перекрестившись, с той же свечой в руке направился внутренними переходами в свою опочивальню. Редкая стража молчаливо склоняла головы, ладонями прижимая мечи к бёдрам, но Ярослав привычно не замечал её, размышляя о внезапном появлении некогда едва ли не самого близкого сподвижника, спасшего его жизнь во время липицкой резни и неожиданно отъехавшего от него не к кому-нибудь, а, как говорили, к его злейшему врагу – галицкому князю Мстиславу Удалому. Здесь было над чем подумать, и Ярослав не торопился.

   Когда он, переодевшись, вошёл в палату, там уже сидели гости, вставшие и склонившие головы при его появлении: Ярун, сильно отощавший, несокрушимо румяный юноша и коренастый незнакомец с узкими щёлками глаз на скуластом, до черноты обветренном лице. Все трое были одеты в потрёпанные полукафтанья, суконные порты и грубые разбитые сапоги. Князь отметил это мельком, задержав взгляд на почти безбородом скуластом лице, и вместо приветствия резко спросил:

   – Осмелился нехристя ввести в палаты мои, Ярун?

   – Он крещён в нашу веру, великий князь, и при святом крещении получил христианское имя Афанасий. Кроме того, он – мой побратим, хоть и сражались мы с ним друг против друга на реке Калке. Знает обычаи татарские, и лучшего советника нам не сыскать. А юноша – сын мой, названный Сбыславом.

   – Молод ещё для княжьих бесед.

   – Повели накормить да уложить спать, великий князь. Мы шли ночами с Дона ради его спасения.

   – Что же ему угрожало?

   – Смерть. Он убил татарского десятника в честном поединке.

   – Эти десятники разорили мои земли, а с ними, выходит, может справиться безусый мальчишка? – Ярослав хлопнул в ладони, и в дверях тут же вырос гридень. – Парнишку накормить, уложить спать. Утром дать одежду младшего дружинника. Ступай.

   Последнее относилось к Сбыславу. Юноша низко поклонился и вышел вслед за гриднем.

   – Садитесь, пока в трапезной накрывают, – подавая пример, Ярослав сел за стол. – Но доброй беседы не будет, пока ты, Ярун, не объяснишь мне, почему отъехал к врагу моему. Если тебе мешает сказать правду этот новокрещенец, попросим его выйти, но без правды не останемся.

   – У меня нет тайн от побратима, – усмехнулся Ярун. – Я отбил тебя от новгородцев на Липице и привёз в свой дом. Три дня ты отходил от стыда и страха, а на четвёртый умчался в Переяславль, захватив с собою мою невесту.

   – Милаша была твоей невестой? – с некоторой растерянностью спросил Ярослав. – Я не знал этого, Ярун.

   – Если бы знал, все равно бы увёз, потому что я знаю тебя, князь Ярослав.

   – Тому, кто её увёз, ты предрёк страшную смерть, и твоё пророчество сбылось. Во время похода в Финляндию Стригунок три дня и три ночи тонул в трясине. Кричал, плакал, а потом завыл, но никто так и не помог ему. – Ярослав вздохнул. – Тоже ведь мой грех. Краденое не на благо, это всем ведомо. В двадцать третьем годе Милашу, захватили литовцы, пока я то ли новгородцев мирил с псковичами, то ли псковичей с новгородцами.

   – У литовцев её отбил я, – сказал Ярун. – Тосковал по ней очень, думал хоть глазком глянуть, а налетел на литовцев. Сумел отбить и умчал на Дон.

   – Так кто у кого украл? – Князь, темнея лицом, повысил голос – Кто у кого украл, смерд?..

   – По приезде она родила мальчишку, – не слушая, продолжал Ярун. – А через месяц преставилась.

   И перекрестился. И наступило молчание.

   – Значит, Сбыслав… – наконец хрипло выговорил Ярослав.

   – Вот почему мы привели его к тебе, князь, – тихо сказал Ярун. – Сына должен спасать отец, а татары у тебя уже побывали и вряд ли придут ещё раз.

   – Он… Сбыслав знает?

   – Зачем ему знать?

   Князь обхватил руками голову, закачал ею, склонившись над столом. Вздохнул, скрипнул зубами, строго выпрямился.

   – Отдохнёте и все трое отъедете под руку сына моего Александра. Будешь ему советником, Ярун. Советником, дядькой, нянькой – всем. А ты, – Ярослав глянул из-под насупленных бровей на молчаливого Чогдара, – станешь им же для Сбыслава. За каждый волос ответите, пестуны! За каждый волосок с голов сынов моих спрошу с вас страшно. Пошли в трапезную. Накрыли уж там, поди, звона не слышно.

3

   За трапезой князь Ярослав не торопил гостей с рассказами, ожидая, когда выпьют первую чашу и утолят первый голод. Молчание позволяло наблюдать, и он внимательно приглядывался к татарину, потому что тот был чужим и случайным, даже нарочито случайным спутником давно известного Яруна. Рассказу Яруна князь поверил сразу не только потому, что не сомневался в искренности старого соратника, но и сам знал, что Милаша ждала ребёнка. А чужелицый, молчаливый истукан с отсутствующим взглядом был пока для него пугающе непонятен. Ярун назвал его побратимом, но это не являлось чем-то исключительным. Все дружинники, крещёные и некрещёные, не забывали и языческих обрядов, призывая перед битвой не миролюбивого христианского Бога, а воинственного Перуна древности. И это воспринималось естественно, и сам князь пред боем думал о нем, а не клал поклоны перед иконой, которую, кстати, с собой в походе не таскали, оставляя в городах, чтобы священнослужители могли помолиться за их победу по полному чину. На Руси ещё господствовало двоеверие, да и какого Бога следовало молить, когда новгородцы резали суздальцев, владимирцы – киевлян, а смоляне – псковичей? Бог-то оказывался общим для всех как раз тогда, когда уверовавшие и не уверовавшие в Него убивали с особым рвением, жгли чужие селения с особым удовольствием и насиловали христианских дев, не сняв креста ни с себя, ни с жертвы. Нет, не побратимство настораживало князя Ярослава, а сам избранный Яруном побратим.

   Князь много был наслышан о татарских лазутчиках. Да и как иначе можно было объяснить столь глубокое проникновение в залесские земли степняков с десятками тысяч коней? Значит, либо знали они дороги и тропы, броды и переправы, либо имели проводников-изменников, а только ни один татарский отряд не заблудился, и тёмник Батыя Бурундай безошибочно вывел своих всадников к реке Сити, где князь Юрий собрал все своё войско для последнего решительного сражения, не озаботившись даже выставить сторожи. И был захвачен врасплох, поскольку Бурундай атаковал с ходу. Кто и как провёл их к нужному месту и в нужный час?

   Вот о чем думал Ярослав, пока гости утоляли голод. Но как только заметил, что к ним пришла первая сытость, спросил:

   – Вы оба бились на Калке, хотя и по разные стороны. Я знаю о ней только то, что татар было несметное число. Так ли это?

   – Там было три корпуса, – сказал Чогдар. – Но был и лучший из лучших – Субедей-багатур. Он один стоит трех туменов.

   – Добрый воин?

   – Ясная голова всегда думает за противника. У него была особенно ясная голова, но русские его не интересовали. Он отправил в Киев послов, и киевские князья совершили роковую ошибку, убив их.

   – Мы часто убиваем послов, чтобы тот, кто послал их, понял, что мы его не боимся.

   – Посол – всегда гость, великий князь, – с подчёркнутой весомостью произнёс Чогдар. – Кочующие в степях не прощают убийства гостей – так завещал сам Чингисхан. Вот почему все князья, принявшие это решение, или уже казнены или будут казнены.

   – Однако Киев ещё не пал.

   – Он будет стёрт с лица земли. Никогда не убивай послов, великий князь.

   – У нас другие законы.

   – Законы диктуют победители. Только победители.

   В голосе Чогдара все более отчётливо слышались нотки надменного превосходства, столь свойственного монголам. Ярун почувствовал это и тут же перехватил разговор:

   – Я был сбит с коня в первой же атаке бродников. Половцы устроили такую тесноту и свалку, в которой невозможно было устоять. Не знаю, кто ударил меня ножом в спину, а только я упал не на землю, а на Чогдара. Его ещё раньше сбили сулицей, и он был без сознания. Сверху валились кони и люди, убитые и раненые, и мы оказались под горою трупов. Дышать стало нечем, и если бы очнувшийся Чогдар не разрезал застёжки на моей броне, я бы не сидел сейчас перед тобой, князь Ярослав.

   – Почему ты спас своего врага? – спросил Ярослав.

   – Нашими врагами были половцы, великий князь, – пояснил Чогдар. – И не я спас Яруна, а он спас меня. Я успел только разрезать его застёжки и потерял сознание. Он вытащил меня из-под трупов и вернул мне жизнь.

   – Значит, битву проиграли половцы? – Князя не интересовали подробности.

   – Битву проиграли наши князья, – вздохнул Ярун. – Они опять дрались каждый за себя и выронили сражение из рук. И сейчас они воюют каждый за свой удел, и нас будут бить поочерёдно, пока кто-нибудь не сломит их самоуправства.

   – А теперь скажи мне, татарин, почему Батый пришёл на мои земли? Наших полков не было на Калке.

   – Я могу только думать, но не знать, великий князь, – с достоинством ответил Чогдар. – Но думать могу, потому что пять лет проскакал рядом со стременем самого Субедей-багатура. И я думаю, что эта война не против твоих земель.

   – Но Батый привёл тьмы-темь именно сюда, в залесские княжества! Как ты это объяснишь, опираясь о стремя своего Субедея?

   – Насколько я понял из рассказов их проводников бродников, Бату-хан привёл на твои земли всего три тумена. Тридцать тысяч конников.

   – Не верю! – Ярослав с силой ударил кулаком по столу, подпрыгнули чаши, пролилось вино из кубков. – Чтоб тридцать тысяч смогли в два зимних похода пожечь Рязань, Владимир, Суздаль, Москву и ещё десять городов? Да ещё разбить моего брата на Сити? Не верю!..

   – Они умеют воевать, – чуть улыбнулся Чогдар. – Они никогда не ждут противника, а бросаются в бой первыми, выпуская тысячи стрел. Но и эта атака – всегда видимость. Субедей-багатур учил, что победа достаётся тому, кто обошёл противника и замкнул кольцо. Бату-хан шёл через твои земли, великий князь, чтобы замкнуть кольцо в войне с половцами.

   – И это тебе наболтали бродники?

   Чогдар чуть пожал плечами:

   – В твоей земле нельзя пасти конские табуны. Зачем степняку земля, если по ней нельзя кочевать?

   – Значит, Батый шёл к половцам в тыл?.. – Ярослав вздохнул, горестно покачав головой. – Ты подтвердил мои мысли. Я тоже считал это набегом и умолял моего брата без боя пропустить татар. Но он был очень горд, упокой, Господи, его мятежную душу…

4

   Во время позднего застолья разговор не сложился так, как хотелось Ярославу, а потом вообще ушёл в сторону, утеряв смысл воинской беседы, и князь был им недоволен. Может быть, поэтому и спал плохо, хотя никогда на бессонницу не жаловался, да и в молельне часто впадал в дрёму. А тут сон вообще пропал, и мысли, горькие и тревожные, в безостановочном хороводе кружились и кружились в затуманенной усталой голове.

   Кружились вокруг одного и того же, хотя князь изо всех сил старался не думать о том, что более всего тревожило его душу. Новость, ради которой Ярун пришёл к нему, ошеломляла, беспокоила и мучила настолько, что Ярослав долго не решался коснуться её, потому что раскалённой до белого каления представлялась она. У него было много сыновей, смелых и весёлых, задумчивых и безмятежных, горячих и уравновешенных, но живших покуда в мире и согласии, исполняя суровый отцовский наказ. Но объявился новый сын, рождённый от незаконной любви, но – любви, а не похоти: уж он-то это знал точно, перебрав несчётное количество как весёлых, так и рыдающих. И Милаша рыдала поначалу, а потом – полюбила, и он – полюбил, едва ли не впервые в жизни и полюбил-то по-настоящему. А тут – литовцы…

   А тут – Ярун. Ярун не Милашу спас – их дитя он спас, почему и прощён был сразу и навсегда. И сына он признал без колебаний, не мог не признать, но одно дело признать, другое – найти ему место не в сердце своём – в княжестве. А как на нового брата, да ещё и незаконного, сыны посмотрят? Глеб Рязанский в семнадцатом годе пригласил к себе в гости своих единокровных братьев да всех и зарезал за братской пирушкой. Шесть человек зарезал, к половцам сбежал, с ума сошёл да и помер. А там и комета явилась копейным образом. Знамение?.. Восьмого мая тридцатого года земля затряслась, да так, что церкви каменные расселись, а неделю спустя солнце днём померкло и живое все замерло. Знамение. Грехов наших ради…

   А у него грехов – что блох на шелудивой собаке. Половину пленных финнов приказал порешить, голода испугавшись. Сам не видел, как резали их, но уж очень тогда Стригунок старался, гнилая душа. А через день в трясине оступился, и никто ему руки не протянул. Живому человеку руку помощи не протянули, потому что о душу его никто мараться не хотел. Страшно, когда душа, дыхание Божье, в человеке раньше тела помирает…

   Ворочался великий князь на перинах, вздыхал, то и дело вставал квасу испить, но потом, слава Богу, задремал. И гостей встретил доброй улыбкой, велел ключнику одеть их подобающим высоким чинам образом и, пожелав поскорее набраться сил, оставил их, сославшись на дела государственные.

   Дел и впрямь стало невпроворот. Ведь не только разорённой землёй, но и всем великим княжеством Владимирским занимался теперь он. Похоронами и утешениями, податями и прокормом, торговлей и воспомоществованием осиротевшим. Ничем таким прежде он не занимался, и никакого долга он не ощущал. Он способен был ощущать только власть и все делал для того, чтобы ухватить этой власти побольше. Сталкивал лбами дальних родичей, ссорил близких, отъезжал то в Псков, то в Новгород, откуда его гнали, а он снова лез и снова смущал и только сейчас понял, что расплачивается ныне за свою неуёмную страсть раскачивать сложившийся порядок. Понял, проехав по сельским пепелищам, по разрушенным городам, по новым погостам с неосевшими могильными холмиками, под которыми гуртом, второпях отпетые, лежали те, кому не удалось избежать ни татарской стрелы, ни татарской сабли. Да, он сохранил свою дружину, уведя её с кровавого Батыевого пути, но сколько осиротевших, погоревших и искалеченных свалилось на него и в стольном городе, и в других растоптанных городах! А ведь была ещё ранняя весна, и уже не было прокорма для скотины и еды для людей. И в обычные-то годы в это время пустые щи хлебали, а ныне…

   – Гость к тебе, великий князь, – доложил появившийся боярин. – Из Смоленска спешит.

   – Зови.

   У Ярослава не было особых забот в Смоленском княжестве, но за Смоленском стояла Литва, с которой приходилось считаться. Ещё до Батыева нашествия он приметил умного и весьма наблюдательного купца-смолянина, поговорил с ним с глазу на глаз да и сбросил ему мытные налоги в обмен на новости с Запада. Толковый оказался мужчина, довольно знал и по-литовски, и по-польски, и по-немецки, умел слушать, видеть и помалкивать.

   Купец вошёл степенно, степенно перекрестился, степенно отдал князю низкий поклон, коснувшись пальцами пола.

   – Садись, Негой. Где бывал, что видел, что люди говорят?

   – Был в Полоцке, великий князь. За Полоцком – рать литовская, видел сам: сено им поставлял. Слыхал, на Смоленск идти хотят, а потом и к твоим землям. О Вязьме много говорили.

   – И меня уже не боятся? А ведь трепал их, помнить должны.

   – Считают, что тебя, великий князь, добро татары потрепали. Ежели возьмут Смоленск и Вязьму, Москва следующей будет.

   – Добрые вести, Негой, очень добрые. – В бороде Ярослава блеснула прежняя улыбка, бледная, полузаметная и не обещающая ничего хорошего. – Я с лихвой оплачу твои товары, а ты немедля вернёшься в Вязьму. И будешь громко жаловаться, что у нас полный разор, торговлишка захирела, ратников уж и не набрать, а князь, мол, увёл свою дружину в Новгород.

   – Все исполню, великий князь. Ежели нет повелений, дозволь удалиться. Сегодня же уведу обозы в Вязьму.

   Негой отдал полный поклон и тут же вышел. Князь хлопнул в ладоши и, не оглядываясь, сказал возникшему в дверях боярину:

   – Яруна ко мне. Одного.

   Когда Ярун вошёл, князь старательно писал тростниковой палочкой. Он любил писать и никогда не занимал писцов личной перепиской.

   – Где татарин?

   – Твоими скакунами любуется. С ним Сбыслав.

   – Сбыслав. Почему так назвал?

   – Мила велела перед смертью. Чтоб слава его сбылась.

   – Отдыхать тебе не придётся, – сказал Ярослав, закончив письмо. – Литва на Смоленск наседает. Отвезёшь повеление Александру, пусть идёт на княжение в Новгород со своими отроками. Приглядывай за ним, Александр горяч, бабка у него – половчанка.

   – Коли горяч да отходчив, беда невелика.

   – И разумен. Разумнее Федора.

   – Упокой, Господи.

   – Знаешь, когда Федор умер? За два дня до свадьбы собственной. – Ярослав вздохнул. – И меды, что для свадьбы изварены были, на поминки пошли. Теперь Александр – старший. Андрей молод и бестолков. А с новгородцами надо – с толком. – Князь протянул свиток Яруну, задержал в руке. – Самолюбив Александр по молодости своей, но разумное слушать умеет, не в пример Андрею. Повеление отдашь лично.

   – Все исполню, князь Ярослав.

   – И о татарине. Почему он в христианство переметнулся?

   – А он и был христианином, только другого толка. Говорит, в степи много таких.

   – Дай-то Бог. – Князь помолчал, припоминая, не забыл ли чего сказать. – Отобедаете, поспите, как обычай велит, и – в дорогу. – Ярослав вдруг порывисто поднялся, обнял Яруна, трижды расцеловал, сказал тихо: – Прости, Ярун, Бога ради, прости за Милашу.

   – Не простил бы, Сбыслава бы не привёл.

   – Тайну Сбыслава в сердцах сохраним. Братоубийства боюсь, раздора боюсь, смуты боюсь. Нам сейчас покой нужен, Ярун. Ступай, ещё успеем проститься.

   Ярун молча поклонился и вышел.

5

   Конюхи прогуливали княжеских лошадей в большом конюшенном дворе, где и застал Ярун своего анду и Сбыслава. Юноша с горящими глазами смотрел, как игриво бегают по кругу молодые выхоженные кони.

   – Красота-то какая, отец! – восторженно сказал он. – Особо вон тот, чалый.

   – Добрый аргамак, – согласился Чогдар. – А под седлом не ходил. Видишь, как голову задирает?

   – Эх, поиграть бы с ним… – вздохнул Сбыслав.

   – А усидишь?

   Все оглянулись. У ворот стоял князь Ярослав.

   – Усижу, великий князь.

   – Подседлайте чалого.

   – Дозволь без седла, великий князь, – взмолился Сбыслав.

   – Вот как? – Князь улыбнулся. – Добро, коли так. Если три круга на нем продержишься, подарю. Взнуздайте ему коня.

   – Великий князь… – Сбыслав задохнулся от радости.

   Пока конюхи втроём взнуздывали горячего аргамака, Чогдар сказал несколько слов, которых Ярослав не понял. Но Сбыслав быстро ответил на том же языке, и князь негромко спросил Яруна:

   – Сбыслав понимает татарский?

   – Анда его научил, – улыбнулся Ярун. – А ещё кипчакскому и арабскому. Хороший толмач будет, князь Ярослав.

   Взнузданный жеребец яростно грыз удила, нервно перебирая передними ногами, вздёргивал головой, не давался, и его еле удерживали двое рослых конюхов. Сбыслав сбросил верхнюю одежду, перемахнул через загородку, прыжком влетел на спину неосёдланного коня.

   – Пускай!..

   Конюхи бросились в стороны, одновременно отпустив удила, и жеребец, пытаясь сбросить непонятную тяжесть со спины, резко поднялся на дыбы, громко заржав. Но Сбыславу не впервой было укрощать непокорных: он успел припасть к лошадиной шее и, коротко подобрав поводья, резко рванул их вниз. Чалый с места сорвался в карьер, то вдруг взбрыкивая, то поддавая крупом, но юноша был цепок, как кошка, всякий раз вовремя чуть отпуская поводья, что заставляло аргамака сразу же рваться вперёд.

   Так продолжалось почти два круга. Чалый пытался во что бы то ни стало сбросить седока, а всадник стремился не просто усидеть, но и убедить жеребца, что самое лучшее для него – покориться воле наездника. Все конюхи, сам великий князь, Ярун и Чогдар, позабыв о прочих делах, уже не могли оторвать глаз от захватывающего поединка яростного жеребца и упрямого ловкого юноши.

   – Ты учил? – спросил Ярослав.

   – Чогдар, – улыбнулся Ярун. – Добрый учитель.

   – Добрый наездник. – В голосе князя прозвучала гордость.

   – Сейчас чалый задом начнёт бить, – предсказал Ярун.

   – Не сбросит?

   – Сбыслав на плечи ему съедет. Даром, что ли, без седла поскакал.

   – Не в первый раз, стало быть?

   – В первый раз ему, почитай, лет десять было.

   Жеребец вдруг остановился и упорно начал взбрыкивать, резко поддавая крупом. Сбыслав ожидал этого, всем телом чувствуя неосёдланную конскую спину, и, плотно слившись с нею, просто чуть передвинулся вперёд, к лошадиным плечам, где толчки почти не ощущались. Теперь следовало выждать, когда чалый уморится, чтобы, не давая ему передышки, послать коня вперёд. И как только аргамак пропустил следующий удар крупом, Сбыслав тут же отдал ему поводья. Конь бешено рванулся вперёд, но выскользнуть из-под всадника так и не смог, потому что Сбыслав просто сдвинулся назад, крепко стиснув спину шенкелями. С гиком промчался два круга и резко осадил взмыленного жеребца точно перед самыми опытными зрителями, с торжеством воскликнув:

   – Я победил его, отец!

   – Молодец, – неожиданно сказал великий князь. – Твой конь отныне.

   Поймал несколько удивлённый взгляд Сбыслава, нахмурился, сдвинул брови. Ему стало неуютно от собственной искренности, но выручил старший конюх:

   – Дозволь, великий князь, горбушку хлеба парню дать. Пусть жеребца прикормит.

   – Добро, – хмуро согласился Ярослав. И буркнул Яруну, не глядя: – Жду всех троих на обеде.

   Князь отменил собственное повеление Яруну после полуденного сна без промедления отъехать к Александру. Повеление предполагало, что обед не будет общим, не превратится в прощальный, но теперь Ярослав уже не мог отказаться от удовольствия отобедать с внезапно обретённым сыном. Пусть незаконным, пусть неведомым, но своим. Отважным, умелым и ловким. «Моя кровь, – с гордостью думал он, возвращаясь с конюшенного двора. – И смелость моя, и ловкость моя, и ярь моя безрассудная. Поговорить с ним надобно, порасспрашивать его, послушать…»

   Он распорядился накрыть в малой трапезной, никого из ближних бояр и советников на обед не пригласил, а сел так, чтобы сын оказался через стол к нему лицом. Поглядывал на него, даже раза два улыбнулся, а начать разговор не мог, и беседу поддерживать пришлось Яруну, потому что его анда разговорчивостью не отличался, а Сбыславу по возрасту полагалось отвечать только на вопросы старших. Беседа вертелась вокруг коней, их особенностей, выездки и характера и была общей, поскольку все четверо толк в конях понимали.

   – Сила татар в том, что всадник и лошадь у них одно целое. Сутками с коней не слезают, так ведь, Чогдар?

   – Пересаживаются на запасную, когда конь устаёт, – пояснил Чогдар. – Каждому надо иметь три, а то и пять лошадей. Боевую, две запасных да две вьючных.

   – На коня мальчонку ещё во младенчестве сажают, – сказал Ярун. – Так мы с андой Сбыслава и воспитывали. Ездить на коне раньше выучился, чем по земле ходить.

   Сбыслав быстро глянул на князя, смутился, опустил глаза и почему-то покраснел.

   Ярослав улыбнулся:

   – Татарского десятника в честном поединке убил, а краснеешь, как девица.

   – Он осмелился отца плетью ударить, – не поднимая головы, сказал юноша.

   – А отец сам за себя и постоять не мог?

   – Мог, но не успел. Я того десятника в ответ два раза своей плетью огрел, он сразу за саблю схватился, а мне Чогдар свою саблю бросил и крикнул, чтоб я нападал, а не защищался.

   – Нападение – лучшая защита, – подтвердил князь. – И не боялся? Он, поди, постарше тебя был, покрепче да и поопытнее, а?

   – Я знал два боя, а он – один, великий князь.

   – Что значит – два боя?

   – Отец меня русскому бою учил, а Чогдар – татарскому, – смущаясь, пояснил Сбыслав. – Я знал, как десятник будет биться, а он не знал, как буду биться я.

   – А мечом владеть умеешь?

   – Учусь, великий князь.

   – Плечи у него ещё не созрели, князь Ярослав, – рискнул вмешаться Ярун. – А меч, как известно, плечом крепок.

   – Учись, Сбыслав, сам тебя проверю. – Князь помолчал, похмурился, точно не соглашаясь с собственным решением, сказал, глядя в стол: – Рано вам ещё к Александру ехать, здесь пока поживёте. Так оно лучше сложится.

   И, встав из-за стола, поспешно вышел из трапезной, ни на кого так и не посмотрев.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

1

   Беспощадная татарская стрела, пронзившая тело Великого княжества Владимирского, на целых семь недель застряла в деревянных стенах мало кому доселе известного городка Козельска. Жители его, посовещавшись и поспорив, твёрдо решили сложить свои головы за веру христианскую. Говорили потом, будто какой-то чудом бежавший из Коломны взлохмаченный неистовый поп настолько потряс горожан проклятиями и пророчествами, что и христиане, и язычники едва ли не впервые согласно порешили город не сдавать, с чем и ввалились на княжеский двор.

   – Не бывать Козельску под погаными!

   – Добро, коли так, – сказал юный князь Василий. – Сложим головы свои за землю Русскую и святой православный крест.

   И начались семь недель небывалого по ожесточению атакующих и мужеству осаждённых беспрерывного сражения. Татары били по городу из многочисленных боевых машин-пороков, осыпали его стрелами, лезли на приступ, сменяя друг друга. А город стоял, и горожане без сна и отдыха бились на его горящих стенах врукопашную: мужчины резались на ножах, женщины и дети лили со стен кипяток и смолу, сбрасывали на татар камни и бревна.

   И никто не приходил на помощь. Ни свежие, так и не увидевшие татар смоленские полки, ни войска князя Михаила Черниговского, ни великий князь Владимирский Ярослав, аккурат в это время разбиравшийся с литовцами в земле Полоцкой. Каждый торопился извлечь пусть маленькую, но свою, личную, крохотную выгоду из горьких слез и смертных мук детей и женщин несчастного Козельска. Издревле героизм на Руси измерялся одним аршином – мученичеством.

   На сорок девятый день пал самый гордый город того слёзного времени. Рассвирепевший Батый лично приказал убить всех. И всех убили. Женщин и детей, раненых и умирающих. А юный князь Василий, как говорят летописи, захлебнулся в крови.

   – Злой город, – сказал Бату-хан и повелел готовить победный пир.

   Пожары не тушили, трупы защитников не убирали, а раненых среди них не было. Поставили парадную ханскую юрту из белого войлока, разожгли в центре её костёр, расстелили ковры, и в назначенный час в неё первыми вошли внуки и правнуки великого Чингисхана. Бату и его друг двоюродный брат Мункэ, старший брат Бату сильный, но туповатый Орду, Байдар и Тудэн, Гуюк и племянник его Бури. Они расселись на белом войлоке почёта, и только после этого вошли их полководцы во главе с Субедей-багатуром. Вошли и остановились, ожидая, пока старый Субедей сядет на особый войлок, расстеленный отдельно между местом чингисидов и местом их воевод. И как только это произошло, молча уселись сами, без учёта чинов и заслуг, но и при этом рослый суровый Бурундай оказался в первом ряду вместе с коренастым улыбчивым Бастырем и любимцем Бату-хана молодым Неврюем.

   – Небо любит наши победы, – сказал Бату, выждав очень важную паузу. – Разящие монгольские сабли ослепляют наших врагов, а их меткие стрелы не знают промаха…

   – Меткие стрелы застряли в жалкой изгороди Злого города на целых сорок девять дней, – язвительно и громко перебил Гуюк. – Если бы русские не дрались между собой, нас бы давно отбросили за Волгу.

   Его племянник Бури неожиданно захохотал. Это прервало оцепенение, вызванное неслыханной дерзостью Гуюка. Зашептались ханы на белом войлоке, заворчали воеводы. И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы вдруг Субедей-багатур резко не выкрикнул:

   – Чингис слышит все!..

   Сразу стало тихо. Бату выдержал вторую, не менее важную паузу, сказал негромко, но достаточно ясно и чётко:

   – Я сожалею о невоздержанности моих двоюродных братьев. Не меня оскорбила их неумная выходка – она оскорбила нашу доблесть и наши победы. Властью, вручённой мне сыновьями великого Чингисхана, повелеваю моим неразумным братьям немедленно покинуть мою армию, вернуться к отцам своим и рассказать им, за что именно они изгнаны.

   – Мы такие же внуки Чингиса, как ты, Бату, и ты не смеешь… – начал было Гуюк, но, увидев белые от гнева глаза Бату, замолчал, опустив голову.

   Первым поспешно вышел Бури. Гуюк был потвёрже характером, но и ему не хотелось через день-другой погибнуть от удушья или яда. И, выждав приличествующее его достоинству время, он удалился следом за ближайшим другом. На победном пиру наступило тягостное молчание, поскольку все присутствующие отлично знали, что подобные ссоры между чингисидами добром никогда не кончаются.

   На рассвете изгнанные царевичи выехали в Каракорум вместе со свитами и личной охраной. Из всех родственников их провожал только туповатый Орду, да и то потому, что так и не понял, что же произошло, и не одобрял гнева младшего брата. А проводив, заглянул в юрту Бату:

   – Уехали.

   Бату промолчал, лично наполнив кумысом чашу для старшего брата.

   – Зачем обижать своих братьев?

   – Знаешь, почему мы побеждаем, Орду?

   – Потому что мы сильнее всех.

   – Потому что наш великий дед завещал нам суровый порядок. Никто не имеет права перебивать командира. Никто не имеет права смеяться над нашими победами. Никто не имеет права пить кумыс, когда чаша его сотрапезника пуста!

   Последние слова Бату выкрикнул, чтобы Орду запомнил хотя бы этот пример. Орду виновато ухмыльнулся, наполнил чашу Бату, и братья согласно сделали по глотку.

   – Метла чисто выметает сор, но может ли вымести сор каждый прутик, из которого она связана? Русские княжества – прутики, не связанные в метлу. И каждый князь собственным прутиком пытается расчистить себе дорогу.

   – Не говори так со мною, брат! – взмолился Орду. – Я не понимаю твоих слов, потому что никогда ничего не подметал.

   – Меня заставил задуматься об этом злой город Козельск, – вздохнул Бату. – Но ты прав, каждому нужно говорить то, что он хотел бы услышать.

2

   «Каждому следует говорить то, что он хотел бы услышать, – думал князь Ярослав, внимательно слушая полоцкого князя Брячислава. – Хозяин льстив без меры, верить ему нельзя, но мы нужны друг другу…»

   Совершенно неожиданно для всех, а может быть и для самого себя, Ярослав покинул Владимир, где так звонко стучали топоры. Его не оставляла мысль, что литовцы не просто возьмут Смоленск, но переманят его жителей на свою сторону, тяжким грузом повиснув на ногах Новгорода. Мысль была мучительной, потому что Александру такой груз был бы совсем ни к чему, а выход виделся один: навязать литовцам кого-то другого для дальнейших планов. Кого-то для них неожиданного и в то же время вполне подходящего, для чего необходимо было показать, что Смоленск он, великий князь Владимирский, им так просто не отдаст. И, три дня полюбовавшись ловкостью новообретенного сына, Ярослав поднял дружину и ринулся к Смоленску.

   Впрочем, эту спасительную мысль он выдумал сам для себя, но тут же вцепился в неё как клещ. На самом-то деле все было куда проще: он бежал от собственного незаконного, так счастливо и так не вовремя свалившегося на него сына. Он хотел расстаться с ним, отправив его в Новгород, но сил таких в его душе не нашлось. А расстаться следовало, и он сам для себя придумал предлог, чтобы сбежать.

   Такой стремительности литовцы, убеждённые в бессилии Владимирского княжества, не ожидали. Ярослав легко уговорил смолян в необходимости совместных действий и столь же легко отбросил литовцев смоленскими же полками, поскольку всячески берег свои: помогло то, что полоцкий князь Брячислав вовремя предложил свою помощь, исходя из каких-то личных побуждений. И сейчас на дружеской пирушке следовало выяснить, что у него на уме и почему вдруг он избрал союзником столь далёкого от него владимирского князя.

   – Господь благоволит истинным ревнителям веры православной. – Брячислав заливался соловьём, хотя выпито было немного. – Из племени твоего, великий князь, взял Он в чертоги свои лишь брата твоего князя Юрия, упокой, Господи, его душу, да сына Федора…

   – Да, – не выдержав, вздохнул Ярослав. – И меды, на свадьбу изваренные, ушли на помин души.

   – Александр – сила твоя, Александр, великий князь! – засиял, залучился улыбками Брячислав. – Видел я его на Фёдоровых поминках: могучий муж растёт. И ростом выше всех, и голосом мощнее, и красотой мужеской, и силой богатырской…

   Говорил он что-то ещё, но Ярослав уже не вслушивался. Улыбался в бороду, вовремя поддакивал, а сам думал: «Значит, Александр: на нем лиса застряла. За княжество боишься, радушный хозяин? Это понятно: Литва да немецкий орден на границах. Но что-то тут уж очень просто для такого льстеца…»

   – Хоть и христиане мы, князь Ярослав, а древние обычаи грех забывать, – продолжал тем временем Брячислав. – Ты впервые великую честь мне оказал, дом мой посетив. А по дедовским заветам третью чашу почётному гостю хозяйка поднести должна, да только хворает она сильно. Дозволь дочери моей завет сей исполнить.

   – Ты хозяин в доме своём, князь Брячислав.

   Брячислав с достоинством кивнул головой и хлопнул в ладоши. Тотчас же распахнулась входная дверь, и пунцовая от волнения девочка лет четырнадцати торжественно вплыла в малую трапезную. Роста она была невеликого, но столь хороша и свежа, столь непосредственна и по домашнему уютна, что сердце опытного женолюба невольно обволокло нежностью.

   – Неоценимы сокровища дома твоего, князь Брячислав. – Ярослав, улыбаясь, любовался девочкой. – Как же зовут голубоглазую жемчужину сию?

   Хозяин с ответом не торопился, давая гостю время вдосталь налюбоваться. Девочка смущалась, краснела, но руки её, державшие поднос с кубком, до краёв наполненным вином, ни разу не дрогнули.

   – Пожалуй высокого гостя почётом дома моего, Александра.

   Дочь шагнула к Ярославу, низко склонилась перед ним и протянула поднос, на который не пролилось ни капли из переполненного кубка. Ярослав подошёл, поднял кубок:

   – Пошли, Господь, счастье дому сему!

   Выпил вино до дна, поставил пустой кубок на поднос и трижды поцеловал заалевшую девочку в пухлые губы. Александра ещё раз низко поклонилась и вышла, как вошла, – плавно, торжественно и бесшумно.

   – Хороша твоя Александра! – с чувством сказал Ярослав. – Видит Бог, хороша!

   – И разумна, и дом в руках держать умеет, когда я в отъезде, – как бы между прочим, улыбаясь, дополнил Брячислав. – Грамоте добро обучена, знает литовский, польский и немецкий. А внуки какие будут, князь Ярослав!

   – Да-а, – протянул гость, все ещё пребывая в очаровании.

   – Пресвятая Богородица при крещении имена назначает, – продолжал хозяин. – У тебя – Александр, у меня – Александра.

   – Не просватал ещё?

   – Многие сватались, да не те многие. Не их поля ягодка, мною взращённая и мною выпестованная. Красный товар – красному купцу. – Брячислав наполнил кубки. – Коли сойдёмся да свадебку сыграем – через год внука нянчить будешь.

   – Добро бы она ему кубок поднесла.

   – На свадьбе поднесёт.

   – Своенравен он.

   – От такой и своенравные не отказываются.

   Долго длился этот разговор, и в конце концов Ярослав не устоял. Ни по разуму, ни по сердцу, хотя по сердцу, пожалуй, больше, чем по разуму: окружённое хищными врагами и уже порядком обессиленное Полоцкое княжество было для его сына скорее утратой, чем приобретением. Но уж больно хороша была дочь Брячислава, а вино его – крепко и обильно.

   От такого собственного решения князь Ярослав впал в смятение, но смятение волнующе радостное, а потому и пир их продолжался трое суток с небольшими перерывами на сон. То ли хозяин пил более осмотрительно, то ли Ярослав в смятении своём волнующем приглушил привычную осторожность, а только в конце концов вышли они на весьма тонкую беседу, начало которой Ярослав начисто забыл.

   – Не захворала жена моя, князь Ярослав. Украли её у меня, силой увезли, пока я тевтонов от границ отбивал.

   – Кто?

   – Слава Богу, дочку дворня спрятала…

   – Кто посмел, спрашиваю?

   – Слыхал я, он сейчас в Киев ушёл. Может, в Каменце жена моя горючими слезами обливается?

   – Да кто обидчик твой, князь Брячислав?

   – Да князь Михаил Черниговский.

   Неизвестно, что повлияло на князя Ярослава больше: то ли грядущее родство с князем Полоцким, то ли причинённое тому тяжкое оскорбление, то ли хмельной угар, то ли вдруг пробудившиеся в нем воспоминания о собственной бестолковой молодости, то ли все, вместе взятое. А только сорвался он с места и с малой дружиной ринулся вдруг в неблизкое Черниговское княжество. И дошёл-таки, на одном упрямстве дошёл, даже протрезвев по дороге. Дошёл, чудом каким-то избегнув встреч с многочисленными татарскими отрядами, разъездами и дозорами, расколошматил незначительную самооборону Каменца, захватил жену удравшего в Венгрию Михаила Черниговского, бояр её и множество полона и потащил все это зачем-то в Полоцк. И на обратном пути опять умудрился нигде не столкнуться с татарами, которые подтягивались к Киеву.

   Действовал великий князь Владимирский то ли в состоянии молодецкого азарта, более всего уповавшего на издревле знаменитый русский «авось», то ли в лёгком умопомрачении, поскольку не смог бы объяснить, ради чего он это делает, даже на Страшном Суде. А было это всего лишь обычным, хотя и несколько запоздалым проявлением дикой удельной княжеской воли – «что хочу, то и ворочу». Точнее, её рецидивом, если вспомнить его вполне искреннюю боль, маету и смятение по возвращении в разорённый Владимир.

   Опомнился он на подходе к рубежам Полоцкого княжества, когда от полоненного им солидного боярина узнал, что захваченная жена Михаила Черниговского приходится родной сестрой самому Даниилу Романовичу Галицкому, князю дерзкому и отважному, ссориться с которым было совсем не с руки. По счастью, и это миновало Ярослава: очень скоро его войско, обременённое пленными и добычей, нагнал гонец самого Даниила с лаконичной письменной просьбой: «Отдай мне сестру». Князь Ярослав с огромным облегчением освободил жену Михаила Черниговского вместе с боярами и всей челядью, но награбленное и каменецких пленных не отдал, что, впрочем, было в обычае тех разбойных времён.

3

   Все вроде было в обычае, а совесть княжеская на этот раз не находила себе места. Он не пытался ни спорить с нею, ни соглашаться, а просто отдал всю добычу будущему свояку, подтвердил сговор и чуть ли не в день возвращения выехал, не дав отдохнуть ни коням, ни дружине. Князя Брячислава восстановление чести чужими руками настолько обрадовало, что уговаривал он Ярослава остаться вяло и неинтересно, и великий Владимирский князь, до раздражения недовольный собой, отбыл из гостеприимного Полоцка. Сперва вроде бы домой, но на первом же перекрёстке свернул к Новгороду.

   Старший сын князь Александр Ярославич встретил его в одном поприще от города: его заставы и дозоры действовали чётко даже в этой покойной земле. Обласкал, сопровождал стремя в стремя, все доложил и даже не ел с утра, чтобы разделить утреннюю трапезу с отцом.

   – Кого изволишь пригласить, батюшка?

   – Вдвоём, – буркнул Ярослав: его грызла совесть.

   Завтракали наедине в малой трапезной. Ярослав молчал и жевал скучно, но у сына было редкое чутьё и столь же редкое дарование ждать, невозмутимо и непринуждённо поддерживая разговор.

   – Орден пока псковичей больше беспокоит, но я людей разослал, они мне все доносят. И о действиях, и о продвижениях, и даже о планах…

   Ярослав слушал, ел и откровенно разглядывал сына. После предложения князя Брячислава и последующего сговора он впервые увидел сына мужем. Высоким, с широкими налитыми плечами, умным приветливым лицом. От него веяло мужественной силой и спокойной уверенностью, и Ярослав сейчас не просто любовался им, но и с горечью подумывал, а не поторопился ли он со сватовством. Но княжье слово было законом, взять назад его было невозможно, и он, терзаемый этим, неожиданно перебил Александра:

   – Князя Брячислава Полоцкого знаешь?

   – Как-то встречались.

   – Дочь его видел?

   – Не приходилось. А что?

   – Просватал я тебя.

   Александр молчал. Он на редкость умел владеть собой, однако новость выбила его из седла настолько, что подходящих слов не находилось.

   – Подушка меж тобой и Литвой будет, – малоубедительно продолжал отец. – Да и тебе пора о моих внуках подумать, поди, уж быка кулаком на землю валишь.

   – Быка валю, – скупо улыбнулся Александр. – Хороша ли невеста моя?

   – Хороша! – оживился Ярослав. – Чудо как хороша.

   – Надо бы поглядеть.

   – Обычай не велит.

   – Знаю. Я Андрея пошлю. У него на этот счёт глаз острый.

   – Андрей – брат твой, дело особое. – Ярослав подумал, вдруг подался вперёд, перегнувшись через стол. – Помнишь, я тебе о Яруне рассказывал? Ну, который спас меня у Липицы? Объявился он. С сыном. И нужно его сына с Андреем на смотрины послать.

   – Не родственник он нам, отец.

   – Больше чем родственник! – Ярослав неожиданно повысил голос, но тут же спохватился: – Взгляд у него со стороны, понимаешь? И Яруну честь окажем.

   – Как повелишь, батюшка.

   Ярославу не понравился не столько покорный, сколько спокойно-сдержанный ответ Александра. Если бы была у него какая-то на примете, он бы так себя не вёл. Он бы либо взбунтовался, как, допустим, Андрей, либо заупрямился бы, как покойный Федор. Нет, судя по тону, женитьба на ком бы то ни было была сейчас для него безразлична. Его мучили какие-то иные, далёкие от женских утех мысли. Так вдруг показалось Ярославу, и он спросил:

   – Не к месту я, похоже, со сватовством своим?

   – Мне уже девятнадцать, батюшка, пересидел я в парнях. Так что все вовремя. А вот душу свою настроить на свадьбу пока не могу, ты уж не серчай. Иным она занята, если по совести тебе сказать. Русь меж молотом и наковальней оказалась, и сплющат её завтра в лепёшку или добрый меч на неё откуют, это ведь не Божья – это наша забота.

   – Твой Новгород татары не разоряли и, дай Бог, сюда и не пожалуют. А немцы… Ты да Псков – как-нибудь сдюжите.

   – Русь для меня – не Новгород со Псковом и даже не земля Владимиро-Суздальская, отец. Русь – это все, все наследство прапрадеда моего Владимира Мономаха. А над нею тевтонские мечи с запада да татарские сабли с востока. Почему мой дядя великий князь Юрий битву на Сити бесславно проиграл и там же голову сложил?

   – Татар было – несметное число…

   – Не надо, отец. Такое объяснение не для князей, а для моей голытьбы да для твоих смердов, а нам правде надобно в лицо смотреть, глаз не отворачивая. Мы за них отвечаем, а не они за нас, и спросится с нас на Страшном-то Суде. С нас, батюшка. Так ответь мне, князю Великого Новгорода, своему старшему сыну, почему татары прошли сквозь земли суздальские, рязанские, северские, черниговские, как стрела сквозь простыню?

   Князь Ярослав надолго задумался. Хмурил брови, крутил поседевшей головой, страдая и маясь, потому что не решался. Потом вздохнул, перекрестился, сказал угрюмо:

   – Я свою дружину не отдал брату своему, когда он силы собирал для решающей битвы на Сити. Уж как он просил меня, про то я сам на Страшном Суде отвечу. А потому не отдал, что две вещи раньше его понял. Первое, что Батый в наших землях не задержится, другая у него цель. И второе, что битву Юрий не выиграет, только людей зря положит. И прав оказался, потому что так и случилось. И по-иному случиться не могло.

   – Почему?

   – А я тебе, Александр, задумал монгола одного в советники передать, – неожиданно хитро улыбнулся Ярослав. – Он ко мне пришёл вместе с Яруном, со своими поссорившись. Крещение святое принял, воин опытный и человек разумный. Вот ты у него и спросишь, только знай, что с норовом он.

   – А я и сам с норовом! – рассмеялся Александр. – Спасибо, батюшка, за такого советника, он мне сейчас больше любой невесты нужен. Куда как больше!..

   – Так посылать на смотрины Андрея вместе со Сбыславом?

   – С каким ещё Сбыславом?

   – Сыном Яруна. Я говорил тебе.

   – Стоит ли какого-то Сбыслава в дела наши семейные посвящать? – с плохо скрытым неудовольствием спросил Александр.

   – Стоит, – помолчав, очень серьёзно сказал Ярослав и вздохнул. – Когда-нибудь я тебе все объясню. Обещаю. А пока на слово отцу поверь.

   – Значит, так тому и быть, – сказал Александр. – Может, и вправду чужие глаза зорче смотрят.

4

   На том они тогда и расстались, и Александр поспешил уйти, сославшись на то, что отцу надо отдохнуть с дороги, а ему – заняться неотложными делами. Но никаких неотложных дел у него не было, а была тоскливая боль, которую приходилось скрывать, а сил на это уже не хватало. Эта боль сжала его сердце при первом упоминании о сватовстве, потому что Александр был влюблён. Влюблён впервые в жизни, и так, как влюбляются в девятнадцать лет. И чтобы объяснить своё внезапное смятение, затеял разговор государственный, отлично понимая, что иного отец просто не поддержит и даже не поймёт. А влюбился он в сестру своего друга детства, а ныне дружинника Гаврилы.

   Гаврила был на редкость силён и крепок, не по возрасту сдержан и солиден, отчего все приближённые молодого князя называли его только по имени и отчеству: Гаврилой Олексичем. Он с детства был главным советником Александра, хотя официально таковым числиться по молодости не мог. Но молодость проходит, а редкое спокойствие, разумность и уменье взвешивать слова и поступки дарованы были Олексичу от рождения, поэтому он всегда выглядел старше и опытнее всех друзей детства, окружавших Александра. И сестра его Марфуша обладала не столько красотой, сколько фамильной рассудительностью, спокойствием и редким даром угадывать заботы Александра задолго до того, как они его посещали. Вот почему, едва расставшись с отцом, новгородский князь сразу же укрылся в своих личных покоях и приказал найти Гаврилу Олексича.

   – Сказали, что срочно звал меня, князь Александр?

   – Садись.

   Гаврила сел, а князь продолжал ходить. Метаться, как тотчас же определил Гаврила и стал размышлять, что могло послужить причиной такого волнения всегда очень сдержанного и спокойного друга детства. Он верно связал этот всплеск с внезапным появлением великого князя Ярослава, их разговором наедине и теперь ждал, что из этого разговора сочтёт нужным поведать Александр.

   – Отец жениться велит.

   – Пора уж.

   – А Марфуша как же? Ведь люблю я её, Олексич!

   Гаврила осторожно вздохнул. Он тоже любил свою сестру, считал себя ответственным за неё, берег и холил, но – не уберёг. Свадеб отцы, а уж тем более князья не отменяли, дело считалось решённым после сговора, а отсюда следовало, что Марфуша удержит при себе новгородского князя в лучшем случае только до рождения законного ребёнка от законной жены.

   – Ты – Рюрикович, Ярославич. Тебе о потомстве думать надобно, а не о любви. А Марфуше я сам все объясню, так оно проще будет.

   – Ссадили меня с горячего коня на полном скаку, – горько усмехнулся Александр. – И кто же ссадил – родной отец, Олексич.

   – Так не прыгай в это седло сызнова, – очень серьёзно сказал Гаврила. – Ни себя, ни её боле мучить не след.

   – Знаю!.. – вдруг с отцовским бешенством выкрикнул всегда сдержанный Александр, но спохватился, замолчал. Сказал сухо: – В Полоцк с дарами от меня ты поедешь вместе с Андреем и каким-то там Сбыславом. Отец мне этого Сбыслава зачем-то навязал. О дарах сам подумай, мне невмоготу.

   – Подумаю, Ярославич, не тревожь себя понапрасну. Только… – Гаврила чуть замялся, но сказал, глядя прямо в глаза: – С Марфушей ты больше не встречайся.

   – Что ты мне указываешь…

   – Указывать я могу только сестре собственной. И укажу. А тебе могу только напомнить, что ты – князь Новгородский. И – наш. Надежда наша. Дозволь уйти, воду в ступе толочь начинаем.

   На следующий день Ярослав объявил, что срочно отъезжает, поскольку дел – невпроворот. Дела и впрямь были, но выехал он столь стремительно совсем по другой причине. Он считал, что ему очень ловко удалось связать Сбыслава с Александром личными узами, был весьма доволен собой и спешил подготовить внезапно обретённого сына к встрече сначала с Андреем, а потом и с самим Александром. И встреча Сбыслава с Андреем его беспокоила куда больше, чем с Александром.

   Ярослав имел основания полагать, что Андрей унаследовал его характер, но это никакой радости не вызывало. Андрей был человеком скорее шумным, чем весёлым, скорее взбалмошным, чем порывистым, скорее упрямым, нежели волевым. Короче говоря, он был полной противоположностью Александру, который очень его любил, может быть, именно из-за этого, как любят то, чего нет в тебе самом. Но получилось, что Андрей и Сбыслав оказались практически погодками, и Ярослав опасался, что склонный к кичливости и, увы, не очень умный Андрей начнёт добиваться первенства самым простейшим путём: насмешливым пренебрежением к никому не известному безродному дружиннику, включённому в состав столь деликатной миссии прежде всего для оказания услуг лично ему, великокняжескому сыну и брату жениха. Объяснить что-либо Андрею было невозможно, а значит, оставалось одно: подготовить к такому обороту самого Сбыслава. Но по приезде он все же решил сначала посоветоваться с Яруном.

   – Не беспокойся, князь, – улыбнулся Ярун. – Сбыслав дорожит честью и всегда сумеет постоять за себя.

   – За мечи не схватятся?

   – Это может случиться. Но на втором выпаде Сбыслав выбьет меч из руки Андрея.

   – Его учили лучшие!..

   – А Сбыслава учил я, пока ты литовцев бил да Александра сватал. Так что лучше будет, если ты ему об Андрее рассказывать не станешь. Пусть сам разбирается. Ему ведь князем не бывать, за себя самого драться придётся.

   Разговор этот Ярославу не очень понравился, но, подумав, он все же пришёл к выводу, что Ярун прав. И Сбыслав, до счастья обрадованный почётным поручением, выехал на встречу с князем Андреем без всяких особых разъяснений. Великий князь, переборов желание, не вышел провожать его, но распорядился выдать ему почётную одежду, оружие и трех отроков в услужение, рассудив, что это поймут как знак высокой миссии. А Чогдар прикрепил к седлу Сбыслава татарский аркан.

   – Вроде не положен он княжескому дружиннику, – засомневался Ярун. – У Андрея нрав капризный.

   – Хочешь молодому князю понравиться, так удиви его.

   – Он коню моему больше удивится, – улыбнулся Сбыслав.

   Однако Сбыславу довелось не просто удивить князя Андрея, но и спасти его княжескую и молодецкую честь, что в те времена ценилось едва ли не дороже спасения жизни.

5

   То были времена не только пустячных обид, глупых ссор и кровавых поисков правды, но и пока ещё не поколебленного двоеверия. Христианство ещё не проникло в сельские глубинки, жалось к городам да княжеским усадьбам, а деревня спокойно обходилась без него, продолжая жить, как жила веками. Маломощная Церковь, не рискуя заниматься широким миссионерством, отыгрывалась в городах, авторитетом своим всячески мешая выдвижению язычников на должностные места, сколь бы эти язычники ни были умны, самобытны и талантливы. Крещение резко облегчало карьеру, а потому многие и крестились отнюдь не по убеждению, а ради собственной выгоды, и людям с развитым ощущением собственного достоинства дороги наверх оказывались плотно перекрытыми церковными властями. Такова была простейшая, но весьма неумная мера понуждения к принятию христианства, к которой Церковь прибегала для пополнения рядов своих верных сторонников. На этой почве возникали частые недоразумения, споры и ссоры, а поскольку за ножи тогда хватались с той же лёгкостью, что и в наши дни, кровавых столкновений хватало, и побеждённые бежали туда, куда не рисковал заглядывать никакой враг на Руси, – в её нехоженые и немереные леса.

   В таком лесу, притихшем и мрачном, и случилась с великим князем Ярославом обидная неприятность, о которой он никому не рассказывал и не любил вспоминать. Он возвращался во Владимир без охраны, только со слугою да двумя гриднями, когда из густого подлеска выпрыгнул вдруг плечистый парень с гривой нечёсаных волос и увесистой дубиной в руках. Замахнулся этой дубиной, испугав вставшего на дыбы коня, и Ярослав от неожиданности чудом не вылетел из седла.

   – Божьи дома строишь, а народ в ямах живёт!.. – орал парень, размахивая дубиной. – С голоду пухнем, с голоду, а ты у своего Христа собственные грехи замаливаешь!.. Посчитаюсь я с тобой, князь, дай срок, посчитаюсь! Кирдяшом меня зовут, запомни!..

   И исчез в кустах столь же неожиданно, сколь и появился. Воплей его князь Ярослав нисколько не испугался, но обиделся, долго досадовал и никому ничего не сказал про внезапное столкновение с каким-то там Кирдяшом.

   Где-то в таких местах и состоялась первая встреча Сбыслава с княжичем Андреем. Княжич перекусывал в дороге, ожидая неведомого спутника, когда прискакала четвёрка всадников, а впереди неё – богато одетый дружинник. Сбыслав увидел князя ещё издалека, спешился заранее и подошёл, остановившись в трех шагах.

   – Меня зовут Сбыславом, – сказал он, поклонившись. – Здравствуй, княжич Андрей.

   – Узнаю жеребца. – Андрей и не глянул на нарядного дружинника. – Отец знает, что ты его украл?

   – Великий князь Ярослав подарил мне его, когда убедился, что конь меня узнает.

   Сбыслав щёлкнул пальцами, и жеребец тотчас же подошёл к нему, ласково ткнув мордой в плечо.

   – А что это за верёвка к седлу приторочена? – не унимался княжич.

   – У каждого своё оружие.

   – Верёвкой отбиваться будешь? – засмеялся Андрей. – Послал мне батюшка защитничка!

   Десяток охранников и княжеские слуги громко расхохотались. Сбыслав понял, что этим князь Андрей определил его роль и место, но промолчал.

   – Ладно, в путь пора. – Андрей легко вскочил с попоны, бросил Сбыславу через плечо: – Твоё место – в тыловой стороже.

   Сбыслав учтиво поклонился: старшим здесь был княжич, и ему принадлежало право решать, кого он видит в молодом отцовском дружиннике – то ли начальника личной охраны, то ли сотоварища в пути, то ли полноправного члена свадебного посольства.

   Все определилось в обед. Решив не обострять отношений, Сбыслав старательно исполнял обязанности начальника тыловой охраны, следуя за князем Андреем, его дружинниками и челядью на предписанном татарами расстоянии двойного полёта стрелы. Поступал он так не только потому, что этот разрыв был самым разумным, а просто по незнанию русских воинских обычаев, которые предусматривали зрительную связь при всех условиях. Поэтому когда Андрею вздумалось повелеть остановиться для обеда и последующего послеобеденного отдыха на опушке, он выехал из леса с известным запозданием. Княжич уже лежал на попоне, дружинники успели расседлать коней, а челядь разжигала костёр.

   – Загнал ты отцовского жеребца! – с неудовольствием сказал Андрей. – Погоди, не рассёдлывай, я прыть его проверю.

   – Он ещё своенравен, княжич, и слушается только меня, – осторожно предупредил Сбыслав.

   – Я тоже своенравен! – Андрей вскочил с попоны, ловко взлетел в седло. – Подай повод.

   – Княжич Андрей, конь недостаточно объезжен…

   – Я сказал, дай поводья!

   Вырвал повод, поднял жеребца на дыбы и с силой огрел его доброй плетью из сыромятного ремня. От незнакомой боли конь сделал дикий скачок и сразу пошёл бешеным карьером. Напрасно Андрей рвал его рот удилами, изо всех сил натягивал узду: аргамак, озверев, не чувствовал ни всадника, ни боли, то вдруг становясь на дыбы, то взбрыкивая, то с силой поддавая крупом. Княжич уже потерял поводья, уже не управлял жеребцом, а просто держался за все, за что только мог уцепиться, лишь бы не оказаться на земле на глазах собственных дружинников.

   И все растерялись, с разинутыми ртами глядя на взбесившегося коня, который – вот-вот ещё мгновение! – должен был сбросить на землю порядком растерявшегося княжича. Сбыслав опомнился первым просто потому, что ожидал подобного. Вскочил на ближайшего неосёдланного коня, резко свистнул. Знакомый свист на миг остановил чалого, но Сбыславу этого оказалось достаточно: он умел справиться с любой лошадью, а потому заставил ту, незнакомую, что была под ним, с такой силой рвануться вперёд, что настиг жеребца, на скаку прыгнул ему на шею и повис, поджав ноги. Аргамак попытался было встать на дыбы, но сил на это не хватило, и он со злости больно куснул хозяина за плечо. Сбыслав подхватил поводья и спрыгнул на землю, крепко взяв под уздцы разгневанно всхрапывающего жеребца.

   – Успокой его, княжич, – он подал поводья Андрею. – Пусть шагом пройдётся.

   И, не оглядываясь, пошёл к своим. Велел им расседлать коней, развести костёр, готовить обед.

   – А ты – ловок, – сказали за спиной.

   Сбыслав оглянулся. Перед ним верхом на взмыленном аргамаке сидел княжич Андрей.

   – А ты – смел, – улыбнулся Сбыслав.

   Андрей спешился:

   – Эй, кто-нибудь, выводите коня.

   Дружинник принял повод, повёл чалого шагом в сторону от костра, людей и лошадей.

   – Пойдём на мою попону, – сказал Андрей, все ещё избегая смотреть Сбыславу в глаза. – Она помягче.

   Обедали они вдвоём. Говорили о лошадях, о способах их выездки, княжич поражался уменью Сбыслава цепко держаться на коне без седла.

   – Татары да бродники только так коней и объезжают, – объяснил Сбыслав. – Так быстрее, конь сразу тело человеческое чувствует, силу его. Меня монгол воспитывал, отцов побратим.

   – Слыхал я, монголы да татары добро из лука стреляют.

   – Это кто как обучится, только стреляют они по-другому. – Сбыслав обернулся, крикнул через плечо: – Принесите-ка лук да колчан со стрелами!

   Это была проверка, и сердце его чуть сжалось. Но лук доставили без промедления, а Андрей спросил, загоревшись:

   – По-татарски стрелять умеешь?

   Вместо ответа Сбыслав встал, спросил дружинника, что протягивал колчан и лук:

   – Сухое дерево видишь?

   – Далековато будет.

   – Ты уж постарайся.

   Дружинник поднял лук, наложил стрелу, прицелился, отпустил тетиву, и стрела, с шорохом пронзив воздух, сбила кору дальнего сухого дерева.

   – Хорошо! – с удовлетворением заметил Андрей.

   Сбыслав взял лук, не прицеливаясь вскинул его, одновременно натягивая тетиву, но не правой рукой, в которой была зажата стрела, а левой, которой держал лук. И стрела точно вонзилась в ствол.

   – Не прицелившись? – ахнул княжич.

   – Я целился, когда поднимал лук, – сказал Сбыслав. – Татары натягивают тетиву луком, а не сгибают лук тетивой. Вот тогда и ищут цель, потому что глаз уже лежит на стреле. Получается точнее, а главное, быстрее.

   – Научишь. – Андрей, улыбаясь, погрозил пальцем. – Всем их воинским премудростям научишь. Ну что, в дорогу пора? Ты рядом со мной, Сбыслав, вдвоём ехать веселее.

   Дальше они ехали рядом, ели вдвоём и спали на одной попоне. Чогдар был прав: главное было – удивить, а Сбыславу удалось сделать это дважды за один обед.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

   Гаврила Олексич ожидал их в одном поприще от Полоцка, как и было оговорено. Андрей горячо представил Сбыслава, Олексич отнёсся к нему с видимым уважением, но въезжать в Полоцк было поздно, и княжич предложил лёгкую дружескую пирушку. Гаврила Олексич с этим согласился, послал вперёд гонца, чтобы уведомить князя Брячислава, и сказал новому знакомцу:

   – Может, подстрелишь чего? Дичи здесь много, а время к вечеру клонится.

   Насторожённый Сбыслав и в этом уловил проверку, усмехнулся, выразил полную готовность, но от лука отказался:

   – Для дела монгольский лук нужен, но без дичины не останемся.

   Выехали втроём, прихватив двух дружинников. Андрей был недоволен, ворчал:

   – Коней гонять будем, а они и так устали.

   Коней берегли, ехали шагом по опушкам да перелескам, выслав для разведки дружинников. Гаврила Олексич мягко расспрашивал Сбыслава, кто да как обучал его татарской стрельбе, но в отличие от княжича выразил опасение, что так просто лучников не переучишь.

   – Руки с детства приучают. Да и лук у них другой, и стрелы другие, сам говорил.

   Подскакал один из дружинников, высланных на поиск зверья.

   – В березняке – олениха с оленёнком.

   – Гаврила Олексич, разреши одному попробовать, – взмолился Сбыслав. – Свежатиной угощу.

   – Пробуй, – усмехнулся Олексич.

   – Заедешь с напарником с наветренной стороны и тихо, без шума вытеснишь олениху из березняка на поляну, – наказал Гаврила дружиннику.

   Тот умчался выполнять приказание, а Сбыслав, отцепив от седла аркан, старательно сложил его ровными кольцами и зажал в правой руке.

   – Ждите за кустами на опушке. Дай Бог, чтоб повезло.

   Густым ельником объехав поляну, Сбыслав прикинул, где может появиться олениха с оленёнком, укрылся в зарослях и стал ждать, все время оглаживая чалого, чтобы тот не вздумал заржать. С выбранного места просматривался кусок берёзовой рощи, и он терпеливо ждал, когда там появятся звери.

   Дружинники верно поняли задачу: не кричали, не гнали оленей, ехали шагом, спокойно разговаривая. Насторожившаяся, но совсем не испугавшаяся олениха, услышав посторонний шум, беззвучно и неспешно повела своего оленёнка из березнячка к поляне, чтобы, оглядевшись, перебежать в безопасное место.

   Сбыслав заметил оленей на опушке рощи. Подобрался, изготовился, насторожил жеребца и резко отдал ему повод, как только добыча вышла из березняка на поляну. Дорога в рощу оленям была отрезана, и олениха метнулась вперёд, намереваясь пересечь поляну. Но и оленёнок сдерживал её бег, и аргамак мчался намётом, и Сбыславу не нужно было догонять зверей, а лишь сблизиться с ними на удобное для броска расстояние. И, почувствовав это расстояние, он встал на стременах, раскрутил над головою аркан и ловко метнул его вперёд. И как только петля упала на шею оленёнку, резко рванул аркан на себя, левой рукой сдерживая коня. Оленёнок упал, забился, но Сбыслав на скаку с седла прыгнул на него и полоснул по горлу острым поясным ножом.

   – Разделывайте, – сказал он подскакавшим дружинникам, смотал аркан, вскочил в седло и на крупной рыси подъехал к наблюдавшим за незнакомой охотой товарищам.

   – Молодец, – улыбнулся Олексич. – Первый раз степную охоту вижу. Ловко.

   Потом они сидели у костра, ели нежную, чуть поджаренную на угольях оленину и говорили об охоте. Собственно, разговор вели Андрей да Сбыслав, азартно перебивая друг друга, а Олексич, слушая их, удивлялся странному сходству двух совершенно посторонних молодых людей. Не внешнему, а скорее внутреннему. И поймал себя на мысли, что Сбыслав хочет и, когда нужно, умеет понравиться, но мысль эта была для него почему-то неприятной.

   На следующее утро они приехали в Полоцк, где были встречены с почётом и почти родственным вниманием. После доброго разговора с тремя официальными представителями жениха Брячислав устроил большой пир, выкатив бочку вина для челяди. Однако Александры на пиру не оказалось, а появилась она лишь в самом конце в окружении трех злющих бабок от сглазу. Они поговорили с нею около часа (в основном говорил Гаврила Олексич, Андрей таращил хмельные глаза, а Сбыслав предпочитал улыбаться да помалкивать) и пришли к единодушному выводу, что невеста весьма красива, умна, добра и улыбчива. И с этим общим впечатлением и отбыли в Новгород на третий день. Неблизкая дорога, попутные охоты и вечерние беседы у костра ещё более сблизили всех троих, а на подъезде к великому городу порывистый княжич предложил Сбыславу:

   – Старшим дружинником пойдёшь ко мне? Воеводой сделаю и боярство пожалую.

   Ответить Сбыслав не успел. Успел только покраснеть да обрадоваться до сердцебиения.

   – Нет уж, князь Андрей, хоть и лестно твоё предложение, – усмехнулся Гаврила Олексич. – Александру, как старшему, первое слово принадлежит, и я ему это посоветую. Да и батюшка твой, как мне известно, того же хочет.

   Александру было обо всем доложено, но не хором, а каждым по отдельности: хоровых докладов князь не любил. О чем говорили княжич и Гаврила, Сбыслав не знал, потому что был принят третьим, но своё мнение о невесте у него имелось.

   – Что хороша невеста твоя, как цвет весенний, тебе, князь Александр, уже сказали. А я добавлю только, что умна она, добронравна и очень к себе располагает.

   – Беру тебя в свою дружину, – сказал Александр. – А воеводой и уж тем паче боярином моим стать, то только от тебя зависит.

   И неожиданно одобряюще улыбнулся.

2

   О дне свадьбы условились быстро, но о месте её договориться оказалось труднее. Брячислав не без оснований настаивал, чтобы торжество это отмечено было в Полоцке, на родине невесты, но Александра этот выбор никак устроить не мог.

   – Мне не в Полоцке княжить, а в Новгороде. А новгородцы – люди обидчивые.

   – А не там и не там, – разрешил спор Ярослав. – Венчайся в Торопце, а свадебный пир закати в Новгороде. И все будут довольны, даже Брячислав. Подуется да и отойдёт.

   Так и сделали, и в Новгород князь Александр въехал с законной женой Александрой, когда там к пиру готовились. Но ещё до пира пожелал принять благословение новгородского владыки Спиридона, после чего нашёл время с ним уединиться.

   – Мудро поступил, князь, – сказал владыка. – И не столь потому, что новгородцев не обидел, сколько потому, что новости у меня неутешительные. Папа Римский Григорий Девятый буллу шведам направил. Дорогонько та булла мне стала, однако точную копию имею. В булле сей Папа жалует шведам льготы франкских крестоносцев, если они оружно выступят против финнов и Господина Великого Новгорода.

   – Финны отцу моему великому князю Ярославу крест целовали на верность.

   – Отец твой великий князь Ярослав две тысячи только одних пленных вырезать приказал. По-твоему, финны забыли сие?

   – Забыть такое невозможно, владыка, однако финны шведов очень не любят.

   – О любви ты с молодой женой поговори, князь. Поговори да на север поглядывай. Зимой они вряд ли выступят, собраться не поспеют, но готовиться все одно придётся.

   – Запад меня куда больше сейчас тревожит, чем север, – сказал Александр. – На западе враг погрознее.

   – И Полоцку угрожает, – усмехнулся владыка. – Смотри, князь, тебе решать, где грозы грозят.

   Об этой тайной беседе Александр поведал только отцу. Ярослав расспросил Александра сначала о смотринах, выведал, что Сбыслав всем пришёлся по душе, а уж потом и об опасениях владыки Спиридона.

   – О граде своём святой отец душой болеет, как и должно архипастырю, – сказал он, внимательно выслушав сына. – Но ты прав: шведы зимой не полезут, а финны без драки свою землю не отдают. Конечно, из-за моего греха некоторые и переметнутся, но не там у тебя чирей зреет, не там, Александр. Глаз с запада не спускай и ни одного ратника оттуда не снимай, враг там пострашнее северного. Крестник у меня в Ижорской земле, Пелгусием звать, а во святом крещении Филиппом. Передам ему, чтобы к тебе прибыл, прими с честью, старейшина он ижорский. Расскажи ему все, что мне рассказал, и попроси за рубежами присматривать. Пелгусий – человек надёжный, верь ему. А сам на ливонцев во все глаза гляди и во все уши слушай.

   Новгород устроил своему князю великий пир. Гуляли в Ярославовом дворище, во всех концах и на всех площадях не без драк, конечно, но весело и шумно, от всей души. Будто предчувствовали, что подходит пора тяжких испытаний и что многим из них не судьба дождаться второго такого же весёлого пира.

   А на третий день развеселья, бубнов, дудок да плясок примчался гонец из Владимира на взмыленном коне.

   – Грамота тебе, великий князь!

   Ярослав принял грамоту, сдвинул брови: мало радостей они в те времена приносили. А развернув, заулыбался вдруг, стащил с пальца перстень, бросил его в серебряный кубок, лично налил вина и протянул гонцу:

   – Прими за добрые вести!

   – Что, батюшка? – спросила сидевшая слева от него Александра.

   – Что?.. – ошалело переспросил Ярослав. – Родные мои, друзья дорогие, народ Господина Великого Новгорода, сын у меня родился! Выпьем во здравие его и супруги моей Федосьи Игоревны!

   Осушил до дна поданный кем-то кубок, расцеловался с богоданной дочерью Александрой, сказал, улыбаясь растерянно и счастливо:

   – Сыновья на меня посыпались, будто яблоки с яблони!..

3

   Через сутки пир начал угасать, как угасает пожар. Не вдруг, не разом, а поначалу разбившись на очаги, потом – на приятельства да товарищества и только после этого тлея где-то на родственно-семейном уровне. При этом, естественно, поднимался чад, вспоминались старые обиды и счёты, что в драчливом Новгороде легко переходило в потасовки. Тут-то и начали подсчитывать убытки, и жених был неприятно удивлён, когда столь развесело-гостеприимный Новгород предъявил ему счёт, который выставил сам посадник, при этом, правда, щедро сбросив подарки.

   – Денежки счёт любят, князь Александр.

   – Жмоты, – сказал Александр отцу, повелев тем не менее рассчитаться без торгов.

   – На том и стоят, – усмехнулся Ярослав. – У них каждое лыко – в новые лапти, потому-то в сапогах и ходят.

   Он спешил к жене, но отъезд отложил до утра, чтобы посидеть по-семейному. Хотел было пригласить Сбыслава с Яруном, но не решился, и за столом собрались сыновья да новая родня. Но родственная беседа длилась недолго, поскольку доложили, что к ним сильно рвётся странник из Ливонии.

   – Зови, – распорядился Ярослав.

   – Чудной он какой-то, великий князь.

   – И чудного послушаем.

   Позвали, и в трапезную ввалился громоздкий старик в отрепьях с грозно горящими очами.

   – Сладко едите да горько пьёте! – заорал он с порога, потрясая кривым указательным пальцем с огромным жёлтым ногтем. – А братьям вашим гвозди в лбы загоняют, а сестёр ваших на глазах отцов с матерями распинают, а отцов ваших…

   – Выйди, Александра, – сказал Ярослав. – Кто забивает, кто распинает, говори толком, пока за дверь не выбросили.

   Княжич Василий, младший брат Александра, усадил странника, велел накормить. Но старец от хмельного отказался, налегал на скоромное и ворчал:

   – Забыли вы своих за рубежами, врагам на истоптание бросили. О своих животах печётесь, а те животы и не в счёт вам? А я своими очами семь распинаний видел, семерых мучеников, гвоздями ко кресту прибитыми, и очи мои не померкли, а огнём зажглись неистовым. Почему же я не ослеп, когда муки сии зрел? Потому что вознесения ждал!

   – Кощунствуешь, старик, – строго сказал князь Брячислав.

   – Кощунствую?.. За веру православную несчастные смерть на кресте приняли, лютую смерть, а куда же Христос с Матерью своею смотрели? Этого бы и дьявол не вытерпел, слезами бы умылся, а они глаза отвели. Перекрещивают Русь, а кто перекрещиваться не желает, того – на крест! На крест!

   – Лютуют ливонские рыцари? – спросил Ярослав.

   – Лица зри, а не рыцари! – заорал вдруг старик. – Отродье дьявольское с запада грядёт, и шеломы у них с рогами. И пощады нет, и Бога нет, и вас, князья русские, тоже нет, потому как земли ваши на себя отбирают!

   – Татары у нас на хвосте, слыхал, поди? – негромко спросил Александр.

   – Нету правды, – горько вздохнул старик. – Нигде нету правды. Ни в Боге, ни в дьяволе, ни на небе, ни на земле, ни в вас, князья русские. Видать, ушла она в иные страны-государства за грехи наши тяжкие…

   С трудом его выставили, накормив и переодев. А беседа больше не клеилась, сидели молча.

   – Да, этот враг страшнее татарского, – вздохнул Александр. – Куда как пострашнее.

   Князья Северо-Восточной Руси внимательно следили за медленным, но неуклонным проникновением крестоносцев в Прибалтику. Им было известно, что весной тридцать седьмого года в папской резиденции близ Рима было достигнуто соглашение об объединении ордена меченосцев Ливонии, залившего кровью земли латов, ливов и уже вторгшихся в Эстонию, с Тевтонским орденом, свершившим то же самое в землях прусов и куршей. Объединение существенно усилило их и поставило под опеку папской курии, выдавшей индульгенцию про запас под будущие земли и будущие поборы. Знали и о самой индульгенции, открыто называвшей православную Русь страной еретиков и безбожников. Знали и о способах порабощения покорённых народов, на землях которых в обязательном порядке возводились замки как опорные пункты военной, церковной и хозяйственной деятельности. Литва ещё сохраняла независимость благодаря сильной центральной власти, но таковой не было ни у латов, ни у ливов, ни у эстов. Если бы не злосчастная липицкая резня, не бездарно проигранная битва на Калке, не кровавый рейд Батыя, Русь никогда не допустила бы орден к своим границам, но «если бы» – всегда горький вздох сожаления, а не суровая действительность.

   – Так я пришлю Палгусия, – сказал Ярослав, прощаясь.

   С ним уезжали все родичи, даче Брячислав. И Александр никого не упрашивал задержаться, и дела были серьёзными, и жена молодой. Проводил дорогих гостей на одно поприще, как положено, но по возвращении поехал не к супруге, а к новым пестунам и советникам, прибывшим на свадьбу вместе с князем Ярославом. Их встретили с почётом, несмотря на свадебные хлопоты, выделили небольшую усадьбу рядом с княжескими хоромами, дворовых, челядь, охрану, добрых коней в конюшне и скотину для прокорма. Сбыслав поселился с ними, но нёс службу под рукой Гаврилы Олексича, а потому дома бывал редко.

   – Как устроились?

   – Прими благодарность нашу, князь, – сказал Ярун. – Может, отобедаешь с нами?

   – И отобедаю, и кубок подниму, и побеседуем.

   Пока готовили угощение, Александр рассказывал о новостях, что сгустились как на севере, так и на западе, и даже о посещении неистового старца. Тут пригласили в трапезную, и беседа продолжилась уже за обедом.

   – С новосельем вас, дядьки мои и советники, – улыбнулся Александр, поднимая кубок. – Люди вы опытные, воины знатные, думцы мудрые, а время и вам и мне дорого. Так что не обессудьте, с дела начну. – Осушил кубок, разгладил кудрявую, старательно подстриженную бородку, спросил вдруг: – Скажи, Чогдар, что на моем месте сделал бы сейчас учитель твой Субедей-багатур?

   – Врага надо бить по частям, – подумав, неторопливо ответил Чогдар. – Неожиданно и малыми силами. Твоя сила – внезапность, а будет ли такая у шведов, если они прорвутся к твоим границам?

   – Насколько я знаю от отца, шведы в тех краях давненько не появлялись.

   – Чингисхан создал особый корпус для выявления тайных лазутчиков. Он следил за купцами, путниками, неизвестными бродягами задолго до того, как войско начинало готовиться к походу.

   – То – великий хан, а я всего лишь приглашённый на княжение военный предводитель, – сказал Александр. – И это – Новгород, в котором целый конец занимают иностранные купцы, а добрая треть новгородцев их поддерживает.

   – Тем более такой корпус тебе необходим, – сказал Ярун.

   – У меня лишь малая дружина, на которую я могу рассчитывать, дядька Ярун. И любая вербовка сразу станет известной.

   – Во-первых, вербовать можно и тайно, – сказал Чогдар. – А во-вторых, сама твоя дружина.

   – Их знают в Новгороде поимённо.

   – Сбыслава не знают, – заметил Ярун. – Пусть Олексич поручит это ему. Сбыслав умен и осторожен…

   – Ну, когда ему надо, он умеет удивлять, забывая об осторожности, – улыбнулся Александр. – И удивлять умеет, и понравиться умеет, мне Олексич рассказывал.

   – Так это же и хорошо, – заметил Чогдар. – Удивление привлекает людей, а уменье понравиться закрепляет привлекательность. Сбыслав – отменный охотник, нас кормил на Дону. Владеет арканом, как степняк, луком, как татарин, а монгольский лук и стрелы я ему сделаю.

   – Подумай, Александр, – сказал Ярун. – Мы должны о шведах знать все, а они о нас – ничего.

   – Или неправду, – заметил Чогдар. – Неправда, в которую поверил враг, – половина успеха.

   Александр промолчал и молчал до конца застолья, но друзья не расстраивались, понимая, что князь думает, взвешивая все «за» и «против». В конце концов за ним лежало последнее слово, которое всегда было очень весомым.

4

   Последнее слово так и не прозвучало во время обеда, но советники нимало не расстроились, понимая, что зерно посеяно и рано или поздно проклюнется. В конце концов в этом и заключалась их служба: сеять зёрна для урожая, который собирали не они.

   Алексич не утаил от Гаврилы Олексича разговора с назначенными отцом пестунами и советниками. Олексичу понравилась идея позаимствовать у монголов опыт тайной разведки, да и к предложению поручить Сбыславу главную роль он отнёсся одобрительно:

   – Умеет и улыбаться, и помалкивать. Среди чужих всю жизнь прожил, такое не забывается. Только ты, князь, сам с ним поговори. Больно уж поручение ответственное да не очень почётное.

   Сбыслав воспринял поручение без восторга, но и без неудовольствия. Сказал, что понимает важность, но опыта не имеет и что неплохо бы собраться всем посвящённым для обсуждения не столько того, что надо, сколько того, как надо. С этим Александр согласился и, найдя благовидный предлог, собрал всю заинтересованную пятёрку.

   – Как? – спросил Ярун, когда выяснил цель тайного совещания. – Думали мы об этом с андой и на том сошлись, что так, чтоб комар носа не подточил.

   – На торг Сбыслава не определишь, купцы враз поймут, с кем дело имеют, – сказал Гаврила. – Охота – лучше всего. И удовольствие знатное, и азарт всех равняет, и языки развязываются. Может, князь Александр, тебе Сбыслава ловчим определить?

   – Сие преждевременно, – вздохнул Александр. – И должность эта родовитости требует, и помнит Новгород, что ты, Олексич, из Полоцка вместе со Сбыславом вернулся.

   – Вот в Полоцке и поискать, – сказал молчавший доселе Чогдар. – На пиру князь Брячислав со мной говорил, а рядом с ним был какой-то Яков.

   – То Яков Полочанин, родственник князя Брячислава, – подтвердил Александр. – Его тесть при дочери оставил, супруге моей Александре.

   – То и знатно, – подхватил Ярун. – Новгородцы его не знают, а родовитости для чина ему не занимать.

   – И Сбыслав при нем – вроде друга-советника, – заметил Александр. – Что ж, попробовать можно.

   – Сперва человека надо попробовать, – заметил Чогдар. – Умеет ли он язык за зубами держать.

   – Это непременно проверим, – оживился Гаврила. – Яков – парень холостой, и высокий чин ему в молодецкой компании праздновать. Вот туда мы со Сбыславом и напросимся: Сбыслав к гостям присмотрится, а я – к хозяину. Каков во хмелю, каков в трезвости, каков с похмелья. Коль пьян да умен – два угодья в нем!

   Через день после этого разговора князь Александр официально назначил Якова Полочанина своим ловчим, а неофициально посоветовал ему во всем полагаться на Сбыслава, поменьше говорить да побольше слушать. И уже на первом дружеском пиру, куда Гаврила Олексич зазвал видную новгородскую молодёжь, Сбыслав быстро сошёлся с самым известным в городе драчуном и забиякой Мишей Прушанином.

   – Тут не мечи, а калиты на поясе носят, – презрительно говорил Миша, опрокинув пару кубков доброго вина. – Слава Богу, татары у Игнатьева креста остановились, а то бы бояре наши на позор без боя город сдали. Сам – сын боярский, отца и приятелей его вдосталь наслушался и в городскую дружину ушёл. По мне добрый меч да удаль дороже весов да прибыли, хоть отец и грозится наследства лишить. Плевать мне на его богатства, я с татарами посчитаться должен.

   – Где ж ты их найдёшь, Миша? – улыбнулся Сбыслав. – Татары там, где конские табуны пасти можно, им трава нужна, а не земля. А вот немцы, слышал я, как раз до земли охочи. Говорят, уж в псковские земли заглядывают и к новгородским подошли. Конечно, торговые люди поболе об этом знают, им немцы препятствий не чинят.

   – Спорят много, когда и до крика. Одни говорят, что, мол, захиреет Великий Новгород без заморской торговли, другие – что Святую Софию на позор немцам отдать все одно что мать родную из дома выгнать, третьи – что меж двух огней мы и из двух зол придётся рано или поздно меньшее выбирать.

   – А сам как думаешь?

   – Немцы, какие ни есть, но – христиане. А татары – язычники поганые. Что ж тут думать?

   – Жил я среди этих язычников. Жадны, грубы, спесью надуты, грабить горазды и нас за людей не считают.

   – Вот!

   – Только ни земли, ни веры нашей не трогают. У них закон строгий: чужих богов не обижать. Да и в Новгород они не полезут, далеко слишком. А до немцев – рукой подать.

   Миша тогда отмолчался, перевёл разговор на другую тему, а через несколько дней новый княжеский ловчий устроил охоту. К тому времени Чогдар соорудил монгольский лук – длиннее русского и тугой до невозможности. Даже богатыри вроде Гаврилы Олексича и Миши с трудом сгибали его, но – русским способом, тетивой, а не левой рукой, и стрелы их летели пока что мимо цели. Вот тут-то Сбыслав и блеснул мастерством, вызвав не только удивление, но и огромное уважение. А когда показал своё уменье пользоваться арканом, чего совершенно не знали новгородцы, слава лучшего охотника сразу закрепилась за ним. Из никому не известного дружинника князя Александра он вдруг стал человеком видным и авторитетным, и теперь уж каждому лестно было поговорить с ним.

   Так сложилась охотничья компания, попасть в которую хотелось многим. И Александр, и посадник щедро выдавали разрешения на охоту в своих угодьях, особенно если к этой охоте желали примкнуть разного рода почётные гости, в том числе и иностранные, часто посещавшие Новгород по торговым делам.

   Сбыслав передавал все затеянные или услышанные им разговоры слово в слово Гавриле Олексичу. Память была отменной, но главное заключалось в том, что Сбыслав не считал себя вправе самому решать, что достойно размышлений и княжьих ушей, а что – нет. Право это принадлежало его начальнику, с детских лет имевшему прямой доступ к Александру в любое время. Олексич был человеком весьма осмотрительным, а потому стал приглашать Сбыслава к себе домой, где и выслушивал его доклады без опасения, что их услышит кто-либо другой. Однажды это совпало с обедом, и Гаврила, выслушав подчинённого, пригласил его к столу:

   – Сестра моя, Марфуша. Матушка наша у старшей сестры проживает, ну а меня Марфуша обихаживает. Жаль, что с тобой охотиться не может, хорошим была бы помощником.

   – Помощником? – спросил Сбыслав, с трудом отрывая взгляд от задумчивого, трагически строгого лица девушки.

   – Ты говорил, что вчера беседу на немецком языке слышал да не понял ни слова. А Марфуша немецкому обучена.

   – Я три языка знаю, могу и четвёртый выучить, – сказал Сбыслав и тут же пожалел, что сказал, потому что начал краснеть.

   – А что? – оживился Олексич. – Дело полезное. Может, поможешь нам, сестра?

   – Попробую, – тихо сказала девушка.

5

   – Крещёный чудин тебя спрашивает, князь, – доложил любимый слуга Александра Ратмир. – Именем Филипп. Говорит, что великий князь Ярослав велел…

   – Зови, – оживился князь. – Закусить в малой трапезной накрой.

   Вошёл ижорский старейшина Филипп-Пелгусий: рослый, степенный, немолодой. Молча перекрестился на образ в углу, молча отдал поклон.

   Конец ознакомительного фрагмента.