Болевой порог. Вторая чеченская война

Эта повесть посвящается простым парням городов и деревень России. Она написана об армии конца 90-х, о войне, о ненависти и злости, о неоправданной жестокости. В центре событий – подразделение мотострелковых войск, которое выполняет боевые задачи на территории мятежной республики.
ISBN:
9785449080028

Болевой порог. Вторая чеченская война

   © Олег Палежин, 2018


   ISBN 978-5-4490-8002-8

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

   Вторая чеченская война

   Екатеринбург

   2017

   Палежин О. А.

   П14 Болевой порог: документально-художественная повесть / О. А. Па лежин. – Екатеринбург: «Шторм», 2017. – 288 с.

   Эта повесть посвящается простым парням городов и деревень России. Она написана о армии конца 90-х, о войне, о ненависти и злости, о неоправданной жестокости. В центре событий подразделение мотострелковых войск, которое выполняет боевые задачи на территории мятежной республики.


   © Палежин О. А., 2017

ПРОЛОГ

   Даже когда я начал писать этот текст, мне не верилось, что удастся довести дело до конца. Для чего создаются рукописи подобного сорта? С моей точки зрения, в первую очередь для гражданских. Обе войны на Кавказе в период лихих девяностых так или иначе коснулись каждую третью семью России. Кто в этом виноват? Бесспорно, государство, его пагубная политика и завышенные амбиции чиновников всех мастей и кабинетов. Деньги, нефть, элементарная геополитика и многое другое, в чём абсолютно не смыслит простой российский солдат. Анализ уже проведён, итоги подведены, но сделан ли вывод? Для военных этот урок прописан кровью, и если мы его усвоили, то просто обязаны воевать по-другому. Для политиков это вопрос в лоб – соответствуешь ли ты занимаемой должности? Если да, то твоё оружие – это диалог, благодаря которому обе стороны должны избежать кровопролития. В такой огромной стране задача президента – это гарантия мира и порядка каждому гражданину, а не отдельной группе привилегированных. Для министра обороны – это чёткий план действий и высокий уровень подготовки солдат, а не звёзды и пуговицы из чистого золота на парадной форме. Если ни то ни другое в стране не работает правильно, то пониманию, за какую идею человек проливает кровь, просто неоткуда взяться. Получается, бились друг за друга – это всё, что приходит в голову.

   Ещё одна из причин написания текста – это тупой, как лом, обыватель и его слова типа «тот, кто воевал, тот правды не скажет». С тобой, то есть человеком, не имеющим ничего общего с выполнением воинского долга, конечно, никто и никогда откровенничать не будет. Для таких, как ты, как раз и написана эта рукопись. Чтобы ненадолго спустился с потолка ипотечной квартиры и хотя бы мысленно попробовал примерить кирзовый сапог, бронежилет и каску. Всё, что мы пишем о войне, нам по-своему дорого. Здесь, на бумажных страницах, вновь оживают наши друзья, смеются, мечтают и разговаривают с тобой. Ты даже успеваешь снова к ним привыкнуть, но потом всё это проходит, будто тяжёлое похмелье, и становится легче. Ты выплёскиваешь войну из себя, потому что не хочешь больше жить этим. В равной степени тебе становятся безразличны те или иные политические процессы, рекламные лозунги всевозможных партий и призывы к гражданскому долгу на выборах. Вся эта муть после войны не имеет для тебя никакого значения. Свой долг ты уже выполнил, ещё там, в окопе, под обстрелом своих и чужих. Война, за которую стыдно государству, обязательно забудется. Книга с её реальными героями будет жить до тех пор, пока её читают.

ГЛАВА ПЕРВАЯ Август – сентябрь 1999 года

   Погода выдалась пасмурной, моросил мелкий дождь. Температура воздуха снизилась лишь на пару градусов и замерла на отметке плюс двадцать семь. Небо заволокло свинцовыми тучами, медленно проплывавшими над казармами мотострелкового полка. В солнечные дни в этом городе асфальт когда-нибудь расплавится, и ноги солдат увязнут в нём по колено. Окна в казармах приоткрыли, проветривая помещения от запаха пота и хлорки. Когда пошёл дождь, бойцы с облегчением вздохнули. Давно пора остудить горячие головы дембелей и отцов-командиров. Скачков, находясь в расположении роты, молчаливо смотрел в окно. Сквозь прозрачные капли на стекле были видны фигурки солдат. Они мели полковой плац, больше выметая лужи, чем опадающие листья тополей. Но чем бы солдат ни маялся, лишь бы служба мёдом не казалась – такова основная и глубочайшая мысль армии. За бетонным забором КПП проезжали автобусы и троллейбусы, проходили мимо симпатичные девушки и свободные от воинского долга юноши. Часть находилась в центре города, из-за чего военнослужащие с трудом привыкали к службе, мечтая о доме. Вечером, когда в окнах квартир зажигались огни, на душе становилось особенно паршиво. Саня вспоминал начало службы и облегчённо вздыхал. Оставалось ещё полгода.

   «Черпаки» днём и ночью преодолевали бетонный забор, уходя в самоволку. Солдат, отслуживший год, в армии считается самым злым. Год отслужил – и целый год осталось. Бойцы пропадали на территории рынка, размещённого по соседству с лётным училищем. До лётного училища рукой подать, и пехота проложила безопасный маршрут через дворы и детские площадки, коих в городе предостаточно. Чтобы вылазка удалась, нужно иметь при себе гражданскую одежду. В такую погоду это просто шорты и кеды. Попасться патрулю – это значит подвести дежурного по роте. Там, среди торговых рядов, боец переодевался в обновку и прятал свою форму в обычный пакет. Схема была отработана не одним призывом и практически не подводила до сегодняшнего дня. Прогнозировать и предугадывать что-либо в армии не смог бы даже министр обороны, а боец срочной службы и подавно. Поэтому, когда по полку поползли слухи о начале боевых действий на Кавказе, ребята просто отшучивались, ссылаясь на быстрое урегулирование конфликта. Мы ведь Россия. Разберутся без нас, кто-нибудь из десанта и спецназа, они ведь крутые, по крайней мере круче мотострелков. На всеобщем построении впоследствии выяснилось, что с десяток бойцов не ночевали в казармах. Титов, не вынимая рук из карманов, важно расхаживал по «взлетке», покрикивая на молодых. Зелёная майка большого размера с оттянутыми подмышками смотрелась нелепо на худощавом теле солдата. Парко-хозяйственный день в части проводят в субботу, не балуя личный состав двумя выходными. Серёга шмыгал сопливым носом, пиная кусок хозяйственного мыла. Он выбивал ногой его из рук солдат, моющих полы. Те проклинали деда, но продолжали надраивать «взлетку», ползая на коленях из угла в угол.

   – Пацаны с самоволки вернулись, нет? – спросил боец из наряда у Титова.

   – Вот ты дежурному этот вопрос и задай, – ответил сержант, нарочно ударив ведро с водой.

   – Просто скоро ротный вернётся, – продолжал мямлить боец, – что ему говорить, если недосчитает?

   – А вы всем нарядом раком встаньте и молчите, – засмеялся на всю казарму Серёга.

   Скачков наблюдал, как от КПП и до штаба частят офицеры. До обеденного перерыва командир полка уже дважды уезжал и возвращался снова.

   «Либо учения, либо важная персона в гости заявится», – думал Саня. Для пополнения ещё рано. В парке выгнали из гаражей боевые машины пехоты, производя осмотры и проверку работоспособности двигателей. Сократились наряды по части, отменили увольнительные и отпуска. Личный состав, занятый на полигоне, вернули в расположение. Прапорщики занялись учетом имущества своих подразделений. Так заканчивалось ещё одно лето. Это не нравилось старослужащим, и они пытали расспросами наряд по штабу, на что наряд нагло отвечал:

   «Это военная тайна».

   – Дежурный по роте, на выход! – крикнул дневальный.

   Дежурный выскочил из каптёрки, гремя тяжёлыми кирзовыми сапогами, поправляя значок на груди. В роту из штаба вернулся командир. На лице капитана блуждала не то задумчивость, не то растерянность. Выслушав доклад, он открыл двери канцелярии и приказал не беспокоить.

   – А если комбат придёт? – удивлённо уточнил дежурный.

   – Тогда зови! – сказал ротный и захлопнул за собой дверь.

   – Фигня какая-то, может быть, случилось чего? – спросил Титов.

   – Откуда мне знать, – вяло ответил дежурный и удалился в каптёрку.

   Титова такой ответ не удовлетворил. Он взял стакан с бачка кипячёной воды и прислонил к дверям канцелярии. Дневальный, стоявший на «тумбочке», смотрел на Сергея ошарашенно и даже с испугом. Но дед не обращал на бойца никакого внимания, вслушиваясь в происходящее за дверью. Судя по тону командира, тот разговаривал с женой, отвечая мягко, осторожно, подбирая каждое слово.

   – Да какая война, Валя? Я тебе говорю – вдоль границы. Всё, пока, дома поговорим. Мне пора, – пытался закончить разговор капитан.

   Титов отпрыгнул от дверей, когда трубка телефона ударилась о базу, встал рядом с дневальным и зачерпнул в стакан воды.

   – Строй бойцов, – приказал командир дневальному, – вызови в роту всех офицеров. После обеда построение на плацу.

   – Рота, строиться! Форма одежды номер четыре! – закричал дневальный, наблюдая за тем, как солдаты скидывают сандали и натягивают кирзовые сапоги.

   Сержанты построили свои отделения, пересчитали личный состав и доложили ротному. Тот поглядел на часы и отправил бойцов в столовую. После обеденного перерыва подразделения полка вывели на плац. Мелкий и противный дождь не прекращал моросить, попадая за воротник и стекая ручейком вдоль позвоночника. Титов недовольно смотрел на своих бойцов. Форма вновь прибывших солдат заметно выцвела и побелела после стирки. Сержант предупреждал, что нужно стирать руками, а не щётками, но молодёжь его не послушалась. И теперь камуфляж на бойцах выглядел так, будто его носили год или два. Даже намокший он был гораздо светлее, чем на солдатах других отделений. Это выводило из себя сержанта. Не тот факт, что бойцы переусердствовали во время стирки, а то, что дельный совет старослужащего был пропущен мимо ушей.

   – В связи с тяжёлой обстановкой в Ставрополье и Дагестане наш доблестный гвардейский полк отправится на охрану границы с Чечнёй, – громким и чётким голосом вещал замполит полка.

   Слова звучали раскатисто, по-гвардейски задорно, отчего многие в строю представили шаткость достоверности политинформации. Скрестив руки за спиной и оглядывая батальоны, он продолжил:

   – Офицеры и солдаты, не желающие нести службу за пределами части, сделайте шаг из строя.

   После короткой паузы вперёд шагнули несколько бойцов и молодой лейтенант. Они вышли так, будто были виноваты: опустив голову и щурясь от капель дождя на ресницах. Замполит недовольно покачал головой и переписал их фамилии в свой планшет. Титов обрадовался сложившимся обстоятельствам. Ему надоели казармы, устав и караулы. Сердце требовало романтики и свободы действий. Шеренги в этот момент оживленно перешёптывались друг с другом, игнорируя замечания офицеров.

   – Стопудово война, – гудели в каждом строю, – чеченцы вроде на Дагестан напали.

   – Не бойтесь, пацаны, мы границу стеречь будем.

   – Куда ж мы такой толпой на границу-то? У нас, что, погранвойска расформировали?

   – Разговорчики, – злобно шипели сержанты, оборачиваясь на солдат. – В наряд захотели? Стойте и слушайте молча. Может, и не поедем никуда, по слухам только первый батальон отправляют.

   – В состав нашей дивизии входят, – раздался всё тот же раскатистый голос, – отдельный разведывательный батальон, танковый полк, бригада ВДВ и артдивизион. Вы представляете, какая это мощь, бойцы? Родина надеется, что в ваших могучих рядах больше не будет больных, хромых и косых. Особенно в день отправки. С нами убывает медицинский батальон и ремонтники. Все, кто останется в городе, продолжат службу, но не так ответственно и рискованно, как мы с вами! Задумайтесь, воины, что вас тут ждёт? Бесконечные наряды? Не надоело картошку чистить и полы драить? А впереди Кавказ! Делайте свой выбор обдуманно.

   После того как полковник закончил свою пламенную речь, он подошёл к стойке с плакатом и прилюдно ткнул в него пальцем. Солдаты, знающие все плакаты, расположенные на территории части, наизусть, всё равно повернули головы в его сторону. На плакате был изображён почётный нагрудный знак в виде креста с надписью: «За службу на Кавказе». В итоге буквально в течение нескольких дней второй батальон, где служили Титов и Скачков, было решено расформировать. Началась масштабная подготовка к отправке. Батальон был не укомплектован по штату и дополнил собой первый и третий. Сержанты, как младший командный состав, возглавили боевые машины пехоты. Скачков, находясь на должности механика-водителя, по ошибке получил должность пулемётчика. Об этом ему сообщил старшина. Их командир роты убыл по приказу в первый батальон, забрав с собой часть личного состава. Неразбериха и путаница перед отправкой – дело привычное, но всегда требующее много сил и терпения.

   – Нас, наверное, ротный разлучить хочет, – сказал в шутку Серёга, – чтобы уровень дисциплины повысить.

   – Ротного в первый батальон перевели, – ответил Саня, – смотри, сколько пацанов туда отправили. С кем служить? Я больше половины новичков не знаю. Один ты, необразованный идиот, со мной остался. И отделение твоё слабенькое. Вон глянь, Бригадир стоя засыпает.

   – С чего это я необразованный?

   – Был бы образованным, в институте однокурсниц бы лапал, а не здесь под дождём вот…

   – Я тебя к себе в экипаж заберу, – важно взглянул на друга Титов. – А то как ты без меня, пропадёшь ещё, – деловито заявил сержант, стряхивая капли дождя с козырька армейской кепки. – Потом ищи-свищи тебя по всей Ичкерии.

   – Без тебя разберутся, Титов. Позже к старшине подойду и выясню, чья это шутка. Какой я на хрен пулемётчик, всю службу механиком был.

   – Сегодня вечером наверняка с новым ротным знакомиться будем, – шаркнул подковой на подошве сапога сержант. – Ох как я не люблю эти знакомства.

   Учебную роту снайперов расформировали, раскидав её по батальонам. Полковая разведка перешла в охранение штаба полка. Вечером следующего дня прибыли контрактники в составе двух рот, которые также растворились в подразделениях. Прапорщики проклинали свою должность, садясь на шею сержантам. Офицеры лично проверяли, на ходу ли машины, гоняя механиков круглые сутки. Проверялась экипировка каждого бойца, вплоть до нитки с иголкой. Благодаря пополнению контрактниками в седьмой роте появился замполит – обладатель красного морщинистого лица и искусно скрываемого перегара. Бойцы строчили героические письма своим подругам и родным. В Ленинскую комнату принесли телевизор, усадив военнослужащих для просмотра новостей. Пехотинцы, разинув рты от удивления, смотрели репортаж о первых погибших в рядах МВД. Боевики захватывали приграничные с Чечнёй сёла Дагестана, планируя дойти до Махачкалы.

   Больше половины класса мирно посапывали за партами. Происходящее в стране с жаром обсуждали дембеля и младший офицерский состав. Дагестанцы, служившие в полку, на всеобщее удивление освобождать свою республику не торопились. Многие отказались уходить в отправку, мотивируя это нежеланием стрелять в братьев-мусульман. Так образовался целый дагестанский взвод, который шлялся по расположению части без какой-либо пользы и занятости. Пробелы заполнили молодёжью Башкирии и Татарстана. Многие из этих парней могли отказаться на тех же основаниях, но поехали все.

   Боевая техника полка прошла маршем в объезд города на железнодорожный вокзал. Грузились день и всю ночь. Первый бронепоезд достался пехоте, которую загнали в грузовые вагоны по несколько человек на одно спальное место. Солдаты спали и сидя, и стоя, и друг на друге. На обед и ужин ели консервированную гречу и рис. Булка хлеба шла в расчёте на троих, зато с табаком повезло больше. «Беломора» выдали так много, что его можно было подкидывать в печь вместо угля. Стрелковое оружие везли в офицерских вагонах. Вечером десятого сентября полк прибыл на территорию Дагестана. Местные угощали бойцов домашним сыром и молоком. Скачков впервые услышал, покрываясь мурашками по коже, как поет муэдзин. На перроне собралось довольно много народа. Офицеры загнали личный состав обратно в вагоны, ещё раз пересчитав. Страшно не было, было жутко интересно. Перед тобой открылся абсолютно незнакомый и, возможно, враждебный мир Кавказа.

   Титов, как ребёнок, тыкал пальцем на всё, что видел впервые. Он кричал как сумасшедший, увидев запряжённого в повозку ишака.

   – Эй, дага! Почем ишак? Продай мне за бушлат. Он будет мой бронежилет возить.

   В вагонах громко смеялись после очередной глупой шутки. Таким образом снималось внутреннее напряжение, нараставшее перед неизвестностью. Жаркое солнце Кавказа обжигало верхушки деревьев, и пацаны открывали двери настежь. Курили, глядя на ночное звёздное небо. Свежий воздух доносил запахи спелой яблони и груши. Многим не верилось, что где-то совсем рядом началась война. Особенно рискованные бойцы раздобыли бутылку чачи, закусывая её лавашем и луком. Титов, опрокинув пару стопок, цеплялся с расспросами к контрактникам. Он медленно, но уверенно сворачивал им кровь, провоцируя на драку. Срочники всем своим видом и поведением пытались показать, кто в полку главный.

   Высоко в небе вели разведку боевые вертолёты. Они кружили над сопками, покрытыми зеленью, снижались на короткое время и вновь набирали высоту. Поезд встал на железнодорожной станции Манас. Машины одна за другой съезжали на землю, образуя боевые порядки. Всю ночь колонна шла на Хасавюрт. Где-то далеко гремели взрывы, так похожие на весенний гром. Война была совсем близко. Пехоту встретили милиционеры, создав видимость боевого охранения. Вкратце описав довольно сложную обстановку, пожелали удачи, добавив, что по всей стране сейчас формируются сводные бригады и полки. Старший лейтенант Макеев вслух высказал предположение о том, что охраной границы здесь и не пахнет и всё, что сейчас происходит, очень похоже на первую чеченскую кампанию. Личный состав полка получил оружие согласно предписаниям в военных билетах, и тут Скачков вновь стал механиком-водителем БМП-2. Боевые машины построили в колонны по типу «ёлочка», развернув стволы пушек в стороны. Разведрота ушла вперёд для обозначения безопасного маршрута колонны. В небе опять появились два боевых вертолёта Ми-24. Покружив немного над колонной, они ушли в сторону. Многие бойцы, испугавшись, лезли в десант БМП, но после нескольких километров такой некомфортабельной езды просились на броню. КамАЗы автомобильного батальона везли в своих кузовах ящики с боеприпасами. Все вакантные места были заняты. Скачков на идущей позади машине увидел отказавшегося ехать с полком лейтенанта. Тот отчаянно жестикулировал, что-то объясняя сержанту. В армии почти всё делается добровольно-принудительно.

   На лица солдат толстым слоем легла первая дорожная пыль. Парни промывали глаза водой из армейских фляжек, не зная, что вскоре вода станет на вес золота. Прибыв на место, полк занял господствующие высоты и окопался. Полевая кухня долго не могла найти источник воды для приготовления пищи. Бойцам снова раздали сухие пайки. Солдаты собирали дождевую воду, натягивая плащ-палатки на раскрытые двери десанта машин. Перед употреблением кипятили, добавляя обеззараживающие таблетки. На занятых батальонами высотах запретили передвижение и розжиг костров. Пехотинцы наполняли пустые цинки соляркой и жгли её в специально отрытых окопах. Окоп накрывали палатками, чтобы не обнаружить себя. Наутро личный состав напоминал африканские племена, а не регулярную армию России. Лица вытирали нательным бельём, постепенно привыкая к такому образу жизни. В одну из первых ночей у подножия одной из сопок третьего взвода седьмой роты сработала сигнальная ракета. Взвод ответил огнём из всего, что могло стрелять. Прямым попаданием БМП разорвало в клочья одного из разведчиков неприятеля.

   За подразделениями всё время наблюдали гражданские. Среди них были и те, кто своевременно сообщал боевикам о манёврах батальонов. Невозможно было скрытно передвигаться такой колонной, да и незачем. Противник знал номер, численность и пункт постоянной дислокации полка. На высотах стояли неделю. Командование приняло решение о переброске полка в Кизляр. На марше произошёл несчастный случай. Дождь размыл шоссе, по которому шла колонна, и водитель автомобиля «Урал» не справился с управлением. Его занесло, и машина сорвалась в пропасть. Так появились первые небоевые потери. После этого в колонне сократили дистанцию между техникой, исключив манёвры на больших скоростях. Проезжая дагестанские сёла, Скачков вглядывался в лица людей. Они приветливо встречали солдат и угощали едой.

   – Не спорю, гостеприимный народ. Но, говорят, среди местных есть боевики! – крикнул Саня сидевшему на броне Титову.

   – В семье не без уродов, – ответил Серёга, запихивая в рот галеты.

   Малышня, снующая туда-сюда у обочин дорог, кидалась айвой. В колонне запретили останавливаться, поэтому бойцы отбивали её на лету, матерились и грозно трясли кулаками. На подъезде к Кизляру Саня встретился взглядом с довольно злобным аборигеном. Тот смотрел Скачкову в глаза, медленно проводя рукою по горлу.

   – Вот сука, – выругался Титов, наводя дуло автомата на старика, имитируя стрельбу.

   В Кизляре полк перегруппировался и пополнил запасы воды. Офицерам и солдатам удалось немного пообщаться, делясь впечатлениями, прогнозируя свою дальнейшую судьбу. Многие были уверены, что полк растянется вдоль границы и просто нароет блиндажей и окопов. Но вслед колонны федеральных сил должна была выдвинуться бригада внутренних войск. Титов предложил Скачкову написать письма родным без обратного адреса. Слишком много было впечатлений. Письма были написаны, но покидать машины строжайше запретили командиры. На счастье, парням навстречу шла женщина с ребёнком на руках. Титов спрыгнул с БМП и обратился к ней за помощью. Сержант всё может, когда захочет. Он вручил ей письма и заранее поблагодарил, обещая, что в одиночку защитит Дагестан и накажет всех ваххабитов. Макеев выменял на свой старый кожаный планшет отличный кизлярский кинжал. Кизлярская сталь и коньяк славятся на всю Россию. Офицер долго вертел его в руках, радуясь такой выгодной сделке.

   Титов, посоветовавшись с друзьями, решил завести дневник. Детским корявым почерком он писал всё, что видел и слышал, делая кучу грамматических ошибок.

   – Эй, лилипуты! – крикнул он танкистам, которые сверяли свои карты с нашей. – Вас, что, выращивают где-то?

   – Субординацию соблюдай, «мабута», – ты с офицерами разговариваешь, а не с друзьями, – резко ответил один из них.

   – Извиняюсь. Я не заметил ваши звёзды, – оправдывался Титов, прячась в башне.

   – Нарвёшься на неприятности, Серёга, – предупредил Скачков, – тут и так все на нервах.

   Перегруппировка подразделений закончилась, и машины вновь выстроились в походную колонну. Рывками страгиваясь с мест, броня разъезжалась по своим маршрутам. Наводчик Ефим во время одного из таких толчков случайно дал очередь из пушки тридцатого калибра. Снаряды прошли между КамАЗом и МТЛБ медицины. Старший лейтенант Макеев ударом кулака привёл в чувство испуганного бойца.

   Впереди военнослужащих ждали Ногайские степи. Огромная засушливая пустыня с серо-жёлтыми холмами песков-бурунов. Днём стояла невыносимая жара, машины кипели, и механики часто глушили двигатели, охлаждали радиаторы водой из фляг. Бойцы жевали восточный боярышник, кусты которого изредка встречались по пути. Собирали его в каски и горстями пихали в рот, чтобы хоть как-то унять жажду. Ягода казалась куда свежее, чем тёплая вода из армейских фляжек. Сухой и горячий ветер жестоко бил в лица крошкой песка. Он забивал глаза механиков и неприятно скрипел на зубах. Колонна упрямо ползла на юг, образуя за собой огромные столбы пыли. Изредка мелькали кошары чабанов-ногайцев, которые от всего сердца меняли свою воду на топливо. Реже предлагали кукурузную муку.

   «Чем не обитатели Крайнего Севера? – думал Саня. – Их жилища так похожи на юрты, только вместо снега – песок».

   – Как же они тут живут? – размышлял вслух Титов. – Тут и пожрать нечего.

   – Как нечего? – возразил кто-то из бойцов, сплёвывая слюну вперемешку с песком. – Овец пасут, охотятся.

   – На кого?

   – На москвичей! – раздался дружный смех пехотинцев.

   – Стреляй, Саня, – подпрыгнул, как ужаленный, Серёга, увидев, как дёрнулся куст можжевельника, – стреляйте, парни, а то уйдёт кабанчик.

   – Успокойся, Титя, – отмахнулся Скачков, – не кабанчик это, а степная лиса. Да и невкусная она. Мясо жёсткое. До Грозного хрен разжуёшь.

   – А мы в Чечню вроде как не собирались, – вставил своё сомнительное утверждение молодой боец по кличке Бригадир.

   – Тебе откуда знать, где Дагестан кончается? – грозно гаркнул на молодого Титов.

   – Да, наверное, прямо здесь и кончается, – еле слышно ответил боец и запрыгнул в кузов «Урала».

   В обязанности Титова как командира отделения входила проверка постов и «секретов». Но он, являясь представителем младшего командного состава, решил, что в степи боевики нападать не станут. Поэтому, взяв спальный мешок, залез в десант машины и спокойно уснул. Взводный, проверяя посты, естественно, поинтересовался у бойцов, выполняют ли свои обязанности сержанты. На что получил правдивый и подробный ответ. Разгневанный Макеев взял в кабине «шишиги» дымовую шашку и направился к машине. Дым влетел в БМП через башню, для того чтобы виновник не мог его обнаружить и выкинуть обратно. Макеев знал, что сержант будет пробовать покинуть машину всеми доступными способами. Позвав на помощь Скачкова, они вместе подпёрли двери десанта, чтобы Титов прочувствовал всю серьёзность наказания. Боец просил пощады и звал на помощь, потом жалобным голосом сдавался в плен. Когда лейтенант открыл двери, на землю выпало дымящееся тело. Лицо было измазано соплями и слезами. Взводный, уходя, говорил что-то угрожающее Титову, отведя его в сторону. Но по окончании разговора сержант снова взял спальник и залез в БМП, напомнив Скачкову, что тот предатель и они больше не друзья. В степях простояли недолго. Новая задача командования раз и навсегда развеяла сомнения и догадки, слухи и домыслы, поставив жирную точку на пребывании полка в Республике Дагестан.

ГЛАВА ВТОРАЯ Сводная третья рота первого батальона. Раннее утро 4 октября 1999 года

   Сон для бойца – это, наверное, настоящий дар божий, который даёт кратковременную иллюзию безопасности и умиротворённости уставшему грязному телу. Даже под далёкие залпы артиллерийских орудий он крепок и глубок. Ты погружён в него полностью и чувствуешь себя черепахой под панцирем, который защищает тебя от жестокой и несправедливой реальности. Даже когда к тебе прикасается рука товарища в попытке растолкать и сознание возвращается в этот условный мир, ты крепче жмуришь глаза, чтобы не видеть, не слышать, не думать и просто спать. Просыпаясь, мозг начинает работать, прокручивая и показывая тебе картинки вчерашнего дня, на которых ты видишь не то, что так близко твоему сердцу, а то, что тебе пришлось принять как данность и, к сожалению, необходимость. Тогда твоя рука, полностью полагаясь на интуицию, тянется к автомату, крепко хватая цевьё. Теперь ты готов открыть глаза и отпустить навсегда всё, что тебе снилось, потому что это просто сон. Сны, как правило, мы запоминаем редко и часто об этом жалеем, а вот с реальностью всё наоборот. Те вещи, которые впоследствии ты будешь стараться забыть, заливая терпким красным, как кровь, вином, никогда тебя не отпустят. Они будут жить в тебе сами по себе, всплывать на поверхность, когда им заблагорассудится, не оставляя шансов на чистый лист и новую жизнь без прошлого. Будто весь этот нелёгкий багаж ты тащил за собой всегда, и единственное, что тебе остаётся, – смириться.

   – Верещагин, проснись, твой храп весь Дагестан слышит, – толкал в плечо спящего в окопе бойца Селютин. – Иди чайку хлебни, пока время есть, скоро опять вперёд двинем. На этот раз, кажется, пешком придётся прогуляться.

   Саня недовольно взглянул на бойца, но, увидев перед собой знакомое лицо, передумал говорить гадости, которые лезут в голову

   спросонья. Сориентировавшись в утреннем полумраке, он с трудом разогнул ноги и руки, всем телом чувствуя утренний озноб.

   – По факту, мужчина, – зевнул Верещагин, – мы уже перешли границу и теперь находимся в соседней Республике Ичкерия. Которая, кстати, очень не любит парней, говорящих по-русски. Да ещё и с оружием в руках. Так что забудь о России, она за спиной. Давай лучше расширим её границы где-нибудь этак до Грузии.

   – Чего, правда, что ли? – от чистого сердца удивился солдат. – Типа мы уже в Чечне?

   – Правда, – кивнул Саня, – внимательнее нужно офицеров слушать, даже когда весь твой ум занят поеданием сухого пайка.

   Саня встал во весь рост, потянулся, хрустя позвоночником, разминая мышцы затёкшей шеи. Открыл фляжку с охладившейся за ночь водой и сделал пару больших глотков. Набрав полный рот воды, он сплюнул её на грязные ладони, ополоснув лицо. Рота просыпалась. Парни ёжились от ночной прохлады на жёстких бронежилетах, тут же закуривали, глазея по сторонам, собирались с первыми мыслями. Раздался знакомый рык дизелей и мат командиров, сопровождавшийся скрежетом гусеничной техники. Впереди ещё один день, ещё одно число, которое будет зачёркнуто шариковой ручкой на потрёпанном дембельском календаре.

   – Слушай, а ротный где? – спросил Верещагин у жующего тушёнку Селютина.

   – Уехал в штаб батальона, – не переставая есть, быстро работая челюстями, ответил боец. – Ох и тяжко ему сегодня. Мне кажется, от вчерашнего банкета он так и не отошёл. Вроде как разведка вернулась. Если честно, я не знаю, чего нас в такую рань подняли.

   – Может, мы заблудились, – засмеялся Саня, – и теперь понять не можем, в Чечне мы или в Дагестане. А взводный наш где?

   – Он автомат чистит, – улыбнулся боец, – разобрал и теперь собрать не может. Одним словом, «пиджак».

   – Так сходи и помоги лейтенанту, хватит жрать.

   – А я предлагал, – развёл возмущённо руками пехотинец, – так он послал меня подальше. Высшее образование, видите ли.

   – Стесняется, наверное, – сказал Саня, надев кепку, – его призвали пару месяцев назад. «Дух» ещё короче. Хотя смешного тут мало.

   Воевать ведь придётся когда-нибудь.

   – Нет, не придётся, – выкинул пустую банку за насыпь окопа Селютин, – как с разобранным автоматом в атаку идти?

   Парни дружно засмеялись и отправились к взводному, здороваясь на ходу с приятелями. Начиналось пасмурное утро октября, всё ещё полетнему тёплое, но всё-таки осеннее. Эту осень ребята ждали полтора года, и вот она пришла, приближая дембель каждым своим мгновением.

   – Пароля, доброе утро, сокол ты наш ясный. Глаз ты наш орлиный! – кричал из своего окопа Харитон в окоп соседний. – Дай мне с весла твоего шмальнуть, а я тебе за это пару выстрелов от РПГ подарю. Вместе с подсумком, веришь, нет? Прямо навсегда. Делай с ними что хочешь. Можешь даже противника по башке ими огреть или вставить гранату куда следует! Я знаю, у тебя фантазии хватит.

   – Ты заткнёшься, нет? – вытащил голову из окопа снайпер. – Отслужи ещё полгода для формирования серого вещества в голове, потом обращайся.

   – Мне мозг не нужен, – продолжал второй номер расчёта, – я мир вокруг всем своим существом впитываю. Як святой дух. Есть у тебя закурить?

   Тут Паролин не удержался от смеха, приподнялся на одно колено и швырнул пачку «Примы» в окоп шутника-соседа.

   – Точно дух, – смеялся Паролин, – только навряд ли ты святой. Лучше признайся, что вчера перед сном сожрал? Всю ночь воздух портил. Все ребята худеют на глазах, а с тобой обратное происходит.

   – Уметь нужно, – закурил Харитон, выпустив белое облако табачного дыма. – Я, в отличие от тебя, всему радуюсь и от всего пользу получаю. Правда, «карандаши» мне всю малину портят, устаю сильно, – показал один выстрел из окопа боец.

   Люди завтракали кто чем. Гремели котелками и кружками, ломали булки хлеба, запивая мякоть томатным соусом консервированной кильки. Пили сгущённое молоко, неохотно отрываясь от банки, передавая её по кругу. Смеялись, уже привычно всматриваясь в хмурое небо Кавказа. Понимание и осознанность того, что солдатские подошвы топчут чеченскую землю, не тревожили коллективный разум подразделений. Наоборот, появился некий непостижимый смысл пребывания здесь, который, казалось, вот-вот раскроется каждому бойцу. Вернуться домой с войны, даже пусть ещё не начавшейся именно для тебя самого. Не это ли звучит восторженно и романтично?

   – Появился, хрен сотрёшь, – глядя в окуляр винтовки, сказал Серёга. – Ротный едет. Взводных предупредите! – крикнул он бойцам как можно громче.

   – Строиться повзводно! – раздались крики сержантов и командиров взводов. – Проверить оружие, надеть бронежилеты, бегом в строй!

   Механики, к машинам!

   Ротный спрыгнул с брони и остановился перед неуклюжим, неровным, но готовым ко всему строем. Прошёлся вдоль шеренг тяжёлой походкой, взглянул в глаза молодых лейтенантов и произнёс речь:

   – Итак, ребятки. Сегодня, а точнее, прямо сейчас нам предстоит выполнить приказ командования. Приказ непростой, но, я думаю, мы справимся. В двух километрах от нас находится станица Червлённая. Населённый пункт, скажу я вам, не маленький и, сука, очень важный. Нас там ждут. По данным разведки боевиков немного. Находим, уничтожаем и захватываем винный завод. Говорят, станица этим и живёт.

   Улыбки пробежались по лицам солдат, сердца застучали быстрее. Шёпот в строю на мгновение превратился в гул, пока бойцов не одёрнули лейтенанты.

   – А немного – это сколько? – не удержался Харитонов.

   – Немного – это меньше нас, – недовольно ответил капитан. – Первая и вторая роты уже снялись с позиций и выдвигаются на свой огневой рубеж. Третий батальон у нас в резерве. Так что не дрейфьте, пацаны. Дадим «чехам» прикурить и отпразднуем победу хорошим вином. И ещё, – сбавил обороты офицер, – примите первый бой как есть и постарайтесь остаться живыми. А теперь по машинам!

   Пехота лезла на броню, распихивая цинки с патронами у ног. В десант загружали ящики противопехотных гранат и сухие пайки, на всякий пожарный. Матерились, толкались, занимая места подальше от выхлопа.

   – Успел уже лизнуть где-то, – жаловался вслух на ротного гранатомётчик Арбузов, карабкаясь на машину. – На себя нужно надеяться, пацаны. Из ротного сегодня вояка, как из говна – пуля. Кто руководить будет? «Пиджак» наш?

   – Чего расстроился, Арбуз? – подмигнул бойцу Харитонов. – Я ведь с тобой. Ты, главное, бей с шайтан-трубы, не промахиваясь, а я тебя «карандашами» снабжать буду. Кстати, Соколиный Глаз с нами рядом работать будет. Верно, я говорю, а, Пароля?

   – Арбуза я прикрою, – крикнул Сергей, крепко прижав к коленям винтовку, – у него голова большая, значит, мозгов больше. А вот о тебе мне подумать нужно, брат. Ты ведь, как радиоприёмник неугомонный, с солнечными батарейками вместо мозгов.

   – Н-да, ну и друзья у меня, – демонстративно отвернул лицо Харитон, вцепившись глазами в небольшую поросль обочины. – Глядите по сторонам, вояки, а то слишком хорошо едем.

   Двадцать минут спустя в шлемофонах механиков-водителей прозвучала команда: «Колонна, стоп!» Машины качнулись, подобно корабликам на волнах, заставляя бойцов вцепиться друг в друга, чтобы не упасть с брони. Пехота спрыгивала на землю, в облака пыли и белёсого выхлопа солярки, принимая оружие, разгружая боеприпас. Паролин набил россыпью патронов боковые кармашки бронежилета. Аккуратно протёр прицел и сошёл с обочины грунтовой дороги, оглядывая небольшие холмы впереди. Двигатели машин заглохли, и вновь прозвучала команда старшего: «Командиры взводов, ко мне!» Офицеры получали приказ, стоя у головной машины, вглядываясь в подобие карты.

   – Чего видать? – подойдя вплотную со спины к снайперу, спросил Харитонов.

   – Сильно пересечённая местность, – ответил Сергей, продолжая наблюдение. – Тебе это о чём-нибудь говорит?

   – Ты думаешь, я совсем тупой? – обиделся парень.

   – Это значит – негде укрыться нам будет, если что случится, – продолжил объяснять Паролин. – Одни овраги, ложбины небольшие, виноградник вроде. Поля короче, и дома вижу, но далеко, – оторвался от прицела боец.

   – Может, ушли они? – сморщил лоб Коля, сдвинув кепку на макушку. – Смотри, тихо-то как.

   – По-твоему, боевики гимн Ичкерии во всю глотку орать должны? – снова уставился в прицел снайпер и присел на колено.

   Ухнуло где-то за спинами бойцов, и зашелестели по воздуху снаряды, тяжело громыхая у окраин станицы.

   – Наши! – радостно дублировали голос друг друга бойцы, напрасно впиваясь в небо глазами. – Бейте на совесть!

   – Не жалейте снарядов, пацаны! – поднял над головою свой пулемёт Костя Любимов.

   Но, к сожалению, артиллерийская подготовка стихла так же неожиданно, как и началась. Взводный чуть было не открыл рот в желании высказать своё негодование в связи с такой скудной работой артиллерии, но вовремя сдержался.

   – Там мирное население, – прочёл мысли лейтенантов командир роты.

   – Что ж тогда в станице сидят? – задал вопрос командир взвода ГРВ. – Нам как работать, если бой начнётся?

   – Аккуратно работать, аккуратно, – прозвучал твёрдый и грубый ответ. – Мне по секрету в штабе сказали, что люди там живут не лояльные к Вооружённым Силам Российской Федерации. Не хотят они уходить и всё тут. Так что в село по возможности не суйтесь. Нечего им спины свои подставлять.

   – Каковы силы противника? Есть точные данные? – спросил командир первого взвода.

   – А кто их считал? – снова вспылил ротный. – Вместе с населением даже представить сложно. Есть данные разведки, и если им верить, то от сорока и поехали. Вооружение стрелковое, имеются позиции. По ним только что артиллерия отработала. Сами слышали.

   – Не факт, что попали, – засомневались лейтенанты.

   – Вот вы и проверите, попали или нет, – убрал карту в планшет капитан. – Вы в армии или где? Был бы приказ, а исполнители найдутся. Приказ у нас есть. К станице идём пешком. Услышат наши дизеля и сожгут машины к чёртовой матери.

   – Кто же нас тогда прикроет? – возник вполне логичный вопрос офицеров.

   – А связь вам зачем? – неохотно ответил старший. – Шагом марш по взводам. Озвучьте задачу, и можем начинать.

   Костя подошёл к своему взводу и дал команду на построение. Диплом с отличием, военная кафедра, лица однокурсников и глаза его бойцов – всё это перемешалось в один момент. Он открыл рот, чтобы довести информацию до подчинённых, но тут же поймал себя на мысли, что сказать ребятам нечего. Да и нет никакой объективной информации, которая могла бы помочь в проведении его первой боевой операции. Идти на штурм села по голому полю без поддержки бронетехники на прекрасно оборудованные позиции противника – само убийство. Ротного даже не смутило отсутствие радиостанции во взводе Константина. Задавать много вопросов и подвергать сомнению доводы начальства – это признак слабости или даже трусости в российской армии. Лейтенант смотрел в глаза пацанов и ловил себя на мысли, что сам является не многим старше. И никак чувство воинского долга не может перевесить чувство самосохранения. В эти минуты он даже представил, как можно было бы оправдать чью-либо смерть, но отмахнул эту страшную мысль и просто провёл инструктаж:

   – Дембеля, приглядывайте за молодёжью, – смотрел он на Верещагина с Паролиным, – у многих присяга ещё вчера была. Гранатомётчик, снайпер и пулемётчик, работайте вместе, как отрабатывали на полигоне. Стрелки, не лупите все хором, а то потом все хором заряжаться будете. Действовать придётся по обстановке, поэтому всё лишнее из вещевых мешков на землю. Больше боеприпасов – больше шансов выжить.

   – Наличие перевязочных пакетов проверьте, жгутов, – добавил кто-то из сержантов, – у кого отсутствует, возьмите у механиков. Они им не в коня овёс.

   – Арбузов, – обратился к гранатомётчику взводный, – ищи приоритетную цель. После выстрела сразу меняй позицию. Не нужно смотреть, попал или не попал. «Чехи» не дураки, засекут по шлейфу гранаты, и тогда поздно будет. Если у них и впрямь там оборона организована, – подвёл итог взводный, – то нашу атаку они легко отобьют.

   Поэтому при обнаружении огневых точек противника занимаем позиции и пытаемся подавить огнём. И ползаем, не стесняясь, по-пластунски, не бегаем в полный рост по полю. Жизнь беречь нужно, а не форму. Если они не побегут от нас, как на это многие надеются в штабе, то пусть артиллерия работает. Готовьтесь, десять минут у вас.

   Бойцы открывали цинки с патронами, укладывали бумажные пачки в свои вещевые мешки. Просили дополнительные автоматные рожки у механиков и наводчиков боевых машин. Торопились. Утреннее небо светлело с каждой минутой. Рота пошла вперёд, растянувшись повзводно. Верещагин и Харитонов догнали лейтенанта и, поравнявшись с ним, сразу принялись задавать вопросы.

   – Товарищ лейтенант, – спросил Саня, – вы хоть что-нибудь о станице знаете? Почему Червлённая? Чернозёмом богата, что ли?

   – А вам страшно? – перебил Харитонов. – А можно станицу обойти как-нибудь и в кольцо взять? Зачем наступать-то, устроим им блокаду и всё. Пусть они на нас наступают, а мы окопаемся!

   – Ну, во-первых, можно, Костя, только не в строю, конечно, – ответил взводный. – А во-вторых, по очереди с вопросами. И по сторонам не забывайте смотреть. Станица очень старая, – начал рассказывать офицер, – в своё время её посещали Толстой и Лермонтов. Основана много веков назад казаками нашими, и до первой войны жила и горя не знала. Промышляли вином да рыбой с Терека. Девушки-казачки очень красивые рождались, видимо, из-за смешения кровей. Но бойкие бабы были, огонь просто.

   – Дрались что ли? – спросил Харитон.

   – Да нет, – засмеялся Константин, – наравне с мужчинами воевали. Атаки чеченцев отбивали, которые с того берега нападали. Потому и бельё стирать ходили с винтовкой наперевес.

   – Откуда это вы всё знаете? – удивился Верещагин.

   – Историю люблю, – закурил на ходу лейтенант. – Мы вообще о Кавказе всё знать должны, если новых войн хотим избежать. Я как понимаю, сама станица не упёрлась нам никуда. Нам мост через Терек нужен. А он прямо за ней. Мостик федерального значения, который соединяет Ставрополье, Дагестан и Чечню. Так что впереди долгий путь у нас, ребята.

   – Вас послушал, так вообще туда идти расхотелось, – вздохнул Харитон, – давайте сразу мост возьмём.

   – А противник у нас в тылу останется? – взглянул на бойца взводный. – Так не пойдёт. А по поводу страха, – задумался Константин, – что вас людьми делает, а, бойцы?

   – Умение думать, – с ходу выпалил Саня.

   – Ещё что?

   – Меня внешность, – засмеялся Николай.

   – Чувства, – добавил лейтенант, – и одно из них – чувство страха. Не самое приятное, конечно, но полезное. Только с трусостью не путать. Трусость в бою – это продуманное предательство. У нас приказ, а приказы не обсуждаются.

10 минут до начала боя…

   Расстояние неумолимо сокращалось, кровь стучала в висках в такт топоту армейских сапог. Взводы растянулись по всему левому краю, минуя ложбины и пригорки. Где-то там, с противоположной стороны, точно так же идут первая и вторая роты. Хотелось бы верить, что идут, что нас много и если понадобится, то будет ещё больше. Пропал визуальный контакт между взводами, но каждый знает и чувствует друг друга, будто есть некая связующая нить, которую не разорвать.

   – Товарищ лейтенант, давайте виноградник глянем, – предложил пулемётчик Любимов. – Чтобы сбоку не надуло. А то всякое может быть…

   – Согласен, тёзка, – кивнул Костя, – бери одно отделение и вперёд.

   Дрогнули верхушки кустов, и посыпались спелые грозди на землю. Солдатские пальцы вцепились в сочные плоды, пачкая форму сладким виноградным соком.

   – Хватит жрать, – зашипел на всё отделение Любимов, – отравитесь, кто воевать вместо вас будет? Чисто здесь – и слава богу. Бегом взвод догонять!

   Вот уже белеют крыши домов. Торчат из-за желтеющих волнистых бугров огромного пастбища, не угрожают, не внушают страха. Крыши как крыши, дома как дома. Но что-то волнует, что-то заставляет сомневаться и перейти на бег трусцой, преодолевая последний рубеж.

   – Вижу противника! К бою! – закричал во всю глотку пулемётчик, изготавливаясь к стрельбе.

   Взору бойцов открылись траншеи боевиков, в которых терпеливо ждали свежей крови и теперь дождались. Началась стрельба по всем рубежам обороны. Свинец впивался в почву прямо под носом, бил по рукам и ногам тех, кто не успел вовремя залечь. Расчёт АГС попятился назад к ложбине, готовя гранатомёт. Бойцы дали несколько очередей, но гранатомёт заклинил. Всё поле свистело, жужжало и грохотало, разметая осколки и пули, не оставляя шансов на спасение. Негде было укрыться, не за что спрятаться и отползти.

   – Блядь, не в станице они! – кричал раздражённо лейтенант. – Они тут окопов нарыли. Не поднимать головы, работать прицельно. Нужно разворотить их левый фланг, почему АГС молчит?

   Раздались первые крики раненых по всему полю. И слева, и справа, и сзади кричали, стонали, матерились, и вместе с людьми стонала земля. Короткими перебежками от бугорка к бугорку, сокращая дистанцию, ползли взмокшие спины ребят.

   – Ближе нужно к ним, ближе! – кричал Харитон первому номеру. – Чтобы не могли они подствольниками работать. А мы их – гранатами.

   – Где же я укрытие найду? – кричал гранатомётчик. – Одно дерево в поле.

   – Так давай туда добежать попробуем, – неуверенно произнёс Коля.

   – Давай, – согласился Арбуз. – Костя, прикрой нас длинными. – Не вопрос, – подмигнул Любимов, приподнявшись на локти.

   Застучал пулемёт очередями, посылая свинец, сшибая с ног небритых и правоверных. И бегом во весь рост понеслись бойцы к дереву, метр за метром. Вдруг замолк пулемёт позади. Тело Любимова лежит неподвижно, глаза открыты, из пробитой головы в землю впитывается кровь.

   – Сука, снайпер где-то работает, – тяжело дыша и вытирая пот на лбу кепкой, сказал Харитонов. – Сможешь вон до той землянки достать, а, Арбуз? Хотя бы по касательной в навес им попади.

   – Попробую, давай «карандаш», – изготовился гранатомётчик.

   Граната пошла, тяжело разорвавшись на позициях врага, за ней вторая и третья. Хлопнули пули, впиваясь в дерево, брызгая щепками.

   – Отходим назад, быстрее, Арбузик, – улыбаясь, крикнул Харитон. – Хорошо поработали. Теперь я налегке.

   Времени больше не существовало. Большое количество раненых и убитых в первые мгновения захлебнули атаку роты. Взводный носился по полю, вытаскивая пацанов, не обращая внимания на свинец, летящий над головой. То же самое делали и бойцы, не прекращая отстреливаться. Тела стаскивали с пригорка в низину, укладывая рядом живых и мёртвых. Руки и ноги не слушались, пальцы тряслись, набивая патронами пустые магазины. Крик и стоны вводили в ступор. Кто-то из лейтенантов упал на колени и принялся рыть окоп штык-ножом, потеряв управление взводом. Пытаясь перегруппироваться под огнём на открытом участке, рота перемешалась полностью. Боевики воспользовались этим мгновенно, обходя солдат по флангу, образуя кольцо.

   – Тройка! Старшему! У нас большие потери! – кричал офицер первого взвода по связи. – Есть «двухсотые», много раненых. Личный состав роты на глазах тает. Вы меня слышите, блядь, нет? Где броня? Нужна срочная эвакуация раненых. Сколько? Почему час? Я повторяю, пацаны кровью истекут просто…

   Доклады штурмующих были абсолютно идентичны. Стрельба не смолкала и при манёврах взводов лишь усиливалась, продолжая счёт новым раненым и убитым. Тело Любимова тащили Верещагин и Паролин, с трудом перебирая локтями и коленями. На небе рассеялись тучи, предательски освещая поле боя осенними лучами солнца. Второй час не отступая назад, бойцы пытались войти в станицу, и второй час подряд им оказывали упорное сопротивление. Офицеры наконец сообразили, что все переговоры слушает противник. От взвода ГРВ, не пугаясь пуль, без бронежилета в полный рост выскочил парень. Мчался что есть сил, падал, запинаясь, и снова вставал, пока полностью не скрылся из виду.

   – Это что за сайгак пролетел и куда? – удивился Харитонов.

   – Денис Вышатыцкий вроде его зовут, – ответил Арбузов. – В тыл бежит, частоту диапазона на рациях меняем. Да и доложит всё как есть, надеюсь.

   – А где у нас тыл? И почему я вообще тут командира роты не наблюдаю? Бросили нас, суки, под замес.

   – Не паникуй, братишка, идёт подмога, идёт. Одиночными бей! «Чехи» в атаку пойдут и положат нас как пить дать. Нельзя их подпускать.

   – У меня два магазина осталось, – выложил боекомплект перед собой Харитон.

   В этот момент раздался мощный и оглушительный залп. Бойцы оглянулись назад и увидели танк. Харитонов вскочил, улыбаясь, взмахнув рукой в порыве секундной радости, и неведомая сила сбила бойца с ног. Пуля пробила голову, и Николай рухнул всем телом на своего друга.

   Танк вылетел на пригорок, работая боекомплектом. Противник ударил гранатомётами, дважды попав в башню. Машина медленно сдала назад в ложбину. Раненые так и остались лежать между противником и бойцами третьей роты. Весь этот участок простреливался и был под наблюдением снайперов. Они не добивали раненых, чтобы подстрелить тех, кто окажет им помощь. Появление второго танка воодушевило бойцов, но машины вели огонь из низин. Меткими выстрелами обрушили башню в станице, с которой, по всей видимости, бил снайпер. Вместе со второй машиной в бой ввязалась девятая рота третьего батальона, попав в огневую вилку под огонь своих и чужих. Один из бойцов залез на броню, умоляя командира машины помочь и прикрыть отход раненых. Но офицер пытался объяснить пехоте, что танк не предназначен для этого. И всё же принял единственно правильное в тот момент решение – помочь. В башню попали не менее пяти раз. Экипаж спасла активная броня, но, повернувшись к противнику задом, машина подставила под огонь пулеметов свои наполнительные баки с топливом. Броня вспыхнула, поднимаясь на пригорок. Экипажу нужно было покидать танк, но у механика заклинило люк, и офицер с трудом вытащил его за несколько минут до взрыва боекомплекта. Своими действиями лейтенант обеспечил отход бойцов девятой роты на более безопасные позиции.

   – Ты командира роты видел? – крикнул Верещагин.

   – Нет, – ответил Селютин.

   – Странно, а кто тогда командует?

   – Никто, сами по себе мы здесь, неужели неясно.

   За пригорком раздался ещё один сильный взрыв, оторвав башню танка от ходовой части машины.

   – Боекомплект рванул! – крикнул Селютин. – Надеюсь, танкисты успели.

   – Успели, – приподнялся Саня, дав короткую очередь от бедра, – я видел, как они к нашим отошли.

   Благодаря бойцу ГРВ и смене частот на станциях связи к артиллеристам поступили более точные данные о расположении противника на участке фронта. К общей какофонии боя теперь прибавились и разрывы артиллерийских снарядов. У «чехов» возникла паника, и Селютин воспользовался моментом, работая по целям. При смене позиции Серёга и Саня получили ранения почти одновременно. Это увидели два бойца – Степан и Чипа. Рванули к товарищам, помогая отползти с линии огня. Взводный грамотно наложил повязки и жгуты, обработав руки Селютина и ногу Верещагина. Шёл четвёртый час боя.

   – Лежите здесь, навоевались, скоро БМП придут, – успокаивал офицер раненых. – Слышите, как артиллеристы долбят.

   – Как же так, парни, – скатился с пригорка Арбузов, – не углядел я за вами, и Харитонова больше нет. Я твой магазин возьму, Саня?

   – Бери, – скрипя зубами от боли, ответил Верещагин, – один мне оставь. Руки-то у меня целы.

   И только сейчас, будучи раненым, бесцельно глядя в пасмурное небо, Саня почувствовал, как сильно устал. Арбуз больше не отходил от парней, лишь бил короткими очередями, покрикивая матом в сторону боевиков. Его неумелые попытки ободрить раненых и в самом деле помогали в эти минуты беспомощности и обиды. Теперь слёзы на щеках бойцов не вызывали смущение и стыд. Слёзы вызывали гордость и жажду мщения. Оттого и капали с ресниц на багровую от крови землю.

   – Нужны «коробочки» поменьше, не вывозят положение танки, – пытались объяснить в штаб командиры взводов. – Тяжелораненые умирают, тут одними словами никому не поможешь. Машины нужны, а не слова поддержки, чёрт побери.

   Наконец послышался знакомый рокот БМП. Одна проскочила вперёд, прикрывая огнём пушки ту, которая принимала раненых. Появился санинструктор, присутствие которого по уставу необходимо каждой роте. Подошла МТЛБ медицины, их транспортёр попал под обстрел, но эвакуация всё-таки началась. Прогремел ещё один взрыв. Боевикам удалось подбить машину прикрытия, но экипаж уцелел. Верещагина загрузили в десант, сверху на него положили труп Кости Любимова, так и везли, пока не перегрузили в другую машину. То, что творилось четвёртого октября под Червлённой, удачным штурмом не назвать. Расположение командования от зоны боевых действий в радиусе километра вызывает недоумение и злость. Отсутствие разведданных о количестве боевиков, открытая местность и наступление пехоты без поддержки брони сыграли роковую роль в первые минуты боя. Отсутствие плана наступательных действий и неопытность командиров взводов – всё это легло в основу разыгравшейся в то утро трагедии. Но всё вышеперечисленное никак не повлияло на смелость и мужество восемнадцатилетних пацанов, которые ценой своей жизни выполнили поставленную задачу.

Вертушка. Моздок. Госпиталь

   Вертолёт медленно садился на место посадки. Шасси ещё не коснулось площадки, а к нему уже на всех парах летела машина скорой помощи. Затем подъехала вторая и третья. Крепкие руки медбратьев укладывали раненых на носилки. Погибших грузили отдельно. Многие бойцы от потери крови в пути потеряли сознание. Худые и бледные лица с закрытыми глазами. Глядя на это, неопытная медсестра легко могла перепутать живого с погибшим. Так получилось с Верещагиным. На его голое тело в одних окровавленных брюках накинули плёнку, предназначенную для покойных, оставив на тележке без внимания. Боец очнулся от жажды и, услышав стук женских каблуков, просто попросил воды, подняв руку. Девушка вскрикнула от неожиданности, но быстро пришла в себя.

   – Андрей Александрович! – крикнула она в палату, где производили осмотр врачи. – Этот живой, оказывается. Может, мы его к остальным переведём?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Титов и Скачков. Третий батальон

   – Вот теперь, Саня, я буду бить по всему, что движется. И может быть, потом думать, нужно было стрелять или нет. И кстати, комбат сказал, что станица русская. Что-то я там братьев-славян не наблюдал.

   – А их тут и нет, – ответил Скачков, переключая скорость и держа дистанцию за машиной ротного.

   – А куда они делись? – развёл руки Титов.

   – Ушли все, наверное, – сморщил лоб Саня.

   – А эти чего не ушли?

   – Так они чеченцы, зачем им уходить? Смотри по сторонам и не задавай глупых вопросов.

   – Нормальные у меня вопросы. Я дневник веду, всё буду записывать.

   – Ты розу ЦСКА где взял? – спросил Саня, глядя на шарф на шее сержанта.

   – Парни в посылке прислали. Я за армейцев на гражданке болел. А ты?

   – А я болел за «Спартак», – сказал громче Скачков и погрозил кулаком: – Доедем до Терека, там и подерёмся.

   Титов достал из мешка яблоко и принялся грызть его с такой жадностью, будто не ел несколько дней. Пехота шла пешком, основательно проводя зачистку в селе. В запертых домах выбивали двери, чтобы убедиться в отсутствии боевиков. В некоторых хатах по периметру входных ворот были вырыты окопы в человеческий рост. «Чехи» готовились тщательно. За мостом через Терек находилась автомобильная трасса федерального значения. До Грозного прямой дорогой всего тридцать три километра. Некоторое время спустя внутренними войсками недалёко от станицы было обнаружено массовое захоронение русских, замученных и убитых до и после первой войны. После Хасавюртовских соглашений станица была полностью зачищена от

   русского населения. Если бы мы обнаружили захоронение до боя, то, скорее всего, станицу бы сравняли с землёй. На войне гуманность проявляется только к своим, а это либо русские, либо россияне.

   Начались первые неполадки с машиной, она перестала заводиться стартёром. Подводила коробка передач. Да и на подъёмах машина несколько раз глохла на скорости, и Саня выбивал передачи кувалдой. Зампотех батальона ставил на очередь самую проблематичную, по его мнению, технику для отправки в рембат. В пехоте шли ожесточённые дискуссии на тему первого боя. Впечатления у всех были разные, но большинство не осознавали серьезности момента. Возникновение шаткого баланса между жизнью и смертью многим вскружило голову. Титов возомнил себя одним из лучших наводчиков в дивизии и решил освоить стрельбу с СВД. Наконец колонна вышла к Тереку. Батальоны заняли позиции вдоль реки. Слева от моста окопался третий батальон, справа – первый. Перед тем как переправиться, подразделения должны были разведать местность. Дело в том, что берега реки обильно заросли деревьями и камышом, мешая вести обзор. Боевики, уходя из станицы, смогли частично подорвать мост. Было принято решение подтянуть инженерно-сапёрные войска, окопаться и ждать бригаду ВВ. Прапорщик Калядин уехал в тыл за боеприпасами. Пехота, царица полей, занялась любимым делом. Рытьё глубоких окопов и широких блиндажей как залог успешной обороны полка.

   Титов осматривал машину, цокая языком при виде пулевых отверстий в катках БМП. Командиры рот и батальонов уехали в штаб полка на совещание, оставив старшими замполитов. Среди военных появились люди в штатском с видеокамерами в руках. Интервью журналистам давали офицеры, потому как солдаты, не скрывая эмоций, называли вещи своими именами. Работники телевизионного канала привезли с собой щётки и тюбики зубной пасты для бойцов. Титов набрал добра на целое отделение и менял на фильтровые сигареты у местных. Саня залез в десант и принялся обшивать каску защитной камуфляжной сеткой. Рядом с машиной стоял одинокий столб старой неработающей линии электропередачи. Он был единственным уцелевшим столбом после артиллерийской подготовки ещё в первую войну. Сначала от него откололся один кусок, потом второй, потом третий.

   Крошка бетона полетела в десант. Саня сообразил, что это работает снайпер, и закричал Титову:

   – Титя, лезь в машину через механика! Снайпер работает.

   – Понял, Саня, сейчас отгоню в капонир.

   БМП дёрнулась, и Скачков захлопнул на ходу дверь. Экипаж доложил о снайпере своему взводному. Макеев не удивился. Снайпера работали по всем подразделениям. Они били с той стороны реки, особенно по тем, кто спускался за водой.

   – Мне кажется, он с водонапорной башни бьёт, товарищ старший лейтенант, – добавил Скачков.

   – Когда кажется, креститься нужно, воин, – ответил раздражённо взводный. – Позови ко мне Акима!

   Снайпер Аким был земляком Макеева. Они подружились и навещали друг друга, обмениваясь новостями из дома. Макеев в шутку перед каждой вылазкой спрашивал контрактника:

   – А вдруг ты заблудишься в «зелёнке», братишка? Что нам тогда прикажешь делать?

   Аким с иронией отвечал Макееву:

   – У меня жена казачка, она найдёт.

   Ночью в сопровождении разведки он перебрался на ту сторону реки. К утру стрелок не вернулся. Во второй половине дня его лёжку обнаружили бойцы первого батальона. Он лежал на животе в позе, в которой ведут стрельбу, широко раскинув ноги. Пуля чеченского снайпера вошла в переносицу, раскрошив череп на выходе. Это была последняя дуэль Акима. В тот вечер Макеев напился и опустошил весь боекомплект БМП, стреляя по башне. Первые потери тех дней навсегда отложили отпечаток в сердцах всех солдат и офицеров полка, меняя их характеры и отношение к жизни в целом. Мир мгновенно окрасился в чёрное и белое. После Червлённой любое проникновение гражданских в расположение подразделений считалось разведкой противника. Неснижение скорости транспортными средствами перед блокпостами воспринималось как нападение. При оказании сопротивления бойцы применяли силу, имея полное право открыть огонь на поражение.

   В один из обычных и ничем не примечательных осенних дней в расположение третьего взвода из штаба полка пришла машина с людьми в необычной экипировке. Камуфляж тёмно-болотного цвета, чёрные кроссовки, разгрузки с петельками под штык-нож. В кобуре на бёдрах у офицеров пистолеты бесшумной стрельбы. На вид мужикам двадцать семь-тридцать лет, крепкие, рослые. Отряд из двенадцати человек, у двоих за плечами винтовки снайперские складные калибра девять миллиметров.

   – Это кто такие? – спросил Титов у Скачкова.

   – Это спецназ, им языки нужны, сегодня вечером они за мост пойдут, – отозвался Скачков, продолжая протягивать хомуты масляной системы машины.

   – Может, они снайпера грохнут, который нам жить не даёт спокойно?

   – Навряд ли. Они в селе Виноградное работать будут, а через нас пошли, потому что удобнее. Такие вот дела.

   – Интересно, как их отряд называется? – выводя каракули в своём блокноте, задумчиво спросил Титов, лёжа на бронежилете.

   – Так они тебе и сказали, – улыбнулся Саня.

   – И как мне их в дневник записать?

   – Пиши: «Мимо прошёл отряд имени москвича Сергея Титова», – засмеялся Скачков.

   – А срочники могут в их отряд попасть, Саня?

   – Могут, конечно, на радиостанцию, к примеру. Но с условием, если КМС по борьбе или боксу. Там выносливость нужна.

   – А если по шахматам? – зажмурившись от лучей солнца, спросил Титов. – Стратегию там разрабатывать, чтобы противника обмануть.

   – Тебя они всё равно не возьмут, Сосок.

   – Это почему?

   – Потому что тебя не прокормишь, – ответил Саня, захлопнув «ребристый» машины.

   Из блиндажа выбрался наружу Макеев, на ходу жадно глотая воду из фляжки. Видимо, несколько последних стопок вчерашней чачи были лишними. Он недовольно посмотрел на бойцов, потом на БМП и сказал:

   – Скачков, слушай приказ. Ближе к вечеру возьмёшь мой бинокль, заляжешь в кустах за мостом и вычислишь гада. Ты меня понял?

   – Есть, товарищ старший лейтенант. Но зачем мне ваш бинокль?

   У меня свой имеется.

   – Возьмёшь мой, – настоял взводный, – он у меня с «ночником». Пойдёшь вместе с гостями из ГРУ, только они направо, а ты налево. Не так страшно будет. В огневой контакт с противником не вступать, засечёшь вспышку и назад. А я к танкистам схожу, главный калибр организую.

   Макеев достал из кармана неочищенную луковицу и с хрустом откусил кусок, словно яблоко. Титов, глядя на командира, недовольно сморщился. Взводный взял свой автомат и побрёл неровной походкой в тыл к позициям танкистов. Он был уверен, что «чехи» работают с водонапорной башни. Комбат танкистов без проблем пообещал ему одну машину, добавив, что если не хватит, то пришлёт вторую. Уж очень хотелось танкистам отомстить за сожжённый танк в станице. Скачков проинструктировал друга по поводу ужина. Забрал у него трофейную разгрузку и стал забивать магазины патронами. Титов пообещал, что его кашу не тронет и, возможно, пошлёт бойцов к нему на тот берег. Закончив готовить боекомплект, Саня закинул в мешок пару банок тушёнки. Потом встал на ноги, надел на себя обмундирование и попрыгал, проверяя, не звенит ли чего. Звенело всё. Потому что, проявляя заботу о друге, Титов положил ему в мешок котелок и ложку. Выкинув ненужное на землю, Саня вновь проделал ту же операцию.

   – Вот теперь готов, – осматривал его со всех сторон сержант, – дым ещё с собой прихвати, вдруг тебя заметят. Может, сутки придется снайпера караулить.

   – А ты не каркай, ворона! – сказал недовольно Скачков, глядя на часы.

   Стемнело. На Терек опустился густой туман, в небе раздались глухие хлопки осветительных ракет. Где-то в тылу круглые сутки работала артиллерия, нанося удары по координатам разведки. У берега под кронами деревьев солдаты полевой кухни наполняли баки водой. Под тусклым светом луны на мост вышла группа бойцов. Передвигались молча, держась в тени. На том берегу их встретили бойцы первого батальона. На развилке грунтовой дороги, идущей к селу Виноградное, им удалось организовать «секрет». Спецназ скрылся в лесополосе, напомнив, что по возвращении дадут зелёную ракету. Вылазка в тыл противника в полной темноте среди возможных мин и растяжек – занятие не из приятных. Саня достал бинокль Макеева из вещевого мешка и взглянул на водонапорную башню. Сооружение было видно только наполовину, обзору мешала лесополоса. Ещё раз уточнив пароль, боец стал осторожно спускаться с моста на берег. По колено в воде он полз через заросли камыша, приближаясь к башне.

   – Тсс, – услышал Скачков, выбираясь устало на сушу.

   В темноте у обочины старой заросшей дороги лежал разведчик с винтовкой. Он смотрел на Саню, прижав палец к губам, направив на него ствол «Стечкина».

   – Теперь медленно опустись на колени и ползи ко мне, – добавил он.

   – Вы тут из-за снайпера?

   – Нет, тебя встречаем. Ты какого тут делаешь, пехота?

   – У меня приказ взводного. Снайпера танками накрыть хотим.

   – А мы почему не в курсе?

   – Так мы его ещё не засекли, – объяснил Скачков.

   – Ну давай засекай, вояка! – сказал разведчик не то серьёзно, не то с юмором.

   Бойцы наблюдали, один в прицел, другой в бинокль, просматривая «зелёнку».

   – Если я произведу выстрел, сразу меняй позицию, – прошептал сосед.

   – Понял, не дурак, – ответил Саня, отдохнув и успокоившись.

   Ему уже было неважно, есть там снайпер или нет. Пусть хоть целая банда, главное, он не один. Через несколько минут на них вышло отделение разведки. Появились без шума, тяжело дыша, оглядываясь по сторонам.

   – Нет там никого, командир, – доложил, по всей видимости, сержант, – лёжка есть, а снайпера нет. Мы всю башню прочесали, гильзы нашли. С крыши видели, как колонна «духов» из Виноградного в сторону села Толстой-Юрт ушла. Около часа назад.

   – Значит, наши коллеги из спецназа тоже опоздали?

   – Не беда, – ответил командир группы, – никуда они не денутся, скоро отступать им некуда будет. А коллеги наши по адресам работают, с пустыми руками не придут.

   Скачков вернулся на КП взвода той же ночью. Мокрый, уставший и голодный. Опустошив банку тушёнки, боец завалился спать, сказав в шутку Титову, что с завтрашнего дня его переводят в разведку. Серёга не спал всю ночь, предлагая другу все свои богатства и даже шарф ЦСКА, лишь бы тот замолвил за него пару слов. Но Саня уже крепко спал и не слышал больше половины сказанного Титовым.

   Наступило утро. Лучи солнца проникли в блиндаж сквозь дыры армейского одеяла. Титов спал, зарывшись в сено, которое вчера таскал целый день, оборудуя для себя лежанку. Под головой лежал свёрнутый вдвое армейский бушлат. В глиняную стену над головой он воткнул шомпол для чистки дула автомата и повесил на него свой шарф. В углу за печкой-буржуйкой стояла полупустая банка огурцов. Все огурцы он умудрился съесть за один присест, оставив только рассол. Деревянный приклад своего автомата сержант испоганил чем-то вроде зарубок, подсмотрев это либо у разведки, либо в кино. На самом деле эти корявые чёрточки означали не единицы поверженных им врагов, а то, сколько раз он стрелял с автомата.

   – Аллах акбар! – прокричал Гера, просунув чумазое лицо в блиндаж.

   – Воистину, – ответил Саня, надевая сапоги.

   – Что, ребёнок спит? – кивнул Гера в сторону Титова.

   – А что ему делать? Ест, спит и гадит. Всё в духе москвичей.

   – Иди, тебя Макеев ждёт по поводу водонапорной башни.

   Старший лейтенант ждал Скачкова на мосту. Сказал, что сам хочет осмотреть то место, откуда стрелял снайпер. Военные отправились на противоположный берег не спеша, без бронежилетов. Впереди в кустах у дороги виднелся «секрет», там происходила смена караула. Бойцы принесли туда крупнокалиберный пулемёт «Утёс». Макеев болтал всю дорогу о чём-то своём офицерском, но Саня не вникал. Когда показалась верхушка водонапорной башни, вновь прозвучал выстрел, эхом проносясь по руслу реки. Брызнула крошка бетона рядом с ботинком лейтенанта. Макеев дёрнул Скачкова за плечо, уводя бойца в сторону. Оба рванули под мост к берегу, матерясь и запинаясь, петляя на ходу. На груди бойца болталась пехотная каска. На спуске он запнулся о камень и кубарем полетел вниз. В каску он уткнулся лицом, разбив себе губу и оцарапав щеку.

   – Это что такое было, боец? – уставился на Саню взводный.

   – Вражеский снайпер, товарищ старший лейтенант, – задыхаясь и вытирая кровь, ответил Скачков.

   – Понятно, что не дружеский. А откуда он взялся?

   – Не могу знать.

   – У «секрета» рация есть? – спросил с надеждой Макеев.

   – Должна быть.

   – Тогда идём к ним. На мост идти нельзя, подстрелят. Тебя задело что ли?

   – Нет, ерунда, товарищ старший лейтенант.

   – Ну пошли.

   Предупредив смены «секрета» о работе снайпера по мосту, Макеев добрался до рации:

   – «Шило», я «Бамбук-13», приём.

   – «Шило» на проводе, «Бамбук-13».

   – Ты мне вчера коробку обещал.

   – Обещал, значит, дам.

   – Мне сейчас нужно, я домой попасть не могу.

   – Ты на той стороне рыбу ловишь?

   – Ага, клюёт хорошо. Унести не можем.

   – Жди, «Бамбук», скоро будем. Конец связи.

   Ждали недолго. На нашей стороне показался Т-72, за ним выползла самоходная артиллерийская установка. Машины не рискнули идти на разрушенный мост и решили работать с берега. Водонапорная башня со страшным скрипом прогнулась. Танк после трёх залпов сдал назад, уступая место самоходке. Она полностью обрушила башню, но Скачков пропустил это зрелище. Он и взводный бежали назад, изредка оборачиваясь. На берегу стоял ротный, заткнув руки за спину.

   – Ну что, «Бамбуки», встряли?

   – Есть немного, Серёжа, – ответил, задыхаясь, Макеев.

   – Прекратите прогулки, они до добра не доведут, пусть разведка гуляет. Их наградные листы чаще наших уходят. Ты лучше, лейтенант, своим взводом займись, а то они всю бахчу станицы разворовали.

   – Есть, товарищ капитан! – ответил Макеев и пошёл строить взвод.

   Через сутки к обеду пришло распоряжение командования всем пехотным подразделениям занять высоты на противоположной стороне реки. Пополнив боекомплект и приведя в порядок личное оружие, батальоны пересекли злосчастный мост. Парни тащили на себе тяжёлые крупнокалиберные пулемёты, гранатомёты, ящики с патронами и прочее хозяйство, включая ломы и лопаты. На высотах были обнаружены добротные позиции противника, что облегчило задачу пехоте.

   – Вот как нужно зарываться в землю! – крикнул комбат, указывая на окопы.

   Довольные бойцы, не скрывая радости, занимали блиндажи и организовывали оборону по периметру и флангам. Солдатам не нужно было снова вгрызаться в каменистую почву высот. Саперы под прикрытием разведки прочесали грунтовую дорогу на километр. Вся броня осталась за рекой в ожидании инженерных войск, которые должны были организовать переправу. Октябрь был щедрым на жаркие дни, но ночью осень брала своё. Высоты продувались ветрами, а тёплая одежда осталась на том берегу. Костры разводить запретили, да и солярку на этот раз взять было негде.

   – Кто сунется в Виноградное, сам лично расстреляю к чёртовой матери! – кричал ротный. – Это село будут чистить внутренние войска! Пусть работают, а то привыкли стадионы охранять.

   Титов наловил в траве много крупных ящериц. Подкравшись к задремавшему бойцу, он аккуратно стал распихивать живность ему в сапоги. Пехота смеялась, увидев реакцию испугавшегося парня. «Секрет» у моста сняли и переместили вперёд ближе к селу. На обочине дороги поставили импровизированный блокпост. Пустые ящики от снарядов забили песком, зажав между ними здоровенный дрын.

   – Почти шлагбаум получился, – одобрительно сказал ротный, осмотрев пост. – При любой нештатной ситуации выходите на связь.

   Нечего палить в разные стороны.

   Во второй половине дня из села Виноградное к блокпосту направилась довольно шумная и агрессивно настроенная толпа чеченок. Женщины сорока лет и старше орали на солдат, используя почему-то сугубо свой чеченский язык.

   – Они, что, по-русски ни бум-бум? – спросил боец у сержанта.

   – Да всё они бум-бум. Ругают нас просто. Подойдут ближе чем на пятьдесят метров, стреляй в воздух одиночными, – ответил сержант, садясь за радиостанцию.

   Сзади за толпой медленно двигался автомобиль марки «Нива», его интерес был абсолютно непонятен. Поэтому сержант дал красную ракету своим. Наш снайпер доложил, что в салоне автомобиля находятся одни мужчины, их рук он не видит. Слава оборудовал для себя позицию среди ветвей старого дуба. Дуб лет двести простоял у обочины этой дороги и видел не одну войну. Сержант с автоматом наперевес отправился навстречу толпе.

   – Я ни черта не понимаю, о чём вы тут толкуете, дамы, – пытался наладить диалог Герасимов.

   Но толпа приближалась к посту, надвигаясь чёрным пятном на солдата, обступая его со всех сторон.

   – Как цыгане у нас на вокзале, – заметил вслух Витя Любимов, крепче прижимая к плечу приклад автомата.

   – Гера, вернись назад, мы тебя уже не видим! – закричали с поста.

   Сержант вырвался из толпы, поправляя форму и автомат, бегом возвращаясь назад.

   – Блядь, вот дуры, – запыхался Герасимов, вытирая выступавшие капли крови на оцарапанном лице, – дай очередь в воздух, Любимый.

   Витя взял чуть выше толпы и нажал на спусковой крючок своего автомата. Раздалась глухая мясистая очередь. «Нива» резко сдала назад, развернулась и скрылась за пригорком дороги, оставив позади пелену дорожной пыли. Делегация из числа слабого пола, погрозив кулаками, вернулась в своё село. Сержант по связи дал отбой и предложил по ужинать бойцам, намекая на весёлый вечер или ночь. «Видать, спецназ постарался, – подумал он, не озвучивая своё предположение, чтобы не пугать парней. – Чем это мы не приглянулись этим бабам?» – соображал Герасимов, глядя в бинокль.

   Темнело. На небе одна за другой зажигались такие низкие и яркие звёзды. В лесополосе через дорогу от блокпоста уже было невозможно что-либо разглядеть. Но сержант знал, что там их не обойти. Ещё днём Макеев наставил растяжек и осветительных ракет, прикрыв фланг. Слава затаился среди толстых ветвей дуба, включив прибор ночного видения. Слушая всевозможные звуки, бойцы пытались уловить хоть что-нибудь необычное. Хруст веток, шорохи, кашель в лесу или движение на дороге. К утру ужасно клонило в сон. Ресницы медленно слипались, и на стальном корпусе пулемёта выступили капли росы. Укутавшись в плащ-палатки, пехотинцы зевали, сидя на пустых ящиках и смоля папиросы в кулак. Их позиция с пулемётом у дороги смотрелась довольно смешно. Особенно кривая палка вместо шлагбаума.

   Макеев разглядывал местность в бинокль, думая, где разместить ещё один «секрет». Разбудив сержанта Титова, он поставил ему задачу – принести с того берега бушлаты для взвода. Со стороны Червлённой в небо уходили последние осветительные ракеты, провожая ещё одну ночь на Кавказе. Титов спросонья гремел котелком, потеряв свою ложку, парируя летящие в него кирзовые сапоги дембелей. Он поднял своё отделение и пошёл на ту сторону, напевая слова из песни «Тёмная ночь». Когда он закончил петь, то понял, что забыл пароль. Развернув отделение, сержант, матерясь, побрел обратно, прекрасно понимая, как отреагирует на это взводный.

   – Ты чего ходишь туда-сюда, Титя? – спросил проснувшийся от холода Скачков.

   – Я пароль забыл, Саня!

   – Не знал да ещё и забыл, да, Москва?

   – Не умничай, – скорчил выжидающее лицо Титов, приложив к этому всё своё актерское мастерство.

   – У лейтенанта спроси.

   – Ну Саня, – не отставал Серёга.

   – Одиннадцать. С ночи и до утра пароль «Одиннадцать», запомнил? – спросил шёпотом Скачков.

   – Запомнили? – командным тоном продублировал вопрос Титов, поворачиваясь лицом к своему отделению.

   Оказавшись на том берегу, сержант первым делом полез в десант машины. Там под ворохом обтирочного материала он прятал банку сгущённого молока. Пробив две дырки патроном автомата, он присосался к ней как младенец. Бойцы смотрели на него молча, сглатывая слюну зная, что не поделится. Серёга заметил это и смущенно поперхнулся.

   – Начинайте связывать бушлаты, потом перекусим. А тебе, Бригадир, вообще сладкое нельзя, у тебя вместо зубов одни пеньки остались, и разговариваешь ты как пленный. Один только я тебя во взводе понимаю. Так что ты мне за это ещё и должен.

   Титов снова присосался к банке и, уже не отрываясь, опустошил её до конца. Вокруг бойца собрались механики и наводчики, задавая вопросы вернувшимся с передовой. Серёга, заметив повышенное внимание к своей персоне, даже привстал, ухватившись рукой за пушку машины.

   – Ну как там дела? – спросил Лозовой, поправляя на голове шлемофон, в котором спал всю ночь.

   – Отступают все, – важно ответил Титов, изображая замполита полка.

   – Кто все-то?

   – Да все – и боевики, и птицы, и звери, и даже ящерицы.

   – А переправа когда?

   – А это у вас нужно спросить, товарищи-механики, – с укором сказал сержант. – Мы для вас плацдарм подготовили. Вот лично мне, – продолжил Серёга, – и здесь неплохо, я в Грозный не рвусь, чего я там не видел? Я в столице родился, поэтому города меня не привлекают. Мне бы здесь казачку найти. Только чтобы нос у неё без горбинки был.

   Парни засмеялись, выслушав откровения бойца, и разошлись по машинам. Одна за другой заводилась броня, опуская туман выхлопных газов на гладкую поверхность реки. По мосту замельтешили солдаты, разнося завтрак по позициям.

   На блокпост заступила новая смена, выслушав доклад, включая происшествие накануне. Не успев разминуться, оба караула услышали звук приближающегося автомобиля.

   – К бою! – приказал громко сержант, удобнее устроившись за пулемётом.

   Автомобиль выехал на пригорок в сотне метров от позиций бойцов. Открылись двери салона, оттуда выскочила группа людей. Они открыли огонь по посту, одновременно стреляя подствольными гранатами. Застучали пули по деревянным ящикам, застревая в песке. Сержант крупным калибром дал длинную очередь по машине противника. У бойцов заложило уши. Две смены с трудом умещались в укрытии. Заработал из «зелёнки» наш снайпер. Машина вспыхнула, пламя охватило салон, с места водителя выполз силуэт горящего человека. Перестрелка, которая длилась пару минут, закончилась. Слава с винтовкой в руках, согнувшись, перебежал дорогу к своим.

   – Товарищ сержант, все четверо готовы. Двоих ты, двоих я, – доложил снайпер.

   Сержант смотрел на него непонимающим взглядом, вжавшись в угол. Одной рукой парень держался за треногу пулемёта.

   – Сержант! – крикнул ещё раз Слава.

   – Чего? – переспросил оглохший солдат.

   – Я говорю – всё, война кончилась. Ротному ответь, матерится, наверное, уже, – указал пальцем на станцию снайпер.

   Докладывать пришлось вдвоём, потому что Герасимов оглох. Ротный дал приказ к машине не приближаться, ссылаясь на то, что у противника тоже снайпера имеются. Смена смогла вернуться на позиции взвода, где их встретили одобрительными хлопками по плечу. Сержант Титов, чувствуя, что пропускает что-то интересное, подгонял бойцов, пересекая мост.

   Наконец пришла техника инженерных войск с колонной ПТС-3. Плавающие транспортёры переплывали реку, перевозя на себе боевые машины пехоты, миномётные батареи и технику автомобильного батальона. Зрелище было незабываемым. За форсированием Терека наблюдали все, кроме постов и «секретов». Площадь грузовых платформ, этих металлических монстров, составляет до двадцати четырёх квадратных метров. На воде они могли тащить на себе груз до шестнадцати тонн. Броня сошла на берег и закрепилась у подножия высот. Титов, вечно мозоливший глаза всему взводу, вдруг куда-то исчез. Саня решил поискать его в десанте машины. Это единственное место на всём Кавказе, куда Серёга хотел всегда. Спускаясь с высоты, Скачков инстинктивно почуял неладное. С лёгким ветром механик уловил запах краски и, подойдя ближе к машине, потерял дар речи. Титов напевал песню группы «Руки Вверх». На весь правый борт белой краской написал имя Наташа и влепил отпечаток своей ладони на башне.

   Два бойца бегали вокруг машины друг за другом, ругаясь матом. Оба довольно быстро выдохлись, облокотившись на БМП с двух противоположных сторон.

   – Слышишь, вымя ты поганое, ты где краску-то взял, а? – сплёвывая на землю, спросил Скачков.

   – В гараже, – задыхаясь, ответил Титов.

   – В каком ещё гараже?

   – Ну который ты задом в станице снёс.

   – И для чего, я не понимаю?

   – Вот как раз для этого и взял. Хотел сначала написать «На Грозный», потом подумал, вдруг мы туда не поедем. Поэтому написал имя.

   – Тогда не удивляйся, – сказал, улыбаясь, Саня, – если тебя вся рота теперь Наташей будет звать.

   Спустя месяц подобные граффити красовались на каждой третьей машине. Чаще всего расписная техника встречалась у танкистов. Так сказать, в поддержку боевых традиций русской армии. Офицеры боролись с этим недугом, но с каждым новым механиком появлялось новое женское имя. На следующее утро боевые машины выстроились в походную колонну. Командование поставило задачу закрепиться на Терском хребте. Проезжая подбитый у блокпоста автомобиль, Саня увидел труп обгоревшего боевика. Он так и застыл в ползущей позе на четырёх костях. Чуть позже по ходу движения колонны бойцы увидели идентичную картину, но вместо боевиков в подбитых «Жигулях» находились гражданские. Двое мужчин спереди и молодая женщина сзади. Казалось, люди остановились на обочине, для того чтобы выспаться. Титов спрыгнул на ходу с БМП и открыл двери «Жигулей».

   Боец, не стесняясь, вырвал из застывших рук чеченки пакет с провизией. В колонне ходил слух, что это наших рук дело.

   Батальоны покинули обжитые позиции и обошли город Грозный по флангу. Скачков задраил люк и вёл машину по-боевому. Сверху сопровождала колонну пара вертолетов, они курсировали над сопками, вычисляя возможную засаду. Чаще происходили поломки техники на марше. Войска въезжали в новое тысячелетие на броне, которая прошла Афганистан, Приднестровье, Нагорный Карабах и первую чеченскую. Машины кипели на жаре, и пехота опять заливала радиаторы водой из фляг, сбивая температуру. «Шишига» с зампотехом полка в кабине постоянно двигалась вдоль колонны. Если возникали неразрешимые задачи, то вставшую машину цепляли к танку буксировочными тросами крест-накрест. Не бросать же добро.

   Наводчики машин наблюдали за кромками сопок, между которых шла лента брони. За каждым поворотом маршрута звучала команда «к бою». На броне бойцы старались не спать. Бывало, что спящий солдат падал с машины под гусеницы позадиидущей. Сержанты смотрели в бинокли, постоянно протирая стёкла от пыли. Вдалеке на высотах хребта к небу тянулись столбы чёрного дыма.

   – Так горит нефть, – объясняли бойцам офицеры. – И кстати, нам туда.

   Титов, находясь в башне БМП, продолжал мучить станцию связи. Он пытался поймать «Европу Плюс», а выходил на радиостанцию «Маяк».

   – Почему у них нет «Европы Плюс»? – кричал он на Ефима.

   Но тот только хлопал глазами, не совсем понимая, к чему клонит сержант. Заткнуть рот Титова мог либо кулак офицера, либо полковая каша. Из трофейного пакета он достал подсолнечное масло и макал в него хлеб. Механики принимали пищу на ходу за рулём, запивая чёрствый хлеб водой из фляжек. Когда пехота на марше, подвоз горячей пищи просто затруднен, потому как полевая кухня двигается в хвосте колонны.

   – Саня, у нас в колонне около двухсот машин, так что на нас не нападут, не бойся! – крикнул Титов по связи.

   – Да я и не боюсь, с чего ты взял? – спросил Скачков.

   – Тогда обгони машину ротного, – предложил сержант, – а то я устал пыль глотать, лучше за «шишигой» пойдём.

   – Если я обгоню машину ротного, – сказал Скачков, – то глотать будем не пыль, а слёзы, ты меня понял?

   На Грозный с рёвом пронеслись штурмовые истребители, осыпая небо тепловыми ракетами. Серёга вылез из башни, задрав голову и придерживая кепку рукой. Он смотрел вслед исчезающим в облаках штурмовикам и что-то кричал о Москве и параде. Мимо проплыла ещё одна станица или село. Машина заместителя комбата без сопровождения свернула в населённый пункт. По рассказу механика, их встретили местные старейшины и уверили, что боевиков нет. Но офицер предупредил «уважаемых», что если они лукавят, то с Терского хребта пошлёт им подарки от артиллерии в виде новогодних хлопушек. Что он имел в виду, старейшины, безусловно, поняли. В первую чеченскую войну в их село уже прилетали подарки от внутренних войск.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

   Хребет расположен по правую сторону Терека. Его высота в некоторых отметках превышает восемьсот метров. Разведка и сапёры доложили, что маршрут, который нас интересует, заминирован и броню туда пускать нельзя. На помощь пришли танкисты. К танку Т-62 подцепили трал для разминирования нужного участка дороги. Башня танка не имела активной брони, и парни смотрели на этот раритет с некоторым недоумением. Но, как выразился майор танковых войск, именно таким образом происходит списание старой техники. Боевые машины пехоты выстроились за танком, держа дистанцию и передвигаясь побоевому. Механики вели технику след в след, не отступая ни вправо, ни влево. Вся пехота спешилась, многие залезли в десант. Машина ушла вперёд, собирая противопехотные мины.

   – Вот, Саня, как они нас боятся, вон сколько сюрпризов приготовили! – сказал Титов.

   – Да, немало, – сосредоточенно и серьёзно ответил механик.

   Склоны хребта были покрыты кустарником, который местами переходил в полноценный лиственный лес. Ширина Терского достигала от трёх до шести километров. Его протяженность в Грозненском районе – более двадцати. Наше присутствие не осталось без внимания, и с высот впереди по колонне открыли огонь. Скачков наблюдал за обстрелом через триплекс, сидя в машине по-боевому. Экипаж впередистоящей БМП не успел в укрытие и попал под разрыв мины. Наводчик и стрелок упали, пытаясь открыть двери десанта. Саня выпрыгнул наружу, прихватив индивидуальный перевязочный пакет. Слева от двух раненых бойцов Скачков обнаружил лежащего на земле механика. Солдаты стонали от боли, получив осколочные ранения разной степени тяжести. Боец перевязал раненых и затащил в десант машины.

   Танкист, заметив, с какой сопки противник ведёт огонь, ударил прямой наводкой, уничтожив миномётный расчёт. Обстрел прекратился. Солдаты выбрались из брони, но спустя несколько минут опять

   прогремел взрыв. Командир взвода разведки и взводный сапёров неудачно сняли растяжку, поставленную боевиками. Разведчику осколок пробил легкое, а сапёру снесло затылок. Приземлился борт вертолёта Ми-8, но сапёр покинул Терский хребет уже «грузом двести». Колонна продвинулась вперёд, занимая позиции, где прошёл трал. Танкист, по всей видимости, решил перекурить. Он заглушил двигатель танка и закурил сигарету. К его машине подошла БМП заместителя комбата для обсуждения дальнейших совместных действий. Командир танка спрыгнул с брони и успел сделать всего пару шагов. Офицер наступил на мину в своей протраленной тропе. Осколки попали ему в подбородок и оторвали по колено ногу. Он в состоянии болевого шока материл прапорщика, который выдал ему ботинки не по размеру. Заместителю командира батальона порвало рот, выбив все передние зубы. Он потерял сознание от удара и повис на пушке своей машины. Бойцы, стоявшие в тот момент рядом, получили множественные осколочные ранения. Задремавшего Скачкова разбудил боец с плащ-палаткой в руках, прося о помощи. Раненых эвакуировали, но на этом потери на Терском хребте не закончились. Автомобиль «Урал», пытаясь объехать танк, выехал на почву, которую трал ещё не обработал. Опять прогремел взрыв, но на этот раз такой мощности, что оторвало кабину. Ребята долго удивлялись, как водитель и его напарник остались живы, получив только контузии.

   Закончив с разминированием, пехота окопалась. Полк расположился вдоль хребта, готовясь к длительной стоянке. Из числа личного состава рот формировались войсковые манёвренные группы, которые занимались разведкой местности. Воду для полевой кухни и прочих нужд полка брали из реки Терек. Начался ноябрь, выпал первый снег. Нехватка печек-буржуек компенсировалась смекалкой бойцов. В стенах блиндажей сапёрными лопатками отрывались карманы по типу каминов. Снаружи прокапывали сквозную нору, которая выполняла функцию вытяжки. Ветер, гулявший по хребту, был очень холодным, но такие болезни, как ангина или грипп, практически не встречались. Видимо, организм мобилизовал все свои силы в полевых условиях, хотя многие бойцы были не прочь поваляться в медсанбате месяц-другой.

   Армия продвигалась к Грозному с севера, востока и запада, освобождая с боем сёла и станицы. Авиация оказалась не такой уж защищённой. Наши истребители и вертолёты боевики сбивали ракетными комплексами. На лётчиков, которые успевали катапультироваться, они устраивали охоту, соревнуясь с нашим спецназом на скорость обнаружения. Высоко в небе Скачков впервые увидел Ми-26, огромный грузопассажирский вертолёт. К его днищу крепились стропы, на которых болтались останки подбитого Ми-24. Вертолёт летел в сопровождении пары Ми-8, так как своего вооружения у него нет.

   – Смотри, Саня, «корова» летит, – кричал Титов, опираясь на лопату.

   Позиции третьего взвода расположились по склону хребта в лесу. Рядом горела нефтяная скважина, на сотни метров окутав чёрным дымом всё вокруг. Танки накатали дорогу, связывающую подразделения между собой. В штабе полка в ожидании пополнения с большой земли организовали что-то среднее между полигоном и учебным центром. Там в течение месяца проходили переподготовку молодые специалисты. Кухня работала в штатном режиме, но качество пищи оставляло желать лучшего. Шеф-повара этого подразделения додумались добавлять в перловку кильку в томатном соусе. Запах стоял такой, что боевики сдавали свои позиции без боя, отступая в Грозный.

   Взвод управления роты находился на открытой местности. С его позиций можно было наблюдать общую панораму города. Он был окружён с двух сторон хребтами, напоминая своей вытянутостью подводную лодку, окутанную серой дымкой. На окраине располагался аэропорт Северный. На взлётной полосе одиноко лежал перебитый пополам пассажирский самолёт. Герасимов рассматривал достопримечательности в бинокль, ковыряясь спичкой в зубах. Молодые бойцы собирали дрова в редком лесу у позиций взвода. Противник ушёл с хребта, не в силах противостоять танкам и гаубицам. На противоположной стороне, куда смотрел сержант, возвышались высокие горы. Такое величие он видел впервые, с перевалами и ледниками, снежными шапками выше облаков. Можно было стоять так часами и наслаждаться красотой, но залпы артиллерии мгновенно спускали на землю романтично настроенных бойцов. Зампотех полка, гвардии майор, благодаря своей невнятной должности писал стихи продуктивнее Есенина. Он отправлял в ремонтный батальон машины, а потом опять пропадал среди штабных служб полка. Его автомобиль часто появлялся в расположении рот, где он, не выходя из кабины, наблюдая за бойцами, писал свою прозу. Механики называли его чудным и не от мира сего. Но всегда были рады общению, зная, что нагрубить он не может и с удовольствием ответит на любой личный вопрос. Таких офицеров в полку было мало. В основном командиры делились на два варианта: уставной и неуставной. Майор был исключением, он больше выполнял функцию созерцателя, нежели одного из винтиков военной машины.

   – Воздух весенний и тёплый, дышится легче, но грусть сердце рукою холодной снова ласкает, и пусть…

   – Ну как тебе, Скачков? – лёжа на «ребристом», крикнул Серёга. – Красивый я стих написал?

   – Чего, чего? – запрыгнул к нему на броню Саня.

   – Ну стих, красивый или нет?

   – Он ведь не твой.

   – Почему не мой? – возмутился Титов.

   – Да потому что такие словосочетания в твой пустой котелок прийти не могли. А вот зампотеху вполне. Где ты его взял?

   – Это была последняя капля. Свободен! – обиделся Серёга и полез в башню БМП, закрыв за собою люк изнутри.

   Там он открыл свой блокнот и в полный голос, чтобы Саня всё слышал, продолжил читать:

   – …время идёт, я, как будто не замечая его, дни растворяю в раздумьях, строки швыряя в окно…

   Сержант Титов дружил с водителем зампотеха. В один прекрасный солнечный день майор забыл свой блокнот в автомобиле. Бойцы переписали первый попавшийся стих в свои записные книжки. Потом каждый отсылал его от своего лица маме, папе и девушке. Записи в армейских блокнотах разносились по полку быстрее, чем любая другая новость. По сто раз переписывались и уходили в самые разные уголки нашей Родины.

   После очередной вылазки разведчики привезли в расположение полка труп боевика. Личному составу, незанятому несением караульной службы, приказали явиться в штаб. Офицеры, указывая пальцем на лежащее тело, что-то объясняли солдатам. Скачков и Титов подошли поближе. Внешность убитого на удивление была славянской, каска обшита национальным флагом Украины. Офицеры предупреждали солдат о возможной встрече с таким редким для этого места противником.

   – Украинские националисты всегда воевали с российской армией, – начал издалека объяснять заместитель по политической части батальона. – Сначала эти лесные братья воевали против нас в составе дивизий СС, теперь суют нос во все конфликты, в которых принимает участие Россия. В первую чеченскую они организовали засаду против морских пехотинцев. С помощью русского языка криками из подвалов они выдали себя за наших солдат, якобы пленённых боевиками. И когда подразделение морской пехоты подошло ближе, они расстреляли их в упор. Так что, если во время боя кто-то из славян с той стороны сдастся в плен, передавайте их в особый отдел.

   – А чего у него слово «Украина» неправильно написано, товарищ полковник? – спросил Титов.

   – Почему неправильно? – повернулся к бойцу замполит.

   – Ну половина букв по-русски, а буква «и» не по-русски?

   Скачков одернул за глупый вопрос Титова, но тот уже вышел из строя и ждал ответа. Замполит подошёл вплотную к сержанту и сказал ему тоном ниже:

   – Да там вся Украина наполовину русские, а наполовину нет. А теперь встать в строй, товарищ солдат.

   – Ну тогда мне ясно, кто у нас начальник продовольствия, – пошутил Макеев.

   Роты вернулись на свои позиции. Приближалась ночь, озаряя небо редкими вспышками осветительных ракет. Снайперы смотрели в прицелы на невысокие сопки у подножия хребта, на город, находящийся в низине, и поля, засеянные кукурузой. Позади остались станицы и сёла, варенье и соленья, которыми угощали гражданские. Ночи становились холоднее, чувствовалось приближение зимы. Лужи к утру обросли тонкой коркой льда. Хлеб в машине прапорщика Калядина подмерзал, а к обеду становился мокрым и невкусным. Солдаты обжаривали его на костре, после чего ходили с чёрными губами и зубами, но довольные и сытые.

   На Терском хребте у военнослужащих впервые появились бельевые вши. Пехота не мылась с того момента, как покинула казармы полка. Форму кипятили, но безрезультатно. Медики подали заявку на химические спецсредства. Нужна была обработка спальных мешков и обмундирования. Пехоте пообещали выдать шампунь, который уничтожит насекомых раз и навсегда. На этих обещаниях борьба с ползучими тварями закончилась. Чесались все. От снайпера Чунги до командира роты. Титов, сидя голышом на месте наводчика, огнём зажигалки атаковал неприятеля между швами своих брюк. Уделяя особое внимание тому месту, куда прячется его хозяйство, он прожёг небольшую, но заметную дырку. Его мат слышали бойцы снаружи, оперативно покидая периметр. Молодые боялись попасть под горячую руку сержанта. Титов, хищно щурясь, вытащив голову из башни наполовину, высматривал себе жертву. Вернее, подходящий размер брюк. Но никого в радиусе видимости, за исключением офицерского состава, он не нашёл.

   Правда, его взгляд зацепился немного на брюках ротного.

   – Ты чего там засел, Титов? – окликнул его командир.

   – Я подшиваюсь, товарищ капитан, – соврал он, снова закрывая за собой люк башни.

   Так проходили дни и ночи, без особых происшествий, пока во втором взводе не пропал солдат. Он покинул позицию в полном обмундировании среди белого дня. В ходе следствия особым отделом было установлено, что с сослуживцами конфликтных ситуаций он не имел. Позже его разбухшее обезглавленное тело выловили в реке, оно прибилось течением к берегу. «Вроде он, а вроде не он», – задумчиво говорили бойцы второго взвода на опознании. Но когда произвели осмотр кителя с внутренней стороны, нашли его личный номер, пробитый хлоркой ещё в части. Боец оказался наш. Сержантам дали нагоняй в целях профилактики, и трагический случай быстро забылся, как и всё на этой войне.

   Скачкову объявили, что скоро он вместе с машиной убывает в Толстой-Юрт. Там разместился Тамбовский ремонтный батальон. Титова оставляют на позициях, потому что сержантский состав в полку на вес золота. Даже такой бесперспективный. Ефима отправили в пехоту от греха подальше. В сопровождение и в помощь механику ротный, по всей видимости, выделил самого ненужного солдата. Им оказался молодой боец по кличке Тошиба. Парень был коренным уроженцем Башкирии, за что она, то есть Башкирия, наградила его невероятным мужеством и непоправимым идиотизмом. Его непропорционально огромная голова странным образом держалась на худой шее. Вечно грязный обладатель редких чёрных волосков на подбородке с горем пополам мог изъясняться по-русски. Две прорези вместо глаз на крупном лице маскировали его повседневное состояние. Когда Скачков смотрел на него, то не мог определить, спит боец или бодрствует. Титов смеялся такой рокировке, но Саня его уверил, что по приезде в рембат лично займётся внешним видом Тошибы.

   – Так, ребятки, сегодня заступаете в «секрет». Молодёжь на КП полка забрали, у них подготовительные курсы. Титов, если ты ус нёшь, – посмотрел на него Макеев, – я приду и тебя расстреляю. В семь утра вас сменит Бригадир и Гера.

   «Секрет» пехоты располагался на стратегически важном участке дороги, в зарослях орешника. Под опадающими листьями ноября пряталась надоевшая склизкая чеченская земля. Красоту золотой осени здесь никто не заметил. Всё внимание человека было занято предметами выживания. Место, где дорога резко уходила в поворот, не просматривалось с позиций взвода. Деревья и густая растительность по бокам идеально вписывались в условия для засады обеих враждующих сторон. Окоп, оборудованный под «секрет», с лёгкостью вместил бы ещё пару солдат, но командир взвода решил иначе. Он просто снабдил военнослужащих пулеметом и «мухой».

   Совсем рядом из-за пригорка доносился пугающий вой шакалов. Скачкову он напоминал плач маленьких детей. Ещё разведчики рассказывали ребятам, что и боевики умеют так общаться друг с другом, когда крадутся к нашим позициям. Лица парней были покрыты чёрной копотью благодаря соседству с горящей скважиной. Чтобы не было так страшно, Титов воткнул в уши наушники и попытался включить плеер.

   – Слышишь, дизель где-то работает, а, Серёга? – вполголоса спросил у напарника пехотинец, удобней укутавшись в палатку.

   – Слышу и чего? – отозвался Титов, кусая во рту севшую батарейку.

   – А ничего, выкинь свой приемник, мы в «секрете» сидим или где?

   – Так нас ведь не видно в темноте, – оправдывался Серёга.

   – Какой же ты тупой, Титя. Вот прилетят сейчас «муха» или «шмель» из-за кустов на твою Земфиру, и конец и ей, и нам.

   – Ладно, ладно, завёлся уже. Не работает у меня плеер. Может, наши возвращаются?

   – А ты выйди на дорогу, узнай да сигарет стрельни. Вчера разведка в деревне БТР новенький нашла, на башне краской свежей – символика Ичкерии. Понимаешь, я к чему? БТР по-любому у наших отжали, а отжимать они умеют. Ведут себя как на гражданке, суки.

   – И чего они с ним? – отреагировал заинтересованно Титов.

   – Да ничего, подорвали и всё, – прошептал напарник, свернувшись калачиком на бронежилете.

   – Вот я понять не могу, Скачков, чего воюем-то? – заводит тему, отгоняя сон Серёга.

   – За Лермонтова мстим, Сосок. Кстати, по преданиям казаков, он в Червлённой на ночь останавливался. Стих написал или колыбельную – это мне зампотех рассказывал.

   – А его что, тоже «чехи» убили?

   – Нет, но нам ведь только повод нужен был, чтобы войска опять ввести.

   – Не верю, чтобы из-за Лермонтова так Грозный бомбили. Это ж как его стихи любить нужно, – оценив шутку, засмеялся Титов.

   – Ну а если всерьёз, – продолжил Саня, – то не нужно было им на Дагестан лезть.

   На первой пониженной сквозь сумерки медленно и уверенно ползла на сопку боевая машина пехоты. Шла тяжело, с выключенными фарами и бойцом на «ребристом». Человек, привыкнув к темноте, различая опасную дорогу, держал водителя за шлемофон рукой, поворачивая его голову на поворотах. Так осуществлялось управление техникой с выключенными фарами.

   – Что-то на броне народу мало. В десанте, что ли, сидят? – заметил Скачков, опуская уже чуть было не взведенную «муху».

   – Может, позиции заняли, окопались. А если оно так, то скоро весь полк подтянется, опять на марш встанем.

   – Как надоели эти марши, – недовольным голосом проговорил Скачков, – тебе повезло, сидишь себе в башне, радиоволны ловишь.

   А мне пыль в лицо и выхлоп в рот.

   – Кто на что учился, Саня. Ты механик, я командир. Смертоносный экипаж, однако, – подбодрил друга Титов.

   БМП прошла в трех метрах от «секрета» бойцов, окутав их сизым облаком выхлопа. Ночь, постепенно уступая утру, ушла. Она забрала с собою страх и холод, оставив взамен лишь капли росы на траве.

   – Как же хорошо здесь, а? – выпрыгнув из окопа, во весь голос прокричал Титя. Сладко потянувшись и раскинув руки, он взглянул, улыбаясь восходящему солнцу.

   – Чего ты орёшь, боец? Смена ещё не пришла, а ты орёшь, – осадил его Скачков, сидя на свёрнутом бронежилете.

   – Я ведь негромко. Да и нет тут никого, кроме нас, вот этой вот опадающей «зелёнки» и твоего нытья. Чувствуешь аромат? Груша, яблоня, мята, зверобой.

   – Ага, и «шмалью» пахнет, – наступив кирзовым сапогом на стебель марихуаны, добавил Саня.

   – Раньше на фронте спирту для солдат не жалели, а сейчас защитник Родины сам должен успокоительное себе рожать. Да и не прёт с неё.

   – Ты хоть одного «чеха» -то завалил, герой? – отпивая воду из фляжки, спросил Саня.

   – А зачем мне, я ж пацифист, вот на, кулак мой разожми.

   – Зачем?

   – Ну разожми, чего ссышь-то? – вытянул руку боец, с силой сжав кисть.

   Обхватив двумя руками кулак друга, Скачков медленно стал разгибать палец за пальцем. На грязной и изъеденной цыпками ладони лежало засохшее человеческое ухо.

   – Где взял?

   – Вчера у наших выменял, – довольно признался Серёга. – Трофей, с Червлённой.

   В небе на подозрительно низкой высоте пронеслись Су-25, оставляя позади себя россыпи тепловых ракет. Титов проводил их тоскливым взглядом, выкручивая запалы из гранат, бережно раскладывая их по отрытым ячейкам окопа. Он сосредоточенно разглядывал в бинокль дорогу, накатанную танками. Она серпантином уходила к подножию следующей сопки и уже незаметно для глаз, скрытая кронами деревьев, снова поднималась вверх. Он пытался разглядеть смену, но так никого и не увидел. «Наверное, тропой идут», – успокоил себя боец. Пока Скачков проверял сигнальные ракеты и растяжки, Титов разжёг костер и вскипятил воды в котелке. В кипящую воду полетела горсть шиповника. На углях с помощью штык-ножа сержант приготовил армейские тосты. К столу пришлась последняя банка кильки.

   – Саня, жрать идём!

   – Я уши врага не ем, – прокричал откуда-то сбоку в кустах механик.

   – А японскую кухню ешь?

   – Я что-то одну растяжку никак найти не могу. Серёга, ты не снимал?

   – Скачков, – с набитым ртом ответил Титов, – снимать растяжки я считаю вообще делом неблагородным. Пусть стоят, кому мешаютто? Не фиг ползать по кустам, наши предупреждены, чего еще нужно? А то ставь, снимай, потом опять ставь, потом опять снимай. Пока тебя самого не подорвёт.

   – И то верно! – согласился Саня.

   – Делал чего-нибудь в жизни нехорошего, ну чего-нибудь такого, за что до сих пор стыдно? – неожиданно спросил Титя.

   – А кто ж не делал, Сосок! – отвернувшись, признался Саня, вспоминая, как, будучи ребёнком, подбил голубя кирпичом.

   – Чувство стыда не достаёт?

   – Достаёт, ещё как достаёт.

   – И как ты с этим справляешься, когда накрывает?

   – Я представляю дуло пистолета во рту и нажимаю на курок. Потом сразу как-то легчает. И вообще, то, что мы делаем сейчас, возможно, прибавится к этому багажу, – ответил Саня с задумчивым лицом.

   – Помнишь, Скачок, как ты хотел в погреб с мирными гранату кинуть?

   – Я не знал, что там мирные прячутся, и в конце концов не кинул ведь.

   – Но хотел? – скаля белые зубы, продолжал издеваться Титов.

   – А я, может, и сейчас хочу, – вполне серьёзно заявил Скачков, наблюдая, как надменную ухмылку друга сменяет страх и изумление от услышанного.

ГЛАВА ПЯТАЯ Ноябрь…

   Глухие деревни и посёлки, где процветает нищета и безработица, всегда были богаты людьми шальными и рискованными. Для тех, кто не нашёл себе простой стабильной и достойной работы после опустошительных приватизаций середины девяностых, армия явилась последним пристанищем. За службу на Кавказе теперь вручали не только почётный знак, но и неплохие деньги, с помощью которых можно было вытащить себя из болота российской действительности. Мужчины тридцати-сорока лет, имевшие детей и жён, за отсутствием альтернативы брали в руки оружие. Многие знали о войне только с экранов телевизоров или из военной прозы советских писателей. По телевидению нагло сокращали потери федеральных сил, а в советской прозе возвышали до небес непобедимость русского солдата.

   По сути своей эти взрослые мужики отличались от молодых парней только возрастом и готовностью нажать на спусковой крючок автомата. Они так же не умели воевать, так же были не готовы к полевой жизни и выполнению приказов. Единственное и ощутимое различие между зелёными пацанами и контрактниками – так это то, что последние умели думать и им было что терять. В массе своей действительно стоящих бойцов среди служащих по контракту было мало. В основном мужики, заключившие контракт с большого бодуна, и беспрестанно об этом жалеющие. Были и целеустремленные индивиды, конкретно зарабатывающие на квартиру. Но мало кто из них шёл до конца. У многих не выдерживали нервы, и контракты рвались так же быстро, как и заключались. Солдатам не раз приходилось видеть, как один танк или самоходная артиллерийская установка тащила за собою две БМП на тросах. Водила-контрактник мог бросить технику и уволиться, не дожидаясь замены и не объясняя причины. Но были и крутые, выносливые, опытные парни, поучаствовавшие в горячих точках нашей Родины. Они были хорошими наставниками не только для желторотых пацанов, но и для молодых офицеров.

   – Ты смотри, что салаги делают! – сказал, засмеявшись, Олег Истомин, обращаясь к Юре Соломину. – Они потом взрывчатку в пустые банки из-под сгущённого молока набивают. Вставляют запал и идут рыбу в Тереке глушить.

   Контрактники смотрели на то, как Титов и ещё несколько парней из пехоты ковырялись в контейнерах динамической брони танка.

   – Я, конечно, в армии служил, но о танках ничего толком не знаю, – ответил Соломин, немного стыдясь своих познаний в армейской технике.

   – Активная броня – это металлические контейнеры с взрывчатым веществом, которые навешиваются на основную броню машины. При попадании в танк гранаты вещество в контейнерах взрывается, таким образом отталкивая от себя поражающий элемент, – сказал чётко, без запинки Олег. Как будто сам был танкистом, а не пехотой.

   Заместителем командира первого взвода ввиду его отсутствия был контрактник. Неплохой мужик. Высокий, плотного телосложения, обладавший странной манерой разговаривать, смешивая высокопарные литературные выпады с отборными матерными словами. Чуть младше ротного. Порой казалось, что образ Истомина сошёл прямо со страниц произведений Шолохова. Он носил усы на казачий манер и иногда, видимо в особенные дни, курил трубку. Его приятель Юра стоял рядом, разминая пальцами отсыревший табак папиросы. Рыжеволосый, среднего роста тридцатидевятилетний мужик с легкой хрипотцой в голосе. Юра был сух и твёрд всем своим видом. С резкими чертами лица. Во взгляде читалась озлобленность и усталость – как следствие непростой судьбы человека.

   – Ох, если командир танка поймает, то трибунал обеспечен, – ответил Юра, – это ведь получается основная защита танкистов от попаданий гранатомётов. И не боятся ничего, – продолжил он, – детский сад.

   – А чего им бояться, ну что им грозит? Позорное письмо в родной военкомат – это максимум.

   – Дисциплинарный батальон, к примеру, – возразил Юра.

   – Да брось ты, воевать некому, по всем областям в военкоматах недобор. Тут и не на такое офицеры глаза закрывают, – с жаром пояснил Истомин.

   – Вот и набирают детвору, которые куда угодно и за что угодно, – сказал с сожалением Юра.

   – Тут ты не прав, – повернулся к нему лицом Олег, – здесь дело не в интеллектуальных способностях бойца, здесь вся хитрость в беспечном возрасте. Они до сих пор от родительских команд не отвыкли, поэтому с легкостью и без раздумий выполняют приказы офицеров. По привычке доверяют старшим, понимаешь? Так их дома воспитали, армия ни при чём, вот в чём фокус. А страха нет, потому что терять им нечего по большому счету. Что они о жизни-то знают? Многие баб даже не нюхали. Страх после войны проснётся, когда поживут немного, когда наступит время осознать и переварить всё это.

   Истомин встал ближе к костру, грея озябшие пальцы, и тоже достал папиросу.

   – Они ведь даже не знают, что с заработанными деньгами делать, – продолжил разговор Соломин. – У кого ни спроси, все об автомобилях мечтают. У меня дочке семь и пацану три, пока леспромхоз стоял, так и работа была. Потом блатные из города примчались, директора в окно выкинули и хозяйство за копейки вместе с землёй перекупили. Вот тебе и приватизация предприятия. В общем, я и решил подработать на квартиру и с семьёй в город.

   – А менты чего? – удивился Олег.

   – Менты с ними были, стояли рядышком, за порядком следили, чтобы простой люд эту мразь на вилы не поднял. Благодаря приватизации государственных предприятий богатые мира сего нагнули раком всю страну. Ты знаешь, чего руководству не хватает? По совести жить не хватает! Отсюда и войны, и перевороты, как в девяносто первом, – закончил Юра, пнув ботинком пустую банку тушёнки.

   – У меня проще всё, я ведь казак потомственный! – сказал не без гордости Истомин, глядя на голубое небо. – Так сказать, по зову сердца здесь. И в станице моей нет ни блатных, ни ментовских. Мы сами за порядком следим, а непонятливых можем и нагайкой приголубить. У нас сельское хозяйство, лошади, куры, свиньи, бахча и зерновые. Хотя середина девяностых тоже неспокойной была, но ничего, отбились.

   – Я бы этот контингент вместе с их непонятными понятиями всех сюда загнал, а не этих вот школьников, – резко закончил разговор Юра, спускаясь по глиняным ступеням в блиндаж.

   В блиндажах контрактников чувствовался уют и рука семейного человека. Вместо обычной банки с соляркой, которую использовали для освещения, у них имелась настоящая масляная лампа. Автоматы не валялись у изголовья, как привыкли срочники, а стояли в сколоченных наспех пирамидках. Боеприпасы лежали ближе к оружию, выход не загроможден и свободен на случай внезапного нападения. На стене красовался старенький ковёр, который они нашли на зачистке в брошенной хате. Обмундирование и личные вещи в пехотных мешках. В глиняную стену у выхода вдавлено небольшое зеркало, что само по себе было редкостью в полевых условиях. Крыша блиндажа исполнена в три настила, укрыта плащ-палатками и присыпана песком.

   – Что-то ты злой сегодня, – заметил Булат, глядя на то, как резко скидывает с себя бушлат Соломин.

   – А чего веселиться-то? Жена пишет, что в доме мёрзнут. На дрова денег нет, всё на продукты для детишек. Как, мол, мы без тебя три месяца?

   – А зачем отпустила, раз без тебя никак? – латая небольшую дырку в тельняшке, спросил Булат.

   – Да не отпускал меня никто. Сам я. Живой останусь, спасибо скажет.

   – Конечно, скажет, – перекусывая зубами нитку, сказал Булат, – за это время почти целую сотню заработаем, я свадьбу полюдски отпраздную, вас всех приглашу.

   Булат служил честно и был на хорошем счету у командиров. Его основная задача была перевестись в бригаду десанта нашей дивизии. На вид ему было около двадцати пяти, смуглый, худощавый, со спокойным задумчивым лицом. Позже выяснилось, что он прошёл первую чеченскую и был кавалером ордена Мужества. Его брат служил у наших соседей-десантников. Дома, получив письмо, Булат узнал, что брат попал на боевые. Тогда он заключил контракт и поставил для себя цель попасть в бригаду брата. Офицеры подбадривали Булата тем, что, возможно, братья встретятся прямо на площади Минутка. А он просто молча улыбался в ответ.

   Олег вышел из блиндажа командира роты в приподнятом настроении. На днях в расположение роты штабные привезут часть гуманитарной помощи, которую распределяли поровну между подразделениями. Зубные щётки, носки и трусы, свитера и майки, вязаные шапки, ручки и конверты – с миру по нитке, от народа для армии. Полураздетые и голодные, но до зубов вооружённые и злые ребята были полностью вовлечены в исторический процесс, который в Кремле кто-то мягко обозвал контртеррористической операцией. Решать проблемы, возникшие из-за политических амбиций обеих сторон, с помощью регулярной армии мог только человек с литром водки во лбу. «Если это операция, то и выполнять её нужно с хирургической точностью» – думал Истомин. – А хирурги у нас кто? Восемнадцатилетние пацаны у нас хирурги».

   – Ты к себе, Николаевич? – спросил его замполит, выбегая вдогонку из блиндажа.

   – Пойду своих обрадую, как-никак гостинцы завтра получать будем.

   – У тебя во взводе выпить не найдётся? – спросил он с надеждой.

   – Никак нет-с, не пьём-с пока-с, – улыбнувшись, сказал Олег и отправился на позиции первого взвода.

   По дороге Истомин разглядывал бойцов, пытаясь высмотреть самого шустрого, того, кто ковырялся в броне танка. Солдаты перемещались из взвода во взвод по своим солдатским делам, что-то обсуждая, выменивая, соображая и выясняя друг у друга. Этот живой муравейник радовал глаз Олега, внушал надёжность и уверенность, причастность к чему-то большему, чем он сам. Где-то в окопах кто-то ругал друг друга матом, кто-то смеялся так громко и неестественно, вопреки всей действительности и абсолютно без страха. Раздавались редкие автоматные очереди и утром, и вечером, и ночью. Солдат стрелял тогда, когда хотел. Цель была выбрана давно и предопределена отнюдь не им самим. Природа была готова к спячке. Листья деревьев желтели, становясь сухими и слабыми. Не выдерживая порывов ветра, падали в грязь, которая была всюду после осенних дождей и первого снега. Самое неприятное – меняя позицию, шлепнуться в эту жижу. Благо окопаться успели.

   Во взводе обрадовались небольшой, но приятной новости Олега. Кто-то высказал предположение о том, что наш прапорщик может спустить добро налево и нужен чёткий контроль. Поэтому из числа сержантов выбрали человека, который обеспечит доставку гуманитарной помощи на позиции взвода. Двадцатитрёхлетний старшина часто конфликтовал с сержантами и искал поддержку среди офицеров, балуя их сгущённым молоком, которое предназначалось солдатам. Такое в войсках непростительно и воспринимается как личное оскорбление. Большинство проблем подобного рода решались именно кулаком.

   – Нужно разведчикам гитару заказать, пусть привезут к нам во взвод, поговори с ними, – предложил Андрей.

   – Разведка не бюро заказов, – пояснил Истомин, – но так и быть, спрошу у коллег. Они сейчас аэропорт изучают. Кстати, через недели две вперёд попрём. Молодое пополнение дождёмся и попрём. А ты думай, чем избалованных ребят удивишь, раз тебе гитара нужна.

   – Мне посылка скоро придёт, – похвастал Андрей, – я им плёнку для фотоаппарата подарю. Думаю, сторгуемся с братьями по оружию.

   Андрей Ковалёв, он же Коваль, служил срочную службу в морской пехоте. Веселый, чумазый и резкий парень, слегка косил правым глазом, что придавало его лицу некую схожесть с актером Савелием Крамаровым. Он был механиком-водителем боевой машины пехоты взвода управления. Было ему всего двадцать три, хотя многие давали тридцать. На войне все выглядели немного старше. Лица, заросшие недельной щетиной, плюс трудно смываемый загар от продуктов сгорания. Употребление дешёвого табака и крепкой чеченской чачи делало голос грубым и тяжёлым.

   Каждое утро начиналось с отхаркиваний чёрной сажи, которая набивалась в лёгкие за ночь. Каждую ночь, подшучивая друг над другом, бойцы выясняли, у кого слабые почки. Если в течение ночи по каким-либо причинам в блиндаже гасла печь, то холод начинал вытягивать тепло из тела спящего солдата. Многие просыпались наутро в намокших от мочи штанах. Краснели как в детстве, доставали подменную одежду и бежали стираться. Такое случалось со многими, и шутки по этому поводу были совсем не злыми. Всё, что было необходимо войскам, это тепло и еда. И то и другое, по большому счёту, бойцы организовывали сами, проходя впервые настоящую школу жизни. Слабых характером гоняли сержанты. Внешний вид бойца был важен в первую очередь ему самому и только потом офицеру. Эту простую истину пытались внушать сержанты даже из-под палки. Апатия к окружающему миру наступает после равнодушия к самому себе. Это самое страшное, что может случиться с бойцами на передовой. Отсюда происходят самострелы и самовольное оставление позиций. Куда они уходили, на что надеялись, когда фронт был на все триста шестьдесят градусов? Человек постепенно превращается в грязный, забитый и сопливый овощ. Таких ребят начинают сторониться, предоставляя их самим себе. Прекращают с ними общаться, избегая любых контактов, не подпускают близко, как прокажённых. И жалость к таким бойцам только усугубляет их положение.

   Многие, доводя себя до такого состояния, попадали в медсанбат, уже возвращаясь оттуда прямиком в линейную часть. Не выдерживая таких условий, организм выдавал целые букеты болезней. Всевозможные нагноения на различных частях тела, разбухшие от воды ноги, недержание во всех его проявлениях, желтуха и многое другое. Поэтому и по другим причинам вместо заявленной сотни в ротах было по семьдесят с лишним человек. Плюс боевые потери, которые свойственны подразделениям, участвовавшим в боевых действиях. За всем этим хозяйством офицеры не могли уследить просто физически, а положенный фельдшер в роте отсутствовал. В медсанбат отправляли бойцов только в крайних случаях, и эти крайние случаи постепенно опустошали взводы и роты, батальоны и полки.

   С пополнением дела обстояли гораздо хуже, чем предполагалось. По уставу перед участием в боевых действиях солдат должен отслужить полгода. Потери среди ребят, которые попали на боевые сразу после присяги, вызвали скандал на всероссийском уровне. В комитетах солдатских матерей началась истерика. Благодаря своим полномочиям мамаши могли отозвать назад целый призыв, исключая тем самым возможность уволиться дембелям. Сокращение срока службы за участие в боевых операциях внесло некую путаницу в процесс демобилизации личного состава. Срок службы благодаря дню за два подходил к концу, а заменить бойца было некем. Поэтому военкоматы вели масштабную рекламную кампанию, призывая к службе мужское население страны на контрактной основе.

   Министерство обороны не скупилось на зарплату бойцам, обещая свыше восьми сотен рублей за каждый боевой день. Высокий уровень безработицы в стране играл на руку военным, способствуя скорейшему завершению войны на Кавказе. За год боевых военнослужащий мог позволить себе покупку более или менее сносной квартиры. Такие деньги русскому мужику честным трудом заработать нереально. Для многих этот вопрос стоял не просто остро, а был вопросом выживания. Но между срочниками и контрактниками всё равно была огромная непреодолимая пропасть, которая вносила корректировку в их отношения от начала и до конца. Контрактник, чувствуя, что больше не может, рвал контракт и уезжал, а срочник, скрипя зубами, до конца тянул лямку боевых будней.

ГЛАВА ШЕСТАЯ Ноябрь. Где-то под Екатеринбургом. Окружной учебный центр сухопутных войск. 1999 год

   – Упор лёжа принять! – орал сержант Фахрутдинов. – Делай раз. Два. Полтора. Вы, «слоны», не понимаете русского языка, так я вдолблю простую истину с помощью физической подготовки. Если вам не хватает жратвы, то переводитесь в четвёртый взвод. Он для того и создан, чтобы всех моральных уродов собрать воедино. Только не забывайте, что отношение к вам будет как к чертям. Там кормить вас будут на убой. Не нужно будет отбросы из бачков жрать, – закончил дембель с ухмылкой.

   В расположении шестой роты сержанты уже час прокачивали личный состав. Такое наказание бойцы заслужили благодаря вечно голодному рядовому Бабушкину. После ужина во время вечерней проверки дежурный по роте нашел в его тумбочке куски хлеба. В учебных подразделениях действовал закон, когда за проступок одного наказывали всех. Бабушкин стоял рядом с сержантом, опустив голову, боясь смотреть на изнемогавших сослуживцев. Младший сержант Гизатуллин пинал кирзовым носком своих сапог тех, кто не мог подняться. Бойцы стонали, кашляли, матерились, но отжимались на трясущихся руках. Темнело в глазах, резкая боль разрывала грудную клетку, кого-то стошнило прямо на «взлетку».

   – Может, убить его, а Олег? – сорванным голосом еле слышно сказал Абрамов, повернув голову ко мне.

   – Кого? Фахрика, Гизю или Бабушкина? – шипя, заинтересовался я.

   – Всех троих, – оскалился Андрей, опустив колени на пол, пока не видят сержанты.

   – Вот Гизатуллина я бы пришиб. Старше нас на полгода, а издевается похлеще дембелей. Проститутка вокзальная. Ненавижу. Если пойдёт с нами в отправку, опустим в первый же день. Я ему сам лично в чай харкну. – В отправке он будет тише воды, – продолжил Абрамов, – в друзья начнёт набиваться. Они ведь ссыкуны по большому счёту.

   – Фахрик здоровый, сука, его свои-то побаиваются, – отметил я.

   – Ему с нами больше не служить, он через месяц дембельнётся. А вот остальные, если повезёт, с нами поедут, вот тогда и поговорим. Нас сотня, их десяток, отличный прикуп, – зло рассудил Андрей.

   – Рота, отбой, – визгливым, как у девчонки, голосом прокричал Гизатуллин, – играем в три скрипа.

   Сто двадцать человек рванули к своим койкам, на ходу снимая с себя форму, укладывая её на табуретки. Три скрипа – это старая армейская игра в дисциплину. После команды «отбой» в расположении должна быть идеальная тишина. Сержант ходит между кроватей солдат и слушает. Если он услышит три скрипа подряд, то снова звучит команда «подъем», и так, пока ему не надоест. Эту игру в первые месяцы службы мы заканчивали к трём утра.

   По окончании курса обучения, будучи на шестом месяце службы, она стала не так интересна сержантам. Уже в первые две недели службы в ротах выяснили, кто есть кто. Дембеля готовились к дому, деды устали от всего на свете, а «черпаки» сдружились с нами. Но на особенно усердных сержантов, таких как Гизатуллин, у роты был зуб.

   К концу месяца вся дивизия ждала так называемых покупателей. Со всех концов страны съезжались представители различных сухопутных войск и увозили с собой специалистов, то есть нас. Боец подписывает рапорт о прохождении дальнейшей службы в другой части и покидает учебный центр. Меня и Андрея взводный отпускать не хотел, пророча нам большое сержантское будущее. Мы не спорили, мы молча ждали покупателей, не желая оставаться в этом дурдоме ни на минуту. Всё лето работали как проклятые, делая ремонты в офицерских квартирах, надрывая спину в огородах, ремонтируя автомобили и мотоциклы. Не армия, а центр распродажи рабов для хозяев с большими и маленькими звёздами. За скромную сумму денег взвод мог разгрузить вагон или помочь с переездом кому угодно и когда угодно. Чтобы получить увольнительную, родители платили за бойца откуп комбату. Тот брал, что дают. От кирпичей до компьютера. Всё на нужды батальона.

   Мне казалось, что такая отлаженная система существовала на протяжении многих лет. Солдаты ходили в форме образца периода войны в Афганистане. В песочных хлопчатобумажных костюмах. На складах имелся новенький камуфляж, но он, скорее всего, распродавался прапорщиками по дешевке в различные военторги города. Зимой носили тяжелые и неудобные шинели, которые, наоборот, держали холод, а не тепло. Бушлаты выдавали только на танкодром или стрельбы, проводившиеся в зимнее время.

   Тридцати рублей в месяц хватало либо на пачку сигарет, либо на зубную щётку и пасту. Десять рублей из тридцати уходили в карман сержанту. Тёплые портянки не спасали от уральских морозов, и случаи обморожений приняли массовый характер. Армейский идиотизм и преступная халатность встречались везде и всюду, ведь подобные случаи повторялись из года в год. Прекратить этот бардак никто не пытался.

   Срочник – это индикаторная бумажка армии. Если у солдата служба идёт нормально, то и в подразделениях порядок. Экзамены сдаются, а нормативы выполняются. Если солдат не служит, а прислуживает, то это не солдат, а холоп.

   Офицеры, грубо нарушающие устав, автоматически попадали под одно определение – «шакалы». «Шакалы» жили вольготно всегда и везде. Солдатскими руками они строили для себя дачи, бани, гаражи. Солдатскими жизнями зарабатывали государственные награды, отдавая приказы без оценки обстановки, руководствуясь своим высоким чином. Даже боевые мужики, в прошлом воспитанные на высоких чувствах к уставу, при виде шелестящих купюр превращались в «шакалов». Виноваты все, но в первую очередь государство, которое развалило армию, некогда престижную и гордую броню страны. Мы, может быть, не так чётко понимали, но очень хорошо всё это чувствовали. Глубоко в подсознании скрывалось только одно желание – уехать. Уехать хоть на войну, но не служить два года в такой армии. Наш мастер на все руки, рядовой Спенсор, с добрый десяток раз перебрал всю технику в гараже лейтенанта Кожевникова, умудрившись пропустить очередные вождения БМП.

   – Армия для чего народу нужна в принципе? – задумчиво произнёс Абрам, находясь в одном из многочисленных нарядов по танкодрому. – Чтобы пацанов воевать учить. Родину защищать, интересы государства там всякие. А они чего? Продают, как негров, всему городу. Развозят как блядей. Мы и воюем потом как получится.

   – Какой ты умный, Андрюха, – с сарказмом заметил я, – вся эта сраная машина так устроена, пока петух жареный в жопу не клюнет. Россию сначала имеют, потом она начинает нервничать, затем воевать как положено. Проходит время, мы расслабляемся, думая, что нашей безопасности ничто не угрожает, и нам втыкают по самые помидоры.

   «Чистилище» смотрел?

   – Ага, – ответил Абрамов, ковыряясь в носу грязным пальцем.

   – Вот там всё прекрасно показано, – продолжил я, – а выводы ктонибудь сделал? Нет!

   «Шакалы» не стеснялись ничего и не останавливались ни перед чем, разворовывали даже посылки из дома, что присылали родители. Кожевников бегал за мной целый день, пытаясь выудить полтинник, пришедший в письменном конверте. Мне было смешно и страшно оттого, что многое ещё впереди. Служить нам полтора года, а желания даже на день растянуть не получается. Погода в подразделении и воинский дух в целом напрямую были связаны с теми, кто командует. С первого батальона всего за два месяца учебки сбежало семь человек. Троих поймала комендатура, четверых объявили в розыск. Сразу после принятия присяги сержанты слетели с катушек. Требуя деньги от рядового Колмогорова, они перестарались, сломав бойцу грудную клетку. Пацан умер непонятно за что. Виновных посадили и наказали весь наряд за то, что дневальный и дежурный по роте никак не отреагировали на произошедшее. Искоренять дедовщину в армии нужно, но как? Рыба гниет с головы. Что касается напутствий отцов и старших братьев, которые мы слушали на своих проводинах, так они просто не совпадали с действительностью.

   Рядового Бабушкина следующей ночью после отбоя накормили хлебом с зубной пастой. Он громко рыгал и тоскливо плакал в туалете, после чего сбежал из части. Бегал он не долго. Тем же вечером его поймал патруль на железнодорожном вокзале. Видимо, побег он планировал давно, раз припрятал зимнюю одежду. Наказывать бойца пришёл сам комбат с топором в руках. При виде такой картины мы испугались, мысленно попрощавшись с новоявленным дезертиром. Но комбат просто молча порубил на куски дубленку бойца и так же молча удалился к себе.

   Днём на плацу занимались строевой подготовкой, которая надоела даже молодым сержантам. Потом уборкой снега, выстраивая с помощью лопат всевозможные ромбики и квадратики. В первом батальоне у отцовкомандиров смекалки было куда больше. Они выгнали на мороз все три роты в одном постельном белье, с тумбочками и табуретками в руках. Таким образом их комбат наводил порядки в своём хозяйстве.

   – Там у кого-то из бойцов бельевые вши завелись, – сказал мне Андрей, – вот и разминается пехота.

   Вслед за первой ротой выбегали из казармы вторая и третья, вытаскивая подушки и матрасы. Они кидали всё это в снег, присыпая сверху. Роты сделали пять кругов вокруг штаба полка и повзводно вернулись в свои расположения. Позже на плац вышли бойцы из нарядов по роте, вооружённые вениками и щётками. Развесив пожитки рот в спортгородке, они занялись чисткой и дезинфекцией белья.

   – Ничего у них не выйдет, – продолжил Андрюха, – всё это барахло сжечь нужно.

   – А ты откуда знаешь? – спросил я, глядя на процесс дезинфекции.

   – Так деревенский я. Много чего повидать пришлось.

   Лейтенант Хажеев не отставал от нас с Абрамовым, придумывая или где-то вычитывая ужасы, которые происходят в линейных частях. Мы только глупо улыбались в ответ, зная, что ничего страшнее, чем здесь, мы больше не увидим. Нам правда было смешно слушать о снующих крысах в казармах и пьяных офицерах после беспредела, который происходит здесь. Нам было всё равно, куда ехать, где служить и откуда увольняться. Но взводный не хотел нас отпускать, ведь осенью мы собрали неплохую рок-группу и выступали по выходным в клубе учебного гарнизона. Нашим родителям прислали благодарственные письма, а нам повесили по одной лычке на погоны. Пацаны смеялись по этому поводу, мол, лучше дочь-проститутку, чем сына-ефрейтора, а нам было плевать.

   Как только началась война на Кавказе, в голове созрел план, и мы чётко придерживались его, не отступая ни на шаг. Нас пытались атаковать дембеля музыкального взвода, угрожая расправой, если мы их не заменим. Мы в свою очередь огрызались хорошими связями с комендантским взводом. Последних боялись даже офицеры. Подписать рапорт в оркестр мог только сломавшийся боец или желающий прослужить тихо и мирно. Я не встречал никого среди ребят, кто бы всерьёз относился к такому виду службы, как в полковом оркестре. Многие завидовали нам. У нас был выбор, у остальных его не было. Никто не строил из себя героя, просто чувство свободы было развито больше, чем чувство самосохранения.

   Я вёл переписку с краповым беретом, служившим ещё в первую чеченскую войну. Так вот, в его письмах я не встречал ни ноты сожаления, ни протеста в пользу мирного урегулирования. Значит, то, что происходит на Кавказе, нужно закончить, желательно в нашу пользу. Почему бы не стать свидетелем этому, а не бардаку в линейной части. Майкоп, Дагестан, Осетия на границе с Грузией – мест было предостаточно для бойцов, желающих служить с интересом. Мои сослуживцы не хотели прозябать всю службу среди болот Урала. Мы ожидали отправки не меньше дембеля. Весь окружной учебный центр говорил об этом, не смолкая, распуская слухи о льготах и зарплате бойцов, которые участвуют в боевых действиях.

   – Тридцать рублей в месяц на восемьсот десять в день махнём, не глядя? – смеялся Андрей.

   – Фигня вопрос, – отвечал я, подсчитывая, сколько можно купить хороших электрогитар и микрофонов.

   Время шло то быстро, то резко замедляя ход. Так часто бывает, когда тебя разрывают на части сомнения и неуверенность в завтрашнем дне. Мне кажется, наша первая седина прорезалась именно в учебке. Я представлял бегущие секунды и минуты струйкой песка, который находится в стеклянных часах нашей истории. Хотелось со злости разбить их о стену. Провести один день вне времени и пространства, полностью отключившись от реальности. Проспать все два года. В армии ничто и никогда не будет зависеть от тебя. Ты абсолютный ноль. Единственное, что тебя успокаивает, так это то, что ты не один такой. Нас много, нас сотни тысяч таких. И каждый переживает одно и то же. Физические нагрузки, сон и еда. И так каждый день…

   Конец ознакомительного фрагмента.