Акамедия (сборник)

Новая книга Александра Саркисова, как и прежние его книги, посвящена военно-морскому флоту и людям, для которых флот стал смыслом их жизни. Книга написана с юмором и несомненно доставит удовольствие читателю.
Год издания:
2016
Содержание:

Акамедия (сборник)

   © A.A. Саркисов, 2016

* * *

Предисловие

   Новая книга Александра Саркисова, как и прежние его книги, посвящена военно-морскому флоту и людям, для которых флот стал смыслом их жизни.

   Основу новой книги составляют две повести – «Акамедия» и «Море Эритрейское».

   Несмотря на то, что обе повести написаны в свойственной Александру Ашотовичу ироничной манере, впечатление они оставляют разное. «Море Эритрейское» – это почти синдбадовская сага о советских гидрографах в далеком Красном море, об их нелегких буднях и нечастых, но от этого особо веселых злоключениях. Несмотря на описание всех трудностей, переживаемых героями повести, повесть оставляет ощущение чего-то светлого и доброго, ощущение уверенности в завтрашнем дне. Именно эти чувства и присутствуют у моряков, возвратившихся после дальнего похода домой. Да, им было трудно, но они с честью и достоинством прошли через все испытания и, немного отдохнув, снова готовы служить своему Отечеству.

   Что касается повести «Акамедия», то, несмотря на то, что ее герои не стоят на уходящих из-под ног шатких палубах, а сидят и грызут гранит науки в больших и светлых аудиториях, их одолевают совсем иные чувства, чем героев «Моря Эритрейского». Пришедшие в стены академии, чтобы стать профессионалами высочайшего уровня, офицеры неожиданно понимают, что объявленная сверху перестройка уже вынесла страну на край пропасти. И вместо размеренной и интересной службы всех их ждет страшная неизвестность. И эти переживания не могут заслонить все красоты и блага столичной жизни.

   При этом, на мой взгляд, автору удалось очень тонко передать как позитивное эмоциональное состояние героев «Моря Эритрейского», так и грядущее крушение идеалов и всех жизненных устоев героев «Акамедии». Почему? Скорее всего, потому, что автор сам побывал и в том, и в другом качестве.

   Отмечу, что до этой книги А.А. Саркисов писал исключительно небольшие рассказы-новеллы, и две его повести – это первый опыт в новом литературном жанре. Причем опыт, как мне кажется, вполне удачный.

   Что касается включенных в книгу рассказов, то все они написаны в уже привычной Александру Саркисову манере.

   И герои рассказа «Жертвы зачистки», находчивые курсанты-выпускники, сумевшие превратить практику в отдаленном гарнизоне во второй отпуск, и находчивый курсант Беловский, дерзко объявивший проверяющему, что он Гогенцоллерн, и его коллега Коля Давыдкин, ставший в одночасье самым знаменитым артистом Ленинграда, и заместитель командира эсминца Костя Сабуров, лихо побратавшийся с немецким капелланом на Кильской неделе, – все они узнаваемы для флотского читателя. Кроме этого, все герои рассказов весьма симпатичны автору, который описывает приключения и злоключения своих героев так, как описывают похождения только очень близких друзей.

   В целом новая книга Александра Ашотовича Саркисова – это его новый несомненный успех, еще одна ступень наверх по лестнице обретения профессионализма. Это еще одна взятая литературная высота.

   Стоит лишь пожелать автору и далее трудиться не покладая рук на ниве русской словесности, радуя нас новыми произведениями. Ну а самой книге, как говорят на флоте, попутного ветра и семи футов под килем!

   Секретарь Союза писателей России

   капитан I ранга

   Владимир Шигин

   Все события и герои, описываемые в книге, вымышлены автором. Любые совпадения с реально существующими людьми абсолютно случайны.

Море Эритрейское

   Африка ужасна,

   Да-да-да!

   Африка опасна,

   Да-да-да!

   Не ходите в Африку,

   Дети, никогда!

Корней Чуковский

Инструктаж

   «Инструктаж» – сколько музыки и философского содержания в этом слове, и является он началом начал – первоосновой всего сущего. Для военного моряка инструктаж так же обязателен и естественен, как прием пищи, утренняя приборка или любовь к Родине. Любое дело на флоте начинается с инструктажа, хоть плац мети, хоть медяшку драй, хоть стреляй ракетами, инструктаж и подведение итогов есть альфа и омега флотской службы.

   Актовый зал отдела гидрографической службы Черноморского флота был забит до отказа офицерами океанографической экспедиции и дивизиона гидрографических судов. Мероприятие готовилось серьезно, потому как дело предстояло многотрудное и долгое. В зал вошел начальник гидрографии вместе с начальником политотдела спецчастей.

   – Товарищи офицеры!

   С шумом, хлопая сидушками, все встали и замерли в самой безопасной для военнослужащего стойке – стойке смирно.

   – Товарищ контр-адмирал офицеры дивизиона и экспедиции для инструктажа собраны!

   Адмирал обвел взглядом собравшихся.

   – Товарищи офицеры.

   С шумом, хлопая сидушками, все расселись.

   Сначала адмирал напомнил, что одиннадцатая океанографическая экспедиция была создана распоряжением Совета Министров СССР специально для проведения комплексных гидрографических работ в Красном море. И теперь после окончания рекогносцировки мы отправляем в Эфиопию наш передовой отряд. Заканчивая, он сказал, что на картах Красного моря много белых пятен, и долг гидрографа – эти пятна заполнить.

   Следом выступил начпо и коротко рассказал о непростой ситуации, которая сложилась после победы революции во главе с товарищем Менгисту, и напомнил, что долг каждого коммуниста – помочь братскому эфиопскому народу.

   Лейтенант Морев сидел на предпоследнем ряду среди таких же, как и он, лейтенантов с горящими глазами, готовых сию секунду отбыть в далекую Эфиопию. Что он знал об этой стране? Знал он немного – что находится она в Африке, что прадед Пушкина был эфиоп, а еще он знал ругательство – «Эфиоп твою мать!» – и интуитивно догадывался, что такую словесную конструкцию в отношении братского народа не придумали бы.

   Начальник гидрографии и начпо пожелали всем удачи и удалились. Начался инструктаж. Начальник экспедиции начал издалека, с убаюкивающей историко-географической справки.

   – Красное море – знаменитое, о нем упоминается даже в Библии. Египтяне называют его Вази-Вр, что означает «зеленый простор», на иврите оно звучит Ям Суф – «тростниковое море», впервые его описание составил греческий географ и историк Агатахрид Книдский. Его работа называлась «Об Эритрейском море».

   Дальше шла профессиональная информация, из которой следовало, что море нужно было назвать не Красным, а Длинным или Соленым.

   Прикрыв глаза, Морев слушал, как музыку, названия островов и проливов, все это напоминало ему «Тысячу и одну ночь». Его будоражили видения мужественных эфиопских воинов с щитами и копьями и прекрасных эфиопок с тюками на голове, он представлял себя Синдбадом-мореходом.

   Сказку прервал инструктор политотдела, выскочивший на подиум, как черт из табакерки. Нахмурив мимические мышцы, разрубая ладонью воздух, он решительно углублял и расширял тезисы, озвученные начпо.

   – Товарищи! В стране в разгаре гражданская война. На востоке Эфиопии боевики Фронта за освобождение Эритреи борются против центрального правительства полковника Менгисту Хайле Мариам, на севере идут бои с просудански настроенными сепаратистами, а на юге идет война с Сомали за провинцию Огаден.

   Он напоминал вышедшего из боя комиссара, требующего подкрепления, ему не хватало только окровавленной повязки на голове и маузера.

   – Новая власть нуждается в братской помощи советского народа! Мы должны помочь эфиопским товарищам защитить завоевания революции!

   Дальше шло эмоциональное описание тягот и невзгод, выпавших на долю эфиопского народа, и уверенность в том, что наша работа поможет развитию народно-хозяйственного комплекса молодой страны. Инструктор вошел в раж.

   – Мы коммунисты и не можем равнодушно наблюдать за тем, как силы империализма пытаются задушить молодую республику! Каждые 60 секунд в Эфиопии кончается минута! Мы должны помочь им это остановить!

   Он был настолько убедителен, что удостоился жидких аплодисментов.

   Следующим выступил доктор. Видавший виды помятый майор лениво перечислял унижающие человеческое достоинство названия тамошних болезней – шистоматоз, лейшмания, желтая лихорадка, малярия, проказа, гельминты, венерические и вирусные инфекции.



   Самыми безобидными и почти родными из докторского перечня оказались венерические заболевания.

   – А еще там обитает муха цеце, которая переносит болезни, вызываемые одноклеточными паразитическими организмами трипаносомами.

   После этого заявления вопрос «Какая муха тебя укусила?» воспринимался не как фразеологизм.

   Еще многие начальники выступали с напутственным словом, и уже можно было сделать предварительные выводы – обстановка напряженная, народец так себе, климат говно, и чтобы не загнуться в далекой Эфиопии от болезней и стрессов, нужно иметь запасец расслабляюще-дезинфицирующего зелья.

   После двухчасового инструктажа в шпаргалке у Морева было записано:

   1. Эритрейское море, Менгисту Хайле Мариам, интернациональный долг.

   2. Сделать прививку от желтой лихорадки.

   3. Получить тропическую форму.

   4. Купить ящик водки?

   Знак вопроса относился не к предмету покупки, а к его количеству.

Да пошли вы все!.

   Началась предпоходовая суета, больше смахивающая на шухер. Гидрографическое судно напоминало потревоженный муравейник, в центре которого восседал командир, исполняющий роль матки и управляющий всем этим на первый взгляд броуновским движением. Повторялось это каждый раз перед каждым экспедиционным походом, но даже прослужив на флоте не один десяток лет, привыкнуть к этому было нельзя. Каждый раз как в первый, новизна ощущений девственная.

   Экипаж вкалывал с утра до ночи, не жалея себя, порой даже с элементами героизма, самопожертвования и мазохизма.

   Ученые разделяют три основных вида мазохизма – физический мазохизм, психический мазохизм и мазохизм на сексуальной основе, напрочь упуская из поля зрения военно-морской мазохизм, существующий исключительно на флоте, использующий синергетический эффект от взаимодействия трех вышеуказанных видов и обостряющийся в период предпоходовой подготовки. Причем кайф от процесса получают все, и начальники, и подчиненные.

   Штурман Леня Андреев корпел, склонившись, над картой. В третий раз переделывал он «План экспедиционного похода», начальники ловили кайф, отправляя документ на переделку, а штурман кайфовал от того, что заканчивал третий вариант плана.

   Леня звезд с неба не хватал, но был аккуратен и имел красивый почерк. Печатными буквами, тушью в правом верхнем углу он написал последнюю фразу: «Утверждаю. Начальник штаба Черноморского флота». Штурман, конечно, понимал, что план этот на фиг никому не нужен и в руки его вряд ли кто возьмет, но все равно старался.

   Что главное в подготовке к выходу в море? Любой моряк скажет – бумаги! Так уж повелось, что в первую голову проверяющего интересуют бумаги. Все, что положено кучей руководящих документов, должно быть записано в соответствующем журнале, и в графе «отметка о выполнении» должен стоять жирный «вып.». С лейтенантской поры вдалбливалась истина: если ты мероприятие не провел и записал, то ты ошибся, а если провел и не записал – совершил преступление.

   Дверь в командирскую каюту не закрывалась. Штурмана, механики, радисты нескончаемым потоком тащили бумаги на подпись. Капитан III ранга Лукичев не глядя подписывал уставшей рукой документы. На рабочем столе собралась стопка бумаги высотой с метр. В каюту вошли замполит и старпом, один принес заявку на кинофильмы, другой журнал боевой подготовки. Командир смерил их взглядом человека, так и не познавшего христианской добродетели, и нервно дернул кончиком носа.

   – Да пошли вы все!..

   Он размашисто смахнул бумаги со стола на пол, хлопнул дверью и вышел на палубу. Погрузка экспедиции была в полном разгаре, уазик, подвешенный на кране, как нашкодивший пацаненок за ворот, никак не хотел помещаться между плашкоутом и малым гидрографическим катером.

   – Боцман! Куда ты его тулишь?! Совсем очумел?!

   – Так больше некуда.

   Лукичев в сердцах махнул рукой.

   – Да пошли вы все!..

   Он вышел на ют, по трапу матросы тащили ящики с экспедиционным оборудованием и шмотьем, забивая под жвак кормовую лабораторию. Командир обреченно наблюдал за тем, как его судно превращается в Ноев ковчег, и его это откровенно нервировало. К нему подошла камбузница Кузьминична с щеночком на руках. Кузьминична была женщина фактурная, эдакая смесь Софи Лорен с Нонной Мордюковой. Не женщина – Джомолунгма, глазей сколько хочешь, а вот влезть боязно. Личная жизнь, понятное дело, не ладилась, мужики инстинктивно ее сторонились, и всю свою нерастраченную бабью любовь Кузьминична отдавала беспородному кобельку с чудной кличкой Додик.

   Вдавив щенка в грудь пятого размера, она просила командира разрешить взять его с собой в море. Обычно немногословная Кузьминична вещала, как Цицерон, правда, просьба больше походила на ультиматум, и Лукичев сдался.

   – Ладно, бери, но если будет гадить, за борт выкину!

   – Спасибочки, Юрий Михайлович, вы обедать будете? Я сегодня котлетки нажарила, а если хотите, я вам отбивнушку с картошечкой сварганю.

   Раскаявшись в принятом в минуту слабости решении, командир сплюнул за борт.

   – Да пошли вы все!..

   Как всегда перед выходом в море, активизировались контрольные органы – на судно зачастил особист. Загадочный и неприступный, как гостайна, тенью он перемещался по коридорам и трапам.

   – Командир, а что-то я не вижу навигатора Ивакина.

   – И не увидишь, его уволили.

   Ивакин как радиоэлектронавигатор был не ахти, но стукачом был добросовестным, наивно полагавшим, что его основной миссией на судне является секретное сотрудничество.



   Лишившись верного бойца невидимого фронта, особист вспылил, на голубом глазу сдавая своего сексота.

   – Да на каком основании?! Вы что себе позволяете?!

   Знающий жизнь Лукичев понимал – большая собака не лает, она и так знает, что она большая, и к воспроизводящему децибелы особисту отнесся без пиетета.

   – Да пошли вы все!..

   Несмотря на то, что дата проверки судна была известна загодя, нагрянула она неожиданно, почти как зима.

   Полдня проверяли бумаги, играли тревоги, опрашивали экипаж. Остановила не на шутку разошедшихся проверяющих общепримиряющая команда по трансляции – «Команде обедать!»

   На сытый желудок, как известно, много не наработаешь, а коки расстарались, меню было праздничное. Проверяющие ели с добавочкой.

   Соловея и лениво похлопывая ресницами, они составляли незлобливый акт проверки. Понятное дело, имел место ряд легко устраняемых замечаний, но вывод внушал оптимизм – «Судно к выходу готово».

   Начальник моринспекции пожал командиру руку и пожелал счастливого плавания, тот, улыбаясь, уважительно тряс руку начальника, произнося про себя: «Да пошли вы все!..» Тяжелый это период для командира, ему бы поскорей в море, там-то он гармонию и обретет, потому как в море над командиром только Бог.

   До выхода оставалось несколько дней, и за это время нужно было устранить замечания моринспекции и попрощаться с семьей. На вахту, по традиции, ставили холостяков, а женатики исполняли впрок супружеский долг и метили территорию.

Долгие проводы, лишние слезы

   С утра на причале Каменной стенки собрались празднично одетые провожающие, в основном женщины с детьми. Начинались ритуальные действия проводов судна в море, сопровождающиеся коллективным меряченьем с выкриками, всхлипываниями и взмахами рук.

   Странное это было действо, и не свадьба, и не похороны, скорее что-то среднее, какое-то осененное грустью торжество.

   Командир мерил шагами ходовой мостик, процедура проводов затягивалась и негативно влияла на его мироощущение, что остро чувствовали подчиненные. В голове крутилась популярная песенка «Как провожают пароходы, совсем не так, как поезда…». Старпом принимал доклады о готовности к походу.

   Не любил Лукичев проводы, своим родным не разрешал приходить, и если б мог, запретил бы и всем остальным. Чего зря душу рвать? Известное дело – долгие проводы, лишние слезы. Песенка никак не отпускала: «Как важно все, что ты сказала, все, что в ответ я прокричал…»

   – Старпом, ну что там у тебя?

   – Жду доклада старшего механика!

   Наконец механики отрапортовали, старпом доложил командиру:

   – Товарищ командир, судно к походу готово!

   Лукичев вышел на крыло мостика, на причале толпа торжественно-грустных провожающих готовилась к кульминации. Мелькнула мысль: «А интересная все-таки штука это расставание, если подумать, оно всегда дает больше, чем забирает».

   – Товарищ командир, получено добро от оперативного дежурного флота на выход!

   – Вот и слава богу. Убрать трап! Отдать кормовые!

   С юта доложили:

   – Трап на борту, кормовые отданы!

   Командир снял фуражку и бросил ее на пульт управления.

   – Боцман вира якорь! Обе машины вперед самый малый!

   Штурман сделал запись в судовом журнале: «10.03 Получено добро от ОД ЧФ, снялись с якоря и швартовых, следуем на выход из Южной бухты». Судно уверенно скользило по Южной бухте, справа госпиталь, слева Графская пристань. Из штурманской рубки показалась голова Лени Андреева.

   – Товарищ командир, время поворота влево на курс 274,5 градуса!

   – Лево руля, курс 274,5 градуса!

   Судно медленно повалилось влево и легло на створ Инкерманских маяков. Вот теперь все, прощай, Севастополь.

   На траверзе Стрелецкой бухты подошел большой гидрографический катер, который предстояло тащить на буксире до самой Эфиопии. Голосом Эдуарда Хиля звучал прощальный припев – «Вода, вода, кругом вода».

   Командир обошел судно: палубы заставлены оборудованием, за кормой на буксире телепается катер. Вспомнился анекдот про чукчу – «…экспедиция называется!».

   Первый день в море всегда какой-то муторный, еще свежи воспоминания о доме, все на ходу, и вещи, и люди ищут свое место, распорядок скомканный, жратва никакая, да и не особо хочется. Первый день – как первый блин, переспать все это нужно, и тогда с утра моряцкая жизнь войдет в привычную колею.

   Рано утром в дымке показался турецкий берег, судно приближалось к проливу Босфор.

   – Старпом, объявляй судовую тревогу.

   Отшумев положенное звонком, старпом объявил по трансляции:

   – Судовая тревога! Судно к проходу узкости приготовить!

   Проход турецких проливов – это всегда событие, хоть в первый раз, хоть в десятый, хоть в двадцатый, и каждый новый раз не бывает похож на предыдущий.



   Судно втягивалось в Босфор, начиналась традиционная сутолока. Турки – народ неорганизованный, и порой трудно было определить, в каком направлении движение интенсивней – вдоль или поперек. Существует много Правил, Рекомендаций и Приказов, регламентирующих плавание в проливах, но на практике действовал неписаный закон – кто больше, тот и прав. И если на тебя прет огромный контейнеровоз, нарушая все, что можно, то качать права в этой ситуации – безумие, и нужно, позабыв про гордость, выкручиваться из этой ситуации. То же относится и к судам, которые меньше тебя, уворачиваться от твоего форштевня – это их проблема.

   Разошедшись с турецким паромом на грани фола, взвинченный Лукичев вышел на крыло. На шлюпочной палубе столпились офицеры экспедиции и вызывающе праздно щелкали фотоаппаратами.

   С экспедицией у Лукичева традиционно складывались непростые отношения, он смотрел на них как на хулиганов, залезших в его огород, и ничего хорошего от них не ждал. Раздался брачный рев марала:

   – Старпом! Убрать всех лишних с палубы!!!

   В районе Румели Хисары стояла растянутая на четыре якоря платформа, о которой не было никакой информации ни в извещениях, ни в предупреждениях. Течением судно сносило в аккурат на эту платформу.

   – Штурман, сколько до поворота?!

   Учитывая крутой нрав командира и нервную обстановку на ходовом мостике, штурман искренне полагал, что его главная задача при проходе Босфора – это не мешать командиру. Он схватил измеритель и стал колдовать над картой.

   – Ми… ми… минуточку!

   В моменты опасности штурман начинал заикаться.

   – Что?!!!

   – Се… се… секундочку!

   Лишний раз убедившись в том, что время категория философская и непредсказуемая, Лукичев, не дожидаясь, когда штурман выдавит из себя что-нибудь информативное, скомандовал рулевому:

   – Право руля, курс 198 градусов!

   Два часа пролетели незаметно, слева за кормой остался Кыз Кулеси, теперь можно и расслабиться. Штурман красивым почерком записал в судовой журнал: «11.47 Прошли траверз маяка Кадыкей, вышли в Мраморное море».

   Замполит, расписанный по тревоге на ходовом мостике, как и положено комиссару, находился рядом с командиром, плотно втиснувшись между командирским креслом и радиолокационной станцией. Был он глубоко немолод и убежден в том, что человек живет десять лет – семь лет до школы и три года на пенсии. Уверенно вступив в трехлетний период, зам себя берег. Пламенным борцом за дело коммунизма его нельзя было назвать даже с натяжкой. В атаку за собой он, конечно, никого бы не повел, а с культпросветработой справлялся. Учитывая специфику гидрографии, человек был на своем месте.

   Дали отбой судовой тревоге, заглушили правый двигатель и на самом малом ходу шли, чтоб утром быть у входа в пролив Дарданеллы.

   Командир уютно умостился в кресле и по привычке прокручивал в голове проход пролива. Достал из кармана длинный наборный мундштук, закурил и обратился к заму:

   – Слушай, Николай Антоныч, достал уже меня наш штурман. Надо что-то с этим делать.

   Вопрос был непростой, Андреев был членом КПСС, общественником, хорошим семьянином и вдобавок не пил. Такого просто так не уберешь, тут думать надо.

   Зам неуверенно предложил:

   – Может, нам его по партийной линии двинуть?

   Зам был родом из Горького и нещадно окал, да так, что ему позавидовали бы даже вологодские.

   – Да брось, Антоныч, он же совсем тупой!

   Зам поскреб пятерней затылок.

   – Ну тогда только по профсоюзной.

Эс-Сувейс

   Бежит времечко, и судно бежит. Позади осталось Черное море, турецкие проливы, Эгейское и Средиземное моря. Впереди Суэцкий канал.

   За ужином командир ворчал на начальника экспедиции:

   – Займи ты уже чем-нибудь своих подчиненных. Ни черта не делают, только жрут и подушки давят. На проходе Суэца чтоб ни одной живой души на палубе не видел. Хоть в трюм их прячь.

   – Да ладно тебе, ты же знаешь, у них вся работа впереди.

   – Да хоть впереди, хоть сзади, если работы нет, дай команду своим политрабочим, пусть проводят политзанятия с политинформациями. Если не в состоянии ты, нашего зама попроси, он не откажет.

   Лукичев повернулся к заму:

   – Как, Николай Антоныч, поучишь молодежь?

   – А чего нет? И поучим!

   После ужина командир поднялся на мостик. На рейде Порт-Саида, где формируются караваны, идущие на юг, нужно было быть в 19.30, ровно за три с половиной часа до начала движения каравана. Если опоздаешь, то можно и пролететь, придется ждать следующего.

   По трансляции объявили:

   – Всему личному составу экспедиции собраться в столовой команды на политинформацию!

   Зам отнесся к поручению более чем ответственно. В столовой собралась экспедиция во главе с начальником. На первом ряду сидели старшие офицеры и матросы, сзади младшие офицеры – их было большинство.

   Политинформация получилась веселая. Сначала всех забавляло бесчеловечное замовское оканье, впрямую нарушающее основные положения Всеобщей декларации прав человека, провозглашенных Генеральной Ассамблеей 10 декабря 1948 года, а потом и сама информация.

   – Товарищи, нам предстоит пройти Суэцким каналом, так сказать, по местам боевой славы арабо-израильской войны.

   Политинформация должна быть актуальна, а потому привязана к месту.

   – Евреи на границе с арабами собирают войска, делают набеги на арабские деревни, грабют, убивают, сжигают дома, насилуют женщин. А кому это, товарищи, понравится, я вас спрашиваю?

   И сам себе ответил:

   – Да никому!

   Увидев недоумение на лицах, зам решил разъяснить:

   – Поясню. Предположим, со стороны Херсонской области на Крым совершаются набеги, крымчан грабют, убивают, сжигают дома, насилуют женщин. И кому это, товарищи, понравится, я вас спрашиваю?

   И снова сам ответил на вопрос:

   – Да никому! А теперь несколько слов об Эфиопии…

   За десять миль до подхода к порту начали вызывать Порт-Саид контроль. Было это непросто, в радиоэфире стоял гвалт, как на птичьем базаре. Еще со времен, когда Англия была владычицей морей, господствующим языком общения моряков был английский. Англия уже давно никакая не владычица, а международным языком общения моряков остался английский.

   Старпом вспомнил о переводчике.

   – Товарищ командир, чего я тут язык ломаю, в экспедиции есть военный переводчик, давайте вызовем, пусть тренируется.

   – А чего, хоть какая-то от них польза.

   На рейде Порт-Саида царила атмосфера вечного праздника. И берег, и рейд залиты огнями и восторженным гвалтом. С набережной доносились обрывки характерной арабской мелодии, сопровождаемой сольным подвыванием. Наконец отозвался Порт контроль и указал номер якорного места. Встали на якорь рядом с белоснежным «пассажиром», по палубам которого праздно прогуливалась красиво одетая публика, а из чрева по окрестностям разносилась мелодия джаза. Сигналы, получаемые мозгом от зрительного и слухового аппаратов, формировали устойчивое чувство зависти и мешали стойко переносить тяготы и лишения военной службы.

   Лукичев повернулся к старпому.

   – Ну что, теперь твоя работа, готовь документы на проход канала. Сейчас начнется.

   – Не волнуйтесь, Юрий Михайлович, у меня все готово.

   – Я и не волнуюсь. Да, печать ставь только открытую, со звездой.

   – Понятное дело, первый раз, что ли?

   Старпом спустился в каюту готовиться к встрече с проверяющими.

   Английские мозги и деньги в сочетании с арабскими лопатами неожиданно дали превосходный результат. Понукаемые потомками гордых бриттов ленивые арабы прокопали-таки в пустыне канал длиной 192 километра 584 метра с Горьким озером посередине. На арабском языке это называется Эс-Сувейс. Отображенный на карте, он напоминает кишку, и не только внешним видом, но и функционалом – суета и толкотня на входе, серьезная работа внутри и полное расслабление на выходе.

   Караваны судов идут круглосуточно с севера на юг и с юга на север, расходясь в Горьком озере. Движение по каналу одностороннее, и караван, идущий с севера, пережидает в Горьком озере, пропуская суда, идущие с юга.

   Суда-труженики, как муравьи, нагруженные сверх меры, тащат свой груз по всему земному шару, от страны к стране, от порта к порту. Не отстают и военные, их дело – осуществлять присутствие в Мировом океане и гордо демонстрировать национальный флаг.

   Не успел старпом разложить бумаги, как представители местных властей повалили один за одним. Полиция, администрация канала, таможенники, санитарный надзор…

   Это был ритуал, получив нужные сведения, проверяющие не уходили, не выпив кофе и не поговорив за жизнь. Обслуживала это безобразие буфетчица Пигуля. Лет ей было тридцать шесть, родом она была из глухой белорусской деревни Газьба, и, как положено селянке, была она розовощека, и у нее отовсюду перло. Венчали все это великолепие белоснежный кокошник и глубокое декольте.

   Проверяющие арабы на ее фоне смотрелись трипперными кузнечиками, но положения своего не осознавали и пялились на Пигулю влажными похотливыми глазами. Эта славянская дива сводила на нет весь их рабочий настрой и здорово сокращала время проверки.

   Проверили все – и судовую роль, и мерительные свидетельства, и емкость балластных цистерн, и данные о запасах воды и топлива, радиостанцию и много еще чего. На борт подняли электрика с огромным прожектором и шлюпку со швартовщиками.



   Караван пошел с опозданием, после полуночи на борт поднялся портовый лоцман, и судно двинулось ко входу в канал. Этот пробыл недолго, но успел покурить и выпить кофе. На входе в канал его сменил канальный лоцман, с этим предстояло идти до Исмаилии. В караване пятьдесят семь судов, идут с интервалом в десять минут, и всем нужно быть очень внимательными, от впередсмотрящего до командира, потому как если чего случится, то спрос с командира, дело лоцмана – рекомендации.

   Лоцман внимательно изучил маневренные характеристики судна, забрался в командирское кресло и поинтересовался, ходил ли командир каналом. Услышав в ответ, что ходил больше десяти раз, успокоился, попросил кофе и закурил. На мостик кофе подавала вторая буфетчица, внешне совершенно непривлекательная, чтоб не отвлекать лоцмана, тот взял кофе, поблагодарил и взгляда на ней не задержал. По кофе и сигаретам арабы были чемпионами мира.

   Движение по каналу нудновато-однообразное, бровки ограждены буями, справа и слева пустыня – песок с вкраплениями остатков Шестидневной войны, то разбитый ржавый танк, то раскуроченная пушка. Непонятно с какого берега слышится полная еврейской грусти арабская мелодия.

   Утром со стороны Синая взошло солнце. Вот оно, белое солнце пустыни.

   Лоцман зашел в гидрографическую рубку, расстелил коврик и, как положено правоверному мусульманину, отдал должное Аллаху в виде утреннего намаза.

   В Исмаилии прошла пересменка лоцманов. Сменившийся упаковал в портфель коврик и презент – традиционную в таких случаях тушенку и водку, Аллах простит.



   Новый лоцман оказался бывшим военным и неплохо говорил по-русски. Через полтора часа встали на бочки в Горьком озере. Встали со второй попытки, швартовщики перепутали концы, ничего не попишешь, из араба моряк как из говна пуля. С верблюдами им сподручнее.

   Простояли почти два часа, словоохотливый лоцман все это время с перерывами на кофе и перекуры вспоминал свою учебу в СССР. Собственно учебу он и не вспоминал, а вспоминал свое общение с русскими женщинами. И ведь что интересно, ни разу за два часа не повторился, стручок сморщенный. Рассказывал с любовью, иногда прикрывая глаза и держа паузу.

   Все-таки что ни говори, а главное достояние страны – это женщины, и дело тут вовсе не в конях и горящих избах. Ох и недооцениваем мы их, ох, недооцениваем!

   В полдень подошли к Порт-Суэцу, канального лоцмана сменил портовый и через двадцать минут, пожелав счастливого плавания, вместе со швартовщиками, электриком и прожектором покинул судно.

   Полезная все-таки штука этот Эс-Сувейс, двенадцать с половиной часов, и судно из Средиземного моря вошло в Красное. А если б его не было? Подумать страшно, пришлось бы месяцами пилить вокруг Африки.

   Суэцкий залив, залитый огнями нефтяных вышек, остался за кормой. Красное море оказалось вовсе не красным и от восхода до заката меняло цвет от лазурного и бирюзового до ультрамарина. Командир спустился в каюту отдохнуть, судно идет курсом на порт Массауа, солнце палит, на море штиль, ну, здравствуй, море Эритрейское!

Первое впечатление

   На рейд порта Массауа подошли утром. Долго утрясали заход с местными военными, и это не было обычной формальностью, они могли и пальнуть. Наконец, получив уверенное добро, пошли на заход, предварительно отдав буксир с большим гидрографическим катером, далее он шел самостоятельно.

   Массауа – главный порт Эфиопии и вдобавок еще военно-морская база, что с учетом идущей войны вносило элемент деструкции в работу порта. Акватория была хорошо защищена островами Массауа, Таулуд и дамбами, соединяющими острова с материком, что давало возможность маневрировать без труда.

   Ошвартовались у причала недалеко от проходной порта и складов стеклотары. Встреча была помпезной, на причале выстроилась целая делегация – посольские, их ни с кем не перепутаешь, во всех странах Африки они выглядят одинаково, рядом командир базы контр-адмирал Марша с адъютантом и швартовной командой.

   Отутюженный и накрахмаленный Лукичев встречал гостей у трапа. Первым на борт поднялся контр-адмирал Марша, Лукичев вытянулся в струнку, отдал честь и на чистом русском языке представился:

   – Командир судна капитан III ранга Лукичев!

   Марша козырнул и на чистейшем амхарском произнес:

   – Командир военно-морской базы контр-адмирал Марша!

   Понятное дело, друг друга они совершенно не поняли. Причем непонимание это было не языковым, а цивилизационным, на нем и строилось все дальнейшее общение с местными военными.

   Марша протянул руку для приветствия. Лукичев впал в ступор, не то чтобы он был расист, но все же к неграм относился с настороженностью. В душе он им даже сочувствовал, но вот так запросто взять его за руку он готов не был.

   Это было благодатное, не изгаженное политкор-ректностью время, когда негров называли неграми. Сказал «негр», и сразу ассоциативный ряд – рабство, лень, баскетбол, блюз, Анжела Дэвис. Чего уж тут, негр он и в Африке негр, а то придумали, понимаешь, афроамериканец – непонятно, размыто, как какая-то шпионская легенда. Только представьте, если бы пацанам во дворе давали не клички, а никнеймы? Или узбеков с таджиками в Подмосковье называли бы азиатороссиянами? Взрыв мозга!

   Адмирал стоял с протянутой рукой и широко улыбался, его зубы, обрамленные иссиня-черным овалом губ, сияли жемчугом, от такой улыбки можно было прикуривать. Пауза затягивалась. На фоне белоснежной рубашки Лукичева эфиоп смотрелся совершеннейшей головешкой.

   Командир рассматривал адмирала с зависшей рукой, его наблюдения можно было уложить в роман «Пятьдесят оттенков черного». И действительно, назвать его просто чернокожим было бы несправедливо. Местами цвет менялся от антрацита к эбонитовому с переходом к фиолету и почти полному осветлению на ладошках. И вот эту ладошку с черными черточками на сгибах пальцев и черной линией жизни он, командир советского гидрографического судна, почитатель Клаузевица и Канта, должен был взять в свою руку и пожать.

   Эх, были бы сейчас, к примеру, в руках чемоданы, но об этом можно было только мечтать. А может, ну его на фиг? Может, ручкаться с ним и не обязательно?



   Если не знаешь, как поступить, смотри устав. Лукичев судорожно вспоминал обязанности командира.

   «Знать устройство корабля…» – не то.

   «Проводить учения, групповые упражнения…» – опять не то.

   «Хранить корабельную печать…» – чтоб она провалилась.

   Вот оно – «в случаях, не предусмотренных уставами и приказами, командир поступает по своему усмотрению, соблюдая интересы и достоинство СССР».

   Лукичев растерялся, интересы входили в явное противоречие с достоинством, потому как пожать эту руку было несомненно в интересах, но явно ниже его достоинства. Так уж устроена служба на флоте – как зад подтереть, распишут все до мелочей, а если что посерьезней – решай, командир, сам, но сам за это и ответишь.

   Командир резко выдохнул, как будто собирался дорболызнуть стакан шила, и пожал протянутую руку. Обстановка разрядилась.

   Лукичев проводил эфиопа и посольских в свою каюту, по пути отдав распоряжение:

   – Старпом, начинай выгрузку, не забудь инструктаж по технике безопасности с экспедицией.

   В каюте ожидал накрытый стол с запотевшей бутылкой «Столичной» и разными деликатесами, приобретенными в валютном магазине на представительские.

   Началось застолье, посольские сыпали тостами и пили не по-детски, видимо, их этому специально обучали. Командир кайфа от происходящего не получал, ему было жаль тратить представительские на местного начальника. Был он какой-то ненастоящий, что ли, ну какой из эфиопа адмирал?

   Марша от посольских не отставал – пил и потел, неприятное это было зрелище – потный негр, большую антипатию у Лукичева мог вызвать только какающий ежик.

   Посиделки закончились одновременно с выгрузкой, адмирала с почетом проводили, а посольским, как водится, завернули с собой черного хлеба и селедки, именно так проявлялась у них тоска по Родине.

   Лукичев сошел на берег, после долгого общения с чужеродными телами чувствовал он себя разбитым и больше походил не на бравого командира, а на неубранную койку. Рядом сухогруз под либерийским флагом набивал трюма кофе и арахисом. Командир обернулся: экспедиция съехала, палубы опустели, и судно приобрело привычные очертания. Натруженной веной пульсировал шланг – механики принимали воду. Это первая забота на заходе в порт, Лукичев уважительно называл это «принять свежий вассер».

   Проходную порта охраняли вооруженные до зубов кубинцы, советских они не досматривали, а местные боялись их до жути. Командир вышел в город: на улице мусор, освещение никакое, тело обволакивал липкий зной, как-то все разом сложилось, и первое впечатление было испорчено. На площади возвышался памятник свергнутому императору, стыдливо прикрытый рогожей, и это как нельзя точно передавало состояние эфиопского общества. Лукичев присмотрелся: на коне восседал Пушкин, точнее, если б он дожил до старости, то выглядел бы именно так.


   Кто скрывался под рогожей?


   Под рогожей были двое – конь и последний император Эфиопии Хайле Селассие I.

   Про коня ничего интересного не скажешь, конь он и есть конь – четыре ноги, два яйца, два уха и хвост. Такой же конь есть и в Питере под Петром I, и в Москве под Юрием Долгоруким, и в Киеве под Богданом Хмельницким.

   А вот Хайле Селассие I персонаж более чем интересный. Свой род он вел от царя Соломона и царицы Савской, его имя означало «Сила Святой Троицы», был он негусом (царем царей) Эфиопии, Львом Иудеи, богом растаманов – живым воплощением Джа на Земле.

   Его полный титул звучал как «Царь Царей, Властитель Господ, Лев Иудейский, Избранный Богом и Светом Мира». Он правил Эфиопией с 1930 по 1974 год.

   Под его руководством эфиопы разбили итальянских захватчиков, при нем государство успешно боролось с главной бедой Абиссинии – голодом. Он строил школы, больницы, дороги, развивал экономику. Он истово веровал в Христа Спасителя, при нем Эфиопская православная церковь достигла наибольшего расцвета и влияния.

   В 1974 году его свергли революционно настроенные военные, через год его не стало.


   Кто рогожку накинул?


   Менгисту Хайле Мариам родился в 1937 году в семье военнослужащего и прислуги, его детство прошло в Аддис-Абебе. С образованием были проблемы – он окончил лишь начальную школу, но благодаря протекции в 1959 году поступил в военную академию Холлета, которую окончил в звании второго лейтенанта. Служил Менгисту квартирмейстром в императорском дворце.

   Во время военного переворота он стал членом Временного военного административного совета. Некоторые историки считают, что именно Менгисту организовал убийство императора, на его руке частенько видели императорское кольцо Соломона. Все же дикий народ эти абиссинцы!

   Под лозунгом «Смерть контрреволюционерам!» начался красный террор. Людей уничтожали тысячами, полковник Менгисту получил прозвище «Эфиопский мясник».

   Позже он начал планомерно уничтожать соратников по революции, за что его прозвали «Черный Сталин».

   Закончилось все плачевно и для Эфиопии, и для Менгисту, в 1991 году он бежал в Зимбабве. Верховный суд Эфиопии заочно приговорил его к смертной казни через повешение.


   В истории можно оставить след, а можно наследить, но жизнь устроена так, что вспоминать будут и тех и других.

   Лукичев вернулся на судно, впереди были долгие месяцы тяжелой работы.

Мерная линия

   Вовремя исправленное ошибкой не считается.

Военно-морская мудрость

   Сразу после завтрака преисполненный значимости шифровальщик мичман Дроцюк заговорчески постучал в дверь командирской каюты, всем своим видом давая понять, что он знает то, чего другие не узнают никогда.

   – Разрешите, товарищ командир?

   – Заходи. Что там у тебя?

   Мичман раскрыл журнал шифрограмм на нужной странице и с почтением, в полупоклоне положил перед командиром.

   – Вот, срочная.

   Лукичев несколько раз внимательно прочел текст. Годы службы на флоте научили его ничему не удивляться. Он расписался в журнале и отпустил Дроцюка.

   Казенным языком ему предписывалось для обеспечения деятельности МВТ-23 в двухдневный срок установить мерную линию на острове Нокра. Подписавший это начальник штаба оперативной эскадры обещал, что все силы и средства пункта материально-технического обеспечения на острове будут Лукичеву в этом способствовать.

   Видимо, эти парни слабо себе представляли, как устроена мерная линия. Ох и прав же был начальник гидрографии Черноморского флота, утверждавший, что разница между гидрографом и штурманом такая же, как между хлебопеком и хлебоедом.

   Выходило, что, с одной стороны, дело на контроле начальника штаба оперативной эскадры, а с другой – за такой срок мерную милю ни в жизнь не поставить. А главное, что за срочность такая?!

   Первым делом прервали промер и взяли курс на остров Нокра. Командир вызвал к себе зама и старпома и довел до них содержание приказа с пометкой «срочно».

   Лукичев посмотрел на Морева.

   – Ну, что скажешь?

   – А что тут скажешь? Топографы нужны, без них никак. У нас на борту промерная группа, три гидролога и метеоролог. Лично я теодолит в руках только в училище держал.

   Командир лучше него понимал пикантность ситуации и советовался больше для проформы.

   – А ты, Николай Антоныч?

   Мудрый зам, привычно окая, выдал вслух то, о чем остальные думали:

   – Как они приказали, так мы им и исполним. В этом деле, братцы, главное своевременный доклад. Поясню: если доклада ждут, а его нет, кому это понравится? Да никому!

   Командир подвел черту:

   – Ладно, на месте разберемся. К Нокре подойдем вечером, так что на работы у нас один световой день – завтра.

   К острову Нокра подошли в сумерки. Это был второй по величине остров архипелага Дахлак. Гиблое место, в переводе с арабского «Dah'ala» означает «Ворота ада», кругом отмели, рифы и банки. Не зря итальянцы держали здесь тюрьму – не сбежишь.

   Два крупных острова, Дахлак и Нокра, были обитаемы и окружены россыпью более чем сотни небольших необитаемых островов, которые традиционно осваивали браконьеры и контрабандисты.

   На внешнем рейде встречали катера эфиопских военно-морских сил в полной боевой готовности, как-никак – зона боевых действий. Заход в бухту Губейт-Мус Нефит был непростой – узкий извилистый проход, течение, и в самом интересном месте, где фарватер поворачивает почти на девяносто градусов влево, из воды торчала скала метров пять высотой и метра два в диаметре. Это фаллическое образование имело загадочное название Рас-Медат. Никто не знал, кем был этот Медат и почему он Рас, но морякам жизнь портил сильно.

   Показались береговые постройки, из-за бруствера, сложенного из местного камня-дикаря, воинственно торчали счетверенные стволы «Шилки». Территория охранялась морской пехотой Тихоокеанского флота.

   База существовала в рамках Договора о дружбе и сотрудничестве между СССР и Эфиопией 1978 года, и, несмотря на все трудности, пункт материально-технического обеспечения функционировал и задачи свои выполнял.

   Судно вошло в акваторию внутреннего рейда. Первым стоял, как фрагмент Великой Китайской стены, растянутый на четыре мертвых якоря плавучий бок ПД-66, за ним у причала – большой десантный корабль, на котором размещались морпехи. Дальше два буксира и злосчастное водоналивное судно МВТ-23. Последним стояло судно-склад СХ-16, сделанное из железобетона, оно напоминало надгробие братской могилы.

   Лукичев ошвартовал судно у пирса № 2, рядом с плавмастерской ПМ-52. Поставили трап, первым по нему промчался Додик, не замечая начальство, он выскочил на пирс и, аккробатично задрав лапу, мощной струей оросил кнехт. На борт поднялась делегация во главе с командиром базы.

   Правила морского гостеприимства разговора насухую не предполагали, и в каюте командира быстро накрыли поляну.

   Оказалось, что командир базы тоже получил от начальника штаба указание о мерной линии и удручен был не меньше Лукичева. Все понимали последствия, работа закипела.

   С трудом нашли инструкцию по навигационному оборудованию какого-то затертого года, на плавмастерскую передали чертежи створных знаков, штурман притащил треногу и пыльную деревянную коробку с теодолитом и триггером.

   МВТ-23 имело севастопольскую приписку, и Лукичев был знаком с капитаном.

   – Слушай, Петр Лукич, на хрена тебе мерная линия?

   Старый седой капитан и так чувствовал себя неловко, видел, какая катавасия закрутилась.

   – Мне она и даром не нужна. Просто у меня лаг ремонтировали, и флагманский штурман доложил по команде, что, пока не пройду мерную линию, меня в море выпускать нельзя. А без меня кто им воду и продукты доставлять будет? Вот они и оживились, там же целый штаб, одних флагманских штурманов три штуки, ети их мать!

   – Ладно, Лукич, не переживай, завтра что-нибудь сварганим.

   Рано утром с плавмастерской на баркас сгружали створные знаки – усеченные белые пирамиды с черной полосой посередине, с еще не высохшей краской. Лукичев вызвал Морева.

   – Ты говорил, что теодолит в руках держал, вот ты старшим и пойдешь. Возьми с собой кого посчитаешь нужным и не забудь сухой паек на день. Я связался с нашими в Массауа, они передали координаты старого итальянского знака для привязки. Ну давай, с богом! Да, и воды возьмите побольше!

   Выбор был невелик, Морев взял с собой радиооператора с переносной радиостанцией и трех гидрологов – Колю Хабибулина, Юру Мукало и Витю Константиновского. Это были опытные экспедиционщики, асы-гидрологи, может, чем и помогут. Узнав, зачем они нужны, старый хрен Хабибулин с комсомольским задором и уверенностью гадалки заверил:

   – Щас рекогносцировочку на месте проведем и определим места для закрепления вершин. Привязка есть, все будет окей. Я много раз видел, как топографы ход тянут.

   У Морева отлегло.

   – Все в рабочий катер! Боцман, майнай!

   Минут через двадцать высадились у заранее намеченного участка побережья. Матросы с плавмастерской выгружали из баркаса на берег створные знаки.

   Выбрали нужное место, установили треногу и закрепили триггер с теодолитом. Хабибулин, энергично управляясь с прибором, направил его на старый полуразрушенный знак, установленный еще итальянской колониальной администрацией. Он прильнул к окуляру, отодвинулся, недоверчиво осмотрел прибор и еще раз глянул в окуляр. Юра Мукало заметил его замешательство.

   – Ну что там у тебя?

   – Не пойму, наверное, собрали что-то не так. Изображение вверх ногами.

   К теодолиту подошел Витя Константиновский.

   – Точно вверх ногами, ничего тебе, Хабибулин, доверить нельзя!

   Наблюдавшего за ними Морева прошиб холодный пот. Он точно помнил, что изображение в теодолите должно быть перевернутым, а отсюда напрашивался простой и жесткий вывод – гидрологи видят теодолит вблизи впервые в жизни. Морев окликнул радиооператора:

   – Соедини с командиром.

   – Готово, на связи!

   Морев взял микрофон.

   – Первый, я второй, у нас проблемы. Классическим способом мерную линию не поставим. Как поняли, прием?

   Командир понял все и сразу. Секунд десять из динамиков раздавалось потрескивание, Лукичев думал.

   Молчание прервалось, голос из преисподней, обильно сдобренный помехами, вопрошал:

   – Второй, я первый, какие будут предложения? Прием.

   В экстремальной ситуации, когда приходит понимание, что наказание становится неотвратимо, как старость, мозг включает скрытые резервы.

   – Первый, первый, я второй, мы установим передние знаки, вы выйдете на внешний рейд и будете ходить вдоль мерной линии, а мы задними знаками подгоним длину под скорость судна. Прием.

   Уже через час судно весело бегало вдоль побережья, а измотанные матросы с плавмастерской под руководством Морева перемещали задние створные знаки. К вечеру управились.

   По возвращении на базу первым делом довели ситуацию до капитана МВТ-23. Тот отнесся с пониманием. С этого момента начинал действовать основной принцип сицилийской мафии – омерта, по-нашему круговая порука.

   Краснея и нервничая, Лукичев отправил на эскадру донесение о том, что приказ выполнен и мерная линия готова к эксплуатации. Зам, как мог, его успокаивал.

   – Чего так убиваться-то, как смогли, так и выполнили. Главное, уложились в срок.