В объятьях богини раздора

До того дня, как Наталья и Иван стали свидетелями трагического случая на дороге, их жизнь текла размеренной чередой. Но пережитое происшествие по-разному отразилось на супругах. Иван, давно смирившийся с невозможностью иметь детей, вновь погрузился в работу. Наталья же поняла, что готова бороться с судьбой до конца и, несмотря на подорванное когда-то здоровье, осуществить мечту не только о ребенке, но и о карьере певицы. Всё более отдаляемые друг от друга взаимным непониманием и обидами, они способны обрести счастье, только если пройдут испытание, приготовленное для них богиней раздора…
Издательство:
Москва, ЭКСМО
ISBN:
978-5-699-97287-6
Год издания:
2017

В объятьях богини раздора

   © Настова Е., 2017

   © ООО «Издательство «Э», 2017

1

   «Всё дело в том, – думала она после, – что у него было слишком маленькое тело. Маленькие руки и ноги в смешных ботинках, один из которых слетел во время падения, открыв грязную детскую ступню». Да, всё дело в этом: ей показалось, что это – ребёнок.

   Она вышла из автобуса. Огляделась. Отметила, что отсюда рукой подать до реки. Когда она собиралась сказать Ивану, как это здорово, что они выбрались за город, раздался крик и одновременно какой-то звук. Звук оборвался – крак! Будто пластмасса треснула.

   Они обернулись и увидели… В тот же миг Наталья бросилась туда…

   Какой её запомнила эта женщина, Крис? Вот Крис видит маленького неподвижного человека (скорее всего, ей представилось то же, что и Наталье, – ребёнок). Женщина в сарафане, из-под которого ползут бретельки купальника, стоит на коленях, и, наверное, её лицо при этом безобразно кривится…

   Позднее Наталья много думала об этих минутах; тогда Крис смотрела на неё через стекло, а Наталья не чувствовала её взгляда. В этих минутах что-то было – своеобразное величие, быть может? Когда судьба делает паузу, раздумывая, повернуть людей друг к другу затылками или всё же столкнуть лбами? Где-то, в каких-то неведомых горних сферах, качалась-покачивалась Натальина жизнь на единственных точных весах, и стрелка колебалась между «изменить» и «оставить всё как есть»…

   Да, в этом есть что-то удивительное и ужасное одновременно – когда движение одной жизни становится для другой тем же, чем шар для кеглей в боулинге. Шар летит по собственной траектории, но кегли от его движения падают, сыплются, сбивая друг друга…

* * *

   Если бы они не стали свидетелями несчастья, этот день был бы другим. Он запомнился бы им безмятежной радостью дня вдвоём, первого – после месяца встреч почти на бегу.

   Утром она проснулась, проверила список продуктов, которые нужно купить по дороге. Вещи для пикника стояли в прихожей. Наталья натянула на себя трусики от купальника и несколько раз повернулась перед зеркалом. Подумала: «Тридцать три, и прекрасное тело, лёгкое, сильное. Крепкая грудь нерожавшей женщины…» В этом месте, правда, свет наступившего дня померк в Наталье, будто выключателем щёлкнули. Она ещё покрутилась в прихожей, потом стянула белье и пробежала к Ивану. Хотелось чувствовать себя желанной, и она надеялась, что желание мужа вернёт ей светлое настроение пробуждения.

   Спустя пару часов они стояли у лотка с мороженым. Наталья взяла полотенца, Иван держал пакеты с едой, и, пока ждали автобуса, он то и дело, словно бы невзначай, касался её то плечом, то рукой, а один раз, сделав вид, что сдувает пылинку с её волос, на секунду прижал к себе. На секунду, но ещё раньше к ней вернулось ощущение, что мир устроен добротно и правильно. Они купили эскимо, перекинулись парой слов, пока ели. Наталья пошутила, вспомнив любимую поговорку Ивана-студента: мы не ищем лёгких путей, и если заниматься любовью, то – в гамаке… Иван посмеялся: а вот как раз в гамаке – ни разу, за десять-то лет…

   Они приехали на стоянку пригородных автобусов. Место для пикника было выбрано заранее – берег небольшой речки за городом, недалеко от конечной остановки. Иван в детстве ездил сюда с матерью и хорошо знал местность. За столько лет берег превратился в культурный пляж, навезли чистого песка, оборудовали спасательную станцию и прокатный пункт, где можно взять лодку, шезлонги и большой пляжный зонт. Но Иван с Натальей предпочитали проходить мимо благ цивилизации. Они углублялись в кусты, шли небольшим леском и через полчаса выходили на тихую поляну. Эту поляну они открыли несколько лет назад, когда пригородный пляж стал пользоваться популярностью.

   Они стояли в центре, ждали автобуса и всё ещё были под впечатлением от утреннего секса. Всё в этом дне – яркий свет, люди, на которых была лёгкая одежда, открывающая много тела, сочная листва деревьев – казалось ей наполненным их любовью друг к другу. Наталья попыталась представить, что было бы, будь её мужем кто-то другой, не Иван, или как она чувствовала бы себя, будь у неё любовник. Радовалась бы она сексу с ним так же, как близостью с Иваном, или испытывала вину за измены? Она сказала ему об этом, и он ответил, что почувствовал бы чужого и тогда убил бы её. «А если бы у тебя появилась любовница?» – поинтересовалась она. От изумления у него чуть приподнялась бровь: «У меня?..» Они взглянули друг на друга и рассмеялись.

   Потом они сидели, плотно прижатые друг к другу узким сиденьем. Иван заговорил о станках. Он преподавал в технологическом университете и Русско-немецком учебном центре теорию и практику обработки металлов, заведовал технической частью разработок и любил поговорить о работе.

   Вышли на конечной остановке. Пропустили автобус, который двинулся на стоянку. Вот эти минуты она и назвала после точкой отсчёта vita nova. Это было начало и одновременно конец. Целый кусок её жизни, большой и важный этап отсчитывал финальные минуты. Если бы Наталья знала это, она подвела бы итог своему браку. Десять лет их совместной жизни прошли в любви и заботе друг о друге. Была соперница, которая занимала много времени ее мужчины, но это была лучшая из соперниц – работа. Наталью это устраивало, потому что «соперница» позволяла ей заниматься малооплачиваемой (зато и необременительной) деятельностью и иметь достаточно времени, чтобы вести домашнее хозяйство. Такой распорядок не давал им привыкнуть друг к другу, и их сексуальная жизнь оставалась яркой и волнующей, а то немногое время, которое они проводили вместе, наполнялось особым смыслом.

   Они жили в трёхкомнатной квартире, доставшейся Ивану от матери, в благоустроенном районе; одну комнату целиком занимал кабинет и библиотека. Жили спокойно: продвижение Ивана по службе, редкие вечеринки с друзьями, предсказуемый бюджет и запланированный отдых. И хотя у Натальи было о чём сожалеть и о чём мечтать, ее сожаления были добротно упакованы в материальное благополучие.

   Мечта обывателя – так определяла свои будни Наталья. Иногда в эти слова она вкладывала удовлетворение, нередко – горечь, но чаще всего – мягкую иронию.

   Что же делал Иван, когда Наталья стояла на коленях перед сбитым человеком?

   Иван после рассказывал, что в первую секунду, когда он увидел лежащего на асфальте мальчика (он тоже думал, что это мальчик) и то, как Наталья бросилась к нему и кинула свои руки в кровь и грязь, его затошнило. Он ничего не мог поделать – его выворачивало наизнанку. После, вытерев лицо полотенцем из брошенной Натальей сумки, Иван прошёл метры, отделявшие его от места происшествия. Он услышал, как Наталья сказала:

   – Это не ребёнок!

   Ивана поразило, что в голосе жены звучит облегчение.

   Наталья перевернула жертву на спину, и стало понятно, что это взрослый человек. На вид пострадавшему было лет пятьдесят или чуть больше. Он был карликом. Джинсы и рубашка с рукавами скрывали повреждения тела, но кровь, текшая из разбитого виска, не оставляла сомнений, что мужчина мёртв; крови было много. Она уже загустела, а Наталья всё сидела на асфальте и, щурясь, смотрела в сторону. Рядом с ней, свесив руки по сторонам тела, стоял водитель «Лендровера».

   Вокруг вмиг образовалась толпа, и сразу стало шумно. Люди ахали, причитали, кто-то заплакал, кто-то набросился на водителя. Но нашлись те, кто решительно заступился. Они видели, как карлик бродил за остановкой и вдруг прыгнул под колёса машины… Иван поднял Наталью и повёл к обочине.

   Вот тут-то наверняка Крис их и увидела. Возможно, Ивана она увидела раньше, но не связывала с Натальей. А тут ей ударили по глазам его руки, бережно поддерживающие жену, выражение тревоги на лице… И Крис не стала выходить из машины.

   Они сидели на траве; солнце палило нещадно, и струйки пота стекали у Натальи по спине между лопаток, она жалела, что надела купальник, а не бельё. Дома думалось, что на берегу они сразу разденутся, не хотелось терять время на переодевания, а теперь было душно, противно.

   Иван сходил к толпе. Когда он вернулся, лицо его блестело, по майке расплывались влажные пятна.

   – Он был местной достопримечательностью, – сказал Иван, – мало того что карлик, так ещё блаженный. Жил в кочегарке, работал кочегаром. Безобидный дурачок. Его любили.

   – Какой ужас, – тусклым голосом отозвалась Наталья. – Он что, хотел покончить с собой?

   – Нет, вряд ли, – ответил Иван, – скорее, он сам не знал, чего хотел…

   И вот так они сидели, хотя можно было уйти. Зачем они сидели? Ведь, строго говоря, они не были свидетелями, а в толпе имелись те, кто видел, как случилось происшествие. Наталья и сама не знала, зачем сидит, чего или кого ждёт. В тот первый миг, когда ей показалось, что сбит ребёнок, её охватило пронзительное, давно и надёжно упрятанное в глубинах памяти чувство личной трагедии, и теперь у неё не было сил, чтобы покинуть это место… Иван присел рядом.

   А Крис тем временем смотрела на них через тонированное стекло.

* * *

   Примчались машины «Скорой помощи» и дорожной полиции. Территорию оцепили, людей отогнали на обочины. Начались замеры, замелькали фотовспышки. Мужчина в форме закричал в рупор, чтобы свидетели происшествия остались, остальные разошлись и не мешали работать. Но никто не ушёл. Люди тянули шеи, чтобы рассмотреть, как на деле выглядит работа следователей ДТП. В воздухе висело возбуждение.

   Кто-то подошёл к ним. Иван показал свое удостоверение заведующего кафедрой, которое всегда носил с собой. Их имена и адрес записали. Ивана пригласили прийти в такой-то день по такому-то адресу для дачи показаний; Наталью почему-то не пригласили. И опять никто из них – ни Иван, ни Наталья – не удивился просьбе, не отказался, не объяснил, что они-то как раз и не видели происшествия, а только лишь его последствия.

   Иван вызвал такси.

   Сидя на заднем сиденье, Наталья произнесла слова, которым суждено было стать пророческими:

   – Я никогда этого не забуду…

* * *

   К обеду они добрались домой, где всё было таким же, как они оставили, – небольшой беспорядок в прихожей, две чашки и две тарелки с вилками в мойке, косо поставленный чайник на плите. Будничная обстановка после пережитого показалась им странной.

   Иван достал из пакета бутылку с вином, одну из двух, что они брали с собой на пикник. Разлил вино по бокалам, и они сели друг против друга.

   Наталья поднесла вино к губам, но тут же поставила бокал. Всё было не так. Напряжение не отпускало, в горле стоял ком, и дрожали руки. Она подняла глаза и увидела, что Ивану тоже не по себе. Он поставил бокал, поднялся и потянул её из кухни. Она мгновенно поняла – в спальню.

   Она закрыла глаза и, подчиняясь его движениям, вспоминала картинки из виденных когда-то эротических фильмов, но от этого становилось только хуже. Было страшно; она думала о том, как непредсказуема и хрупка жизнь, хотелось плакать и чтобы её пожалели. «О боже, сейчас он заметит, – думала она. – Боже, прости меня, сделай, чтобы он не заметил!» Так она молилась, а ей было холодно и хотелось в ванную.

   Когда после всего они раскинулись по разным сторонам кровати, выравнивая дыхание, оставив посредине только руки, ладонь к ладони (рука к руке после – это был ритуал), Иван повернул к ней лицо:

   – Люблю тебя.

   Она заметила, что глаза у него влажные, и ей стало стыдно за своё притворство. Наталья подумала: пока человек способен любить – и физически любить, – человек молод, человек жив. Она угадала: Иван таким образом утверждал пошатнувшуюся веру в жизнь. И не его вина, что её способ восстановления душевного равновесия был не страстью, а теплом и близостью. Нет, не его вина, в этом нет ничьей вины, что родные люди не всегда совпадают…

   – Люблю тебя, – повторил Иван.

   – И я люблю тебя, – отозвалась Наталья.

   Она ушла в ванную. Было слышно, как Иван включил в кухне воду и стал плескаться. Наталья усмехнулась. Любовь Ивана к порядку принимала подчас гротескные формы. Когда-то он вычитал, что если мужчина спит с одной и той же женщиной, то его член привыкает к среде её влагалища и становится со временем менее чувствительным. Хочешь сохранить чувствительность – быстрее смывай с достоинства следы пребывания в женском теле. Поэтому Иван не лежал с ней после секса. Он вскакивал и мчался в ванную и только потом возвращался для продолжения любовных игр. Вот и сейчас. Он уступил ей душ, но не смог подождать, когда ванная освободится, – обмылся в кухонной раковине. Наталья много раз объясняла, что для женщины самое важное – не половой акт, а то, что до и после, и после даже важнее, чем до. Всё, кроме после, с Иваном было приятным; после из-за его кошачьей чистоплотности – отвратительным.

   Вымывшись, Иван разложил припасы, приготовленные для пикника. Наталья надела свежий халат, разлила по чашкам чай. Заваренный утром травяной чай набрал душистость, но, вдыхая его аромат, Наталья снова и снова вспоминала струйку крови, как она текла, огибая неровности асфальта, превращаясь из алой в грязно-красную, усталую и неживую. Будто тот человек не умер от удара, а вытекал кровью и умирал уже на асфальте, по каплям, по частям.

   Молчание становилось невыносимым, и они заговорили. Иван рассказал, как услышал крик и обернулся, увидев, что Наталья бросилась туда. В первую минуту он только удивился, когда она упала на колени перед кем-то – из-за неё он не успел разглядеть, кто там был. А потом он увидел (будто показывали крупным планом) её руки – длинные, гибкие, обнажённые – и все в крови, в грязи, в какой-то, как ему показалось, слизи. И его стало рвать. Даже сейчас ему было стыдно за то, что он мучился приступом рвоты, вместо того чтобы бежать к ней. Он испытал потрясение от вида Натальи в такой обстановке.

   – Это оттого, что ты для меня неземная, – смущённо сказал Иван.

   Он опустился на колени и стал целовать её ладони. Она смотрела в его глаза, такие преданные, обожающие и виноватые, и думала о том, как правдиво и надёжно устроен Иван, он весь перед ней – и в силе, и в слабости. Ивану нечего скрывать, а у неё, в отличие от него, в шкафу лежит крепкий, прекрасно сохранившийся скелет. Наталья вздрогнула и, отгоняя незваных гостей, поспешно произнесла:

   – Но как же страшно было, что он – маленький!

   Иван поднялся с колен и подал ей бокал с вином.

   Он рассказал, что узнал о Толике Евсеенко. Его, взрослого мужчину, так звали все, даже дети; Толик – потому что он был как ребёнок. Его любили, помогали, молодые перед поездкой в ЗАГС заходили в кочегарку, чтобы занести Толику угощение и получить от него не всегда связное напутствие, жители приносили ему продукты, одежду выросших детей. Была ли у него семья? Нет, ни детей, ни жены, ни родителей, и никто не мог вспомнить, откуда он вообще появился в микрорайоне. Иван говорил, что слышал разговор жителей. Им казалось, что Толик жил здесь всегда.

   – Что теперь будет с водителем? – спросила Наталья.

   – Разберутся, – уверенно ответил Иван. – Свидетелей много, никто не будет наказывать невиновного…

   Вспомнили машины полиции и «Скорой», похвалили слаженную работу специалистов. Разговор перескакивал с одного на другое, обрастая деталями, окрашиваясь в новые тона. Теперь они говорили громко, перебивая друг друга, словно надеясь, что остатки напряжения вырвутся, как пар из кастрюли, – через речь. Им обоим уже было неловко перед всеми этими людьми – сбитым Толиком, водителем, экспертами и следователями, которые сейчас, наверное, занимаются происшествием, – за то, что они, придя домой, первым делом завалились в кровать. Ивану было неловко больше, чем Наталье: мало того что его вырвало в самый острый момент, так он ещё не смог отдать должное трагизму случая дома. Вместо того чтобы прочувствовать трагизм, он потащил жену в койку. Он хотел быть уверенным, что с ней ничего не случилось, что она – та же Наталья, которую он знал и любил столько лет, и не нашёл другого способа убедиться в этом… Теперь он жалел о своей поспешности.

   Наталья угадывала внутренние метания мужа и чувствовала, как уходит напряжение, словно внутри разжимается кулак. «Он так любит меня, – говорил голос внутри её, – он любит меня больше всего на свете, а ведь я самая обычная женщина, да ещё и неудачница, и со скелетом в шкафу… а вот он, умница и талант, меня любит!»

   Заговорили о детских страхах. Иван рассказал, как в первый раз летел на самолёте. Ему было десять лет, он крепко увлекался техникой и считал себя взрослым человеком. В отличие от других мальчишек не боялся ни грозы, ни темноты, и вообще не боялся ничего, чему мог найти объяснение. И вдруг, когда самолёт оторвался от посадочной полосы и пошёл вверх, Иван понял, что твёрдая, такая привычная земля его больше не держит, его накрыла паника. За жизнь он поборол этот страх, но до сих пор, устраиваясь в кресле во время очередного перелёта, вспоминал первый опыт и поёживался.

   – В общем, нелепость, да и только!

   – Как и все детские страхи.

   – Не все, большинство, – поправил Иван.

   – Ну да, большинство, – согласилась Наталья.

   В отличие от мужа она летать не боялась – ну и что, что самолёты падают? Не чаще, чем на земле машины сбивают людей, но никто ведь не боится ходить по улицам. Вот как сегодня, например…

   Зато Наталья до дурноты боялась вторжения незнакомцев. Много вечеров своего детства она провела в одиночестве: у отца часто случались ночные подработки, а мать работала по сменам, иногда она приходила домой за полночь или вообще утром. Тогда Наталья не могла глаз сомкнуть от страха. Ей мерещилось, что вот-вот входная дверь откроется и в неё войдёт Кто-то… Кто-то неотвратимый и ужасный…

   – Я сидела на полу напротив двери и пялилась на неё, – рассказывала, смеясь, Наталья. – А иногда даже засыпала там, в углу. Мне всё казалось – тот, кто стоит за дверью, только и ждёт, чтобы я повернулась к двери спиной. А когда я отвернусь, он меня схватит!

   Она встала и пошла в комнату, он потянулся за ней взглядом. В комнате Наталья села на диван. Иван пришёл следом, неся бутылку и бокалы. Отдыхая от потока речи, они выпили по бокалу.

   – Только ты могла так поступить, – нарушил молчание Иван. – Только ты – кинуться к нему и трогать… Никакая другая женщина не вела бы себя так мужественно и непринуждённо.

   «Да, – подумала она, – и мужественно, и непринуждённо, – но только там, на шоссе. А когда мы были дома, я смалодушничала. Я солгала тебе. Я сказала, что люблю тебя, хотя в тот момент не чувствовала любви».

   Она поставила бокал на ковёр и потянула Ивана за руку, чтобы он встал. Он вскинул на неё удивлённые глаза, но подчинился. А когда он оказался над ней, Наталья обхватила Ивановы бёдра, повела большими пальцами по средней полоске строчки шорт. Глядя на неё сверху вниз, Иван добавил:

   – А больше всего я люблю в тебе ясность…

   Наталья стянула с мужа шорты вместе с бельём и подождала, пока он закончит переступать ногами. Потом, когда его ставший прозрачным взгляд снова вернулся к ней, медленно произнесла:

   – Знаешь что? Я думаю так: мы с тобой стали свидетелями у-жас-но-го… Вот жил, жил человек, и умер, пусть он и дурачок… Какой урок мы должны извлечь из этого? Я думаю, мы должны…

   Тут она запнулась, потому что ей показалось, что в такой обстановке, когда сама она сидит, раздвинув колени, а между колен стоит её муж, и при этом на нём совсем нет одежды, слова «мы должны жить на полную катушку» прозвучат неуместно.

   – Сильно-сильно любить друг друга, – подсказал сверху Иван.

   Наталья заглянула в глаза мужа, светло-карие, чуть навыкате, отчего на лице Ивана навсегда задержалось выражение лёгкого удивления, словно он начал удивляться, едва появившись на свет, да с тех пор так и не перестал. В зависимости от чувств, которые Иван испытывал, удивление могло иметь разные оттенки. Брезгливое удивление читалось на лице Ивана, когда он листал работы нерадивых студентов. Уважительное удивление – когда разговаривал с людьми знающими и опытными. Весёлым удивлением его лицо наполнялось во время встреч с друзьями, удивлением-недоумением – когда в его жизнь приходили неприятности. «А на меня он смотрит с удивлением-обожанием, – бегло подумала Наталья. – Да, так – с удивле-нием-обожанием. Словно говорит: ну надо же, ну бывает же!»

   – Я говорю, мы должны извлечь такой урок, – повторил Иван. – Мы должны сильно-сильно любить друг друга.

   – Хотя и не знаю, как можно еще сильнее любить тебя, – тут же добавил он. – Ты ведь это хотела сказать?

   – Конечно, – поспешила согласиться Наталья.

   Он хотел лечь на диван, но она помотала головой. Казалось, если она сейчас возьмёт всё на себя, то маленькая ложь о том, что она его любит, сказанная после секса, несколько часов назад ушедшая в неизменяемое прошлое, – сгладится. Она знала, что после оргазма скажет ему, что любит, и это будет правда, потому что она всегда в такие моменты испытывала прилив любви к нему и растворялась в этом чувстве столько минут, сколько проходило до его рывка в ванную. Поэтому Наталья взяла всё Иваново существо в свои руки, и он уступил. Потом они перебрались на диван, услышали скрип под собой, оба прыснули сквозь трудное дыхание, и в конце, конечно же, она сказала, что любит его, и он, счастливый, побежал мыться.

   «А ведь моя жизнь идёт сильно не так, – внезапно подумала Наталья, глядя на голый зад мужа, – сильно не так идёт моя очень личная жизнь…» Мысль эта прозвучала в её голове конкретно и ясно; это был давно усвоенный вывод: она всегда приходила к нему после воспоминаний о скелете, что ж говорить о сегодняшнем дне…

   «Очень личной жизнью» Наталья про себя называла свою внутреннюю жизнь – собственные эмоции и мысли. Этот мир она не делила ни с кем, никому о нём не рассказывала, но он определял её существо больше, чем что-либо. И в этом как раз мире, в «очень личной жизни», хранился у Натальи скелет. Заглядевшись на ягодицы мужа, Наталья вдруг почувствовала, как скелет зашевелился, и неожиданно для себя заплакала.

   Вернулся Иван, испугался, утешал её, говорил, что на всё есть промысел Божий, что тот карлик был Божиим человеком, и ещё какую-то разную нёс нежную ерунду.

   – Мы все дети Божьи, – сказала Наталья. Но слёзы вытерла.

   – Может, гостей позовём? – нерешительно предложил Иван.

   Наталья испытала прилив благодарности. Ей хотелось вернуть ощущение привычной благополучности, и одним из способов сделать это была возможность увидеться с хорошо знакомыми людьми.

   Скоро они пили чай в обществе Сергея Ларионова, коллеги Ивана, и его жены Светы. Перед приходом гостей договорились, что не станут пересказывать происшествие, но не сдержались. Кто-то первым обронил слово – и обоих прорвало. Говорили, как обычно это делают семейные пары или близкие друзья, – перебивая друг друга, дополняя, уходя от логики повествования в сторону и забегая вперёд, сгущая краски, добавляя к месту и не к месту восклицания. Говорили больше для себя, чем для Ларионовых, в присутствии чужих впервые выстраивая последовательность впечатлений. Гости слушали внимательно, однако их реакция была совсем не той, на которую рассчитывала Наталья.

   – Слушайте, а почему вы детей не заводите? – спросила Света, когда супруги замолчали.

   – Тем более, Наташ, у тебя такая удобная работа… – добавила она, и в её тоне проскочили завистливые нотки.

   Иван посмотрел на Наталью, а та – на него. Весь день, с первых минут происшествия, тема отсутствия у них ребёнка висела в воздухе, но ни один из них, щадя чувства другого, её не озвучил. И вот теперь эта чужая женщина…

   – Мы ещё не готовы испытать счастье родительских обязанностей, – делано шутливым тоном сказал Иван. – Не то что некоторые! Ну-ка, расскажите, как вы растёте?

   Гости оживились. Их малышу недавно исполнился год, и было о чём рассказать. Они с упоением делились своими открытиями, а Наталья, приклеив на губы улыбку, раскладывала по тарелкам куски пиццы, которую принесли с собой Ларионовы. Ей стало обидно, что они так подробно описали, как она бросилась к этому несчастному. Показалось, что она выдала самое сокровенное, а её порыв не был оценен и даже, возможно, был воспринят как неуместный. Она поймала себя на этих мыслях и вдруг поняла, что так оно и есть – самое тайное про неё выдал этот поступок, и, знай Иван больше, чем знает, он наверняка это понял бы. И Наталье стали неприятны Ларионовы, и пицца, и даже муж с его напускным оживлением, с его желанием скрыть от чужих, какую больную тему они затронули.

   Спустя три часа Ларионовы стали прощаться. Их сын гостил в этот день у родителей Сергея, пора было его забирать.

   – Кто же мог знать?.. – задумчиво сказал Иван, когда за гостями закрылась дверь.

   – Ненавижу! – громко сказала Наталья. Ушла в ванную и накинула на дверь крючок.

   Из ванной послышался плеск воды. Когда Иван деликатно стукнул костяшками пальцев по косяку, Натальин голос велел ему собраться: они идут гулять.

   Остаток дня гуляли по городу. Бродили тихими улицами, зашли в парк и там целовались под старыми липами, корни которых выпирали из-под земли причудливо и мощно, так что даже верилось – это души мёртвых, корни мандрагоры. Посидели в кафе, где на столиках стояли плошки с плавающими в воде свечами. Чтобы убрать отзвуки боли, Наталья думала о том, как ей повезло с Иваном. Иван порядочный и надёжный, он умный и нежный, с ним хорошо в постели, он её обеспечивает…

   Удовлетворённая этим выводом, она прижала к груди руку мужа, в кольцо которой была продета её рука. Он в ответ улыбнулся так светло и мягко, что она уже по-настоящему растрогалась.

   Вечером она быстро уснула. Перед тем как уплыть в сон, подумала: «Как хорошо, что этот день уже закончился…»

   Бедная Наталья! Откуда ей было тогда знать, что уходящий день был лишь началом событий, которые перевернут её жизнь?..

2

   Когда они проснулись, в спальне витал дух тревожности и несчастья. Но это был не дух трагедии, свидетелями которой они стали накануне. Отсутствие детей – проблема, которую случай на дороге вытащил на поверхность, а бестактный вопрос гостьи обострил до настоящей боли, – вот что первым вспомнилось Наталье. И тут же её скелет ожил. Чуть только Наталья осознала себя, явился перед её внутренним взглядом во весь свой ужасный рост. И Наталья не встала готовить завтрак.

   Иван проснулся по звонку будильника. Она слышала, как он собрался и ушёл на работу.

   После ухода мужа Наталья встала, умылась и с чашкой чая пришла в комнату, которую они называли кабинетом. Там она уселась в кресло и с полчаса сидела, старательно размышляя, не пойти ли ей в магазин за новым сарафаном или, может, сшить платье на заказ? Потом она ещё о чём-то подумала, о чём-то пёстром и пустяковом. Ничего не хотелось, и потому то, о чём не хотелось думать, так и лезло в голову. Чтобы отвязаться от мыслей, она открыла журнал. Прочитала рассказ; говорилось, что автор его известен всему миру. Рассказ был о человеке, члены семейства которого жалуются, что видят некоего ужасного Буку. От этого все родные главного героя сходят с ума. Друг семьи, доктор, пытается лечить их, но безрезультатно. Рассказ заканчивался тем, что сам главный герой сходит с ума и тоже видит Буку, а Букой оказывается доктор.

   Рассказ раздражил Наталью. Фотографию автора она посчитала неудачной и не к месту вызывающей. Она принялась было листать журнал, но ощущение несчастья, с которым она проснулась, мешало сосредоточиться. «Бука, Бука, – вертелось в голове, – у каждого свой Бука. Но где же начало этого Буки? То, чего человек боится, что контролирует его жизнь?»

   Она опустила журнал на колени. Обхватив руками затылок, откинула голову на спинку кресла.

   Она думала о том, что уже десять лет замужем, а детей нет. Специалисты, к которым они обращались, утверждали, что со здоровьем у пары порядок. Со здоровьем порядок, а зачатия при предусмотренных природой действиях не происходит; вот тебе и вся наука…

   В первые годы замужества Наталья ходила в церковь, отстаивала службы, покупала и жгла дорогие свечи. Молилась. Ездила по святым местам, что находились не слишком далеко от города. Ей посчастливилось даже побывать у матушки-настоятельницы монастыря в М. – маленьком городке с большой религиозной славой. Матушка считалась женщиной святой и суровой, добиться приёма стоило машины дров – монастырь топился от дровяных котелен. Наталья оплатила дрова, матушка смилостивилась. Дала целовать крест и ручку, выслушала и посоветовала признаться во всём мужу. «Бог милостив, – сказала матушка, – толцыте, и отверзется…» Наталья покивала, пообещала признаться, и была благословлена. Но, когда она вернулась домой, решимость растаяла, высох платок, которым она утирала в дороге слёзы. И Наталья ничего не рассказала Ивану.

   Через несколько дней после этого она пошла к гадалке.

   В отличие от благообразной матушки гадалка была вульгарна и завёрнута в многослойные одежды. Повисев тяжёлым лицом над картами, ткнула в одну пальцем:

   – Не будет у тебя с мужем детей. Не дано.

   Палец был грубый, корявый, с плоским ногтем. Наталью покоробило обращение на «ты». Сердце ухнуло, и категоричность ответа показалась почти нахальством: за её-то деньги могла б и поласковее отказать!..

   Упрямство вскинуло в Наталье норовистую голову.

   – А нам говорят, всё нормально, – заметила она не без вызова.

   Гадалка презрительно сузила глаза:

   – Зачем тогда пришла?

   – Ну, знаете ли, – задохнулась Наталья, – могли бы всё же хоть надежду мне оставить!..

   Встала, уперев руки в стол, и гневно посмотрела на темноликую сверху. Гадалка и глазом не повела. Качнула подбородком:

   – За надеждой-то… по чужим людям не ходят!

   Больше Наталья ни к кому не обращалась. Ни к святым, ни к гадалкам-грешницам. Скелет вёл себя тихо, больших проблем не доставлял, и, если бы не подозрение, что именно скелет мешает ей стать матерью, на него вообще можно было бы внимания не обращать.

   Но подозрение было. И отмахнуться от него у Натальи не получалось.

   Скелет представлял собой не какой-то ужасный или постыдный поступок, а эпизод Натальиной юности, последствиями своими до неузнаваемости изменивший её жизнь. В двадцать лет у Натальи случилась аменорея. До пятнадцати, когда начались месячные, никаких проблем со здоровьем у Натальи не наблюдалось. Она ни разу не была у гинеколога и, чем занимаются такие врачи, представляла смутно. Так что, когда мать привела её к женскому доктору, Наталья пережила минуты стыда, близкого к потрясению. И вот – аменорея…

   Седая врач скучливым голосом перечисляла причины, от которых возникает подобный сбой, и почти на все Наталья покачала головой. Ну разве что стресс? Но можно ли в полной мере назвать стрессом то, что месяц назад Наталью сбила машина? Нелепость – она выскочила на встречную, а водитель не успел отвернуть. Она крепко приложилась тогда лбом к асфальту, ударилась боком и рукой, но больше ведь ничего. Действительно ничего: ни сотрясения мозга, ни трещин-переломов, ей выписали мазь от ушибов и отпустили домой…

   – Что-то в головном мозге, может, нарушилось, – подумала вслух доктор.

   «Резонанс, что ли, по полушариям прошёл?» – захотелось съязвить Наталье, но она, конечно, промолчала. Доктор принялась объяснять последствия: меняется гормональный фон… перестраивается работа всех систем организма… напрочь исчезает детородная функция…

   – Будешь принимать витамины. Если не поможет, назначу гормоны, – заключила врач.

   И, глядя в расширившиеся Натальины глаза, добавила мягче:

   – Надо лечиться… потому что, если всё это не поможет, придётся всю жизнь жить на таблетках.

   – Как при удалённой щитовидке? – догадалась Наталья, давно когда-то, краем уха слышавшая про проблемы со щитовидной железой какой-то знакомой матери.

   – Как при удалённой щитовидке.

   – Значит, я буду инвалидом? – мужественно уточнила Наталья.

   – В каком-то смысле да, – кивнула доктор. – Детей зачать не сможешь, вот что…

   Как-то поаккуратнее надо было обойтись доктору с впечатлительной Натальей. Но не обошлась: гинекологи не обязаны быть психотерапевтами.

   Потянулись месяцы восстановительной терапии. С Натальиным организмом они творили диковинные вещи. И без того не страдавшая избыточным весом, Наталья похудела, превратившись в тень себя самой. С лица сошли краски, а глаза сделались такими большими и беспокойными над острыми скулами, что с одного взгляда наводили на мысль о нездоровье.

   Но всё это было полбеды. Настоящей бедой стало то, что у Натальи стал дребезжать и срываться голос, а ведь она уже училась не где-нибудь, а на вокальном отделении вокально-хорового факультета Института культуры. Наталья пела, сколько себя помнила, и всегда мечтала о вокальной карьере. Глубокое, сильное меццо-сопрано, замечательный тембр, убедительный диапазон – по окончании института она обещала стать примой академической филармонии. Не вес, не внешность и не сама, собственно, аменорея, а потеря голоса – вот что стало трагедией для Натальи.

   Текли месяцы, пугающий диагноз стал прошлым. Наталья набрала вес, округлилась, на щёки вернулись лукавые ямочки. А голос не вернулся; ушёл, как говорили в институте, сравнивая, очевидно, по народной традиции голос со стихийным, а значит, и своенравным по своей природе явлением – источником, ручьём… Такое сравнение снимало с обладателя определённую толику ответственности, но что с того было Наталье? Потеря низвергла её с вершины – в самые низы вокальной иерархии, противопоставила тем, кто имел хотя бы немного, смешала с уличной толпой.

   Наталья расписалась в журнале выдачи документов с чувством, будто подписывает собственный приговор. Прощальный хлопок институтской двери прозвучал, как хлопок двери камеры для осуждённых к пожизненному заключению.

   Она остригла длинную свою косу (да как! под мальчика!), объявила родителям, что учиться не хочет, пойдёт работать, и спустя немного времени устроилась помощником кладовщика на склад стройматериалов. Очень быстро Наталья отдалилась от семьи. Её родители не стремились заглядывать в Натальину душу. Не понимали они, что происходит с дочерью, и втайне надеялись на скорое её замужество.

   Помощник кладовщика – место бойкое. Постепенно Наталья научилась, по тихой просьбе ласковых оптовиков, отпускать больше указанного в накладной (то гвоздей, то цемента, то краски) и, прикрыв глаза ресницами, укрывать в карман фартука мятые бумажки. Вечером она вываливала шуршащий ворох перед кладовщицей, подсчитывала прибыль и вместе с наставницей подбивала цифры в ведомостях. Наталье полагалось двадцать процентов «дохода», кладовщица забирала тридцать, а пятьдесят отдавали директору склада. Мошенничали аккуратно, не зарывались, умеряли аппетиты ради безопасной стабильности. Так что материально Наталья жила куда лучше бывших своих сокурсниц, о чём она себе напоминала.

   А напоминать приходилось часто. Потому что саднила душа, отворачивалась в горестном недоумении от новой Натальиной действительности, задыхалась. «Ничего, привыкну, – упрямо думала Наталья, – человек ко всему привыкает, такая скотина». И назло пересчитывала-пересчитывала-пересчитывала банки с краской, проверяла-проверяла-проверяла номенклатуру гвоздей-шурупов-саморезов, отмечала бессмысленным пинком съехавший с кучи мешок цемента.

   И редко, на самом деле редко, – срывалась… бешеным вихрем выскакивала на улицу и стояла, глубоко дыша и перебегая по предметам вокруг горячечными глазами.

   Гордячка Наталья. Отчаяние, ожесточение – она и сама не понимала, зачем она на этом складе. Никуда не ходила: ни на вокальные концерты, ни на выступления бывших сокурсников. От афиш филармонии шарахалась, как от щитов «Не подходи! Убьёт!». А вериги меж тем день ото дня становились тяжелее.

   Шёл ей тогда двадцать первый год. Потом пошёл двадцать второй, двадцать третий… Её подруги повыходили замуж, а у Натальи после потери голоса даже коротеньких романов не случилось. И не то чтобы она не имела успеха у мужчин. Напротив, успех она имела, и такой даже, что всем вокруг в глаза бросался. Но она им не пользовалась.

   Посетители склада заигрывали, ухаживали, и порой настойчиво. Дарили цветы, подарки, зазывали в рестораны. Наталья только качала головой. Волосы к тому времени отросли, Наталья их не стригла, хотела отрастить косу, какая была у неё раньше. Качала русой своей головой, улыбалась, отводила глаза – а глаза у неё были яркие, беспокойные. «Глаза только и остались от меня прежней», – думала она, разглядывая себя в зеркале. Конечно, юность, миловидность – никуда это не делось, не могло деться. Только словно бы выцвело против того, что она видела на прежних своих фотографиях.

   Тем временем её стали считать дурочкой. Не то чтобы ненормальной, а девицей не от мира сего. Наталья об этом знала, но и ухом не вела. Напрасно умудрённая жизнью кладовщица мигала ей то на одного, то на другого клиента, а порой и откровенно пыталась учить уму-разуму. Не трогали разбитные оптовики, ушлые посредники, директора, замы и завы Натальину душу.

   Таким образом, в двадцать три года Наталья готовилась к одиночеству. Готовилась осознанно, подпитываясь внутренним отчаянием и не загадывая, что будет, когда отчаяние обмелеет.

   И в это смутное, глухое время в её жизнь, как в заколдованный замок – доверчивый путник, вошёл Иван.

* * *

   Среди вещей, доставшихся безголосой Наталье от Натальи-певицы, был читательский билет научной библиотеки. Билет именной, с фотографией, он же – пропуск в читальный зал. Новая Наталья нигде не училась и необходимости в посещении научной библиотеки не испытывала. Года полтора билет лежал в шкафчике, а потом Наталья решила сходить в библиотеку. «Просто так, – сказала она себе, – надо же ещё чем-то заниматься, кроме работы?» То, что библиотека находится рядом – через дорогу – с филармонией и филармонию напоминает – благородством и простором внутренних помещений, высокими окнами в белых многоярусных шторах, приглушённым светом, строгой тишиной залов и, наконец, акустикой, – в этом Наталья себе не призналась.

   Она брала пару-тройку журналов, садилась за столик и делала вид, что читает. Сама же в это время ловила, вдыхала волшебную атмосферу строгости и осознанности, важности и серьёзности. Ощущения уверенности. Ощущения правды. Ощущения иного мира, потерянного ею по злому умыслу судьбы… И, наверно, именно это понравилось в ней Ивану, хотя он назвал это другими словами. Он говорил, что его привлекло светлое, неземное – нездешнее, как он говорил, – её лицо и весь её точный, одной стремительной линией вычерченный облик.

   Они познакомились в кафе рядом с библиотекой, он подошёл, когда она допивала кофе. Сказал, что давно заметил её в читальном зале, и вот решил пригласить в филармонию.

   Рука Натальи застыла на полпути к чашке. Она подняла к лицу Ивана медленный взгляд.

   – Куда?

   – В филармонию, – повторил он. – Там завтра будет концерт классической музыки.

   Ресторан или дискотека, выставка или парк, или даже филармония, где звучит голос, – Наталья бы отказалась. Но в филармонию, где музыка…

   От каких случайностей порой зависит жизнь!.. От каких нелепостей, совпадений, вскользь брошенных слов и спонтанных поступков отталкивается судьба, вычерчивая именной рисунок! Действительно ли это случайность или, по вере древних и астрологов, поворотные моменты жизни предопределены до нашего рождения? Встречи и болезни, события и черты характера? Любовь? Дети? Точки приложения сил? Благосостояние? Мечты?.. И, наконец, то, что мы оставим, когда уйдём навсегда?..

   Одним словом, филармония, где музыка, оказалась единственно возможным для Натальи компромиссом.

   Потом они всё-таки гуляли. Он рассказывал о станках, металлах, сплавах, электролитах, о том, что год назад умерла мама, и теперь он один в большой квартире. Она слушала, думая о филармонии и о своей жизни, переживала встречу с концертным залом после трёхлетней разлуки… Голос идущего рядом не мешал ей.

   На следующий день он дождался её на крыльце библиотеки. И снова рассказывал о станках. Ей было неинтересно, но в то же время не скучно, и даже как-то спокойно. Его речь действовала умиротворяюще, и ей нравилась его увлечённость такими серьёзными вещами – металлы, станки…

   Это повторялось и в третью их встречу, и в последующие: Иван рассказывал о своей работе, Наталья улыбалась и молчала. Иван то и дело бросал на неё взгляды, в его глазах она читала удивление. «Он всё говорит о своих производственных делах, – думала она, – и, видимо, недоумевает, почему я не сбегаю…»

   По его просьбе она рассказала о себе. Её монолог лишь в одном месте вильнул в сторону, а в остальном был правдой. Родилась в этом городе, училась в институте культуры, но после болезни (ангина) потеряла вокальные способности и вынуждена была уйти. Больше учиться не захотела, работает на складе, живёт одна – снимает квартиру в двух шагах от работы…

   – О! – сказал Иван.

   Он остановился и долго смотрел на неё.

   И в его глазах, в выражении его лица Наталья неожиданно увидела многое. То, например, что он думал, пока целый месяц смотрел на неё в читальном зале библиотеки: она особенная, она играет на скрипке… на клавишных… или поёт?.. Она страдала… да, таким, как она, грубая материальность мира причиняет страдание… Она необыкновенная – такая, какая – как раз и именно! – нужна ему, трудяге, зануде и земляному кроту…

   То, что он долго набирался решимости подойти к ней.

   То, что во время прогулок он делится с ней самым дорогим, самым личным – рассказами о своих делах, он (неловко, косноязычно) старается убедить её в том, что он – надёжный, ему можно доверять, его стоит любить…

   И, поняв это, Наталья вдруг звонко, на всю улицу, рассмеялась.

   Взяла Ивана под руку. Прижалась к его плечу.

   И в этот момент скелет внутри неё заворочался, шевельнул распальцованной кистью. И в памяти тут же всплыла аменорея и гормоны, вывод, который доктор озвучила по окончании лечения: «А как обстоят дела с зачатием, проверишь на практике…» Наталья сбоку, искоса, посмотрела на взволнованного её близостью Ивана…

   У них не нашлось ни одного общего знакомого. Она любила одиночество – он говорил, что дома бывает мало, а в дальнейшем будет бывать ещё меньше. Он рассуждал о конкретных вещах, не врал и не рисовался, и совсем, ну абсолютно её не раздражал… В целом он производил впечатление пусть не особо тонкой, зато здоровой и надёжной натуры, добротной, как станки, в которые был влюблён. С ним было спокойно.

   Как и в случае с решением остаться одной, но не размениваться на ненужные отношения, у неё и в решении стать женой Ивана имелся Самый Главный Аргумент. Этот аргумент был – внутренняя чистоплотность будущего мужа, которую Наталья скорее почувствовала, чем узнала. Его натура исключала двусмысленность. Она ему верила. Когда Иван смотрел на неё, у Натальи появлялось ощущение, похожее на то, какое она испытывала, когда пела… Да, пела, а преподаватели слушали с удовлетворением на многоопытных лицах, и толпящиеся сокурсники – с восхищением, и кое-кто даже с завистью… Бледненькое, но всё-таки ощущение гармонии времени и места.

   Наталье нравилось отражаться в глазах Ивана.

   С течением замужней жизни она поняла, что оценила его совершенно правильно. Иван заботился о ней и слов на ветер не бросал. А то, что они были совсем разными, – Наталья принимала философски, запомнив раз и навсегда, что она ведь вообще собиралась остаться одна-одинёшенька. «Да и скажите, пожалуйста, – рассуждала она про себя, – много ли женщин, выходя замуж… м-м… скажем, не совсем по любви, со временем начинают всерьёз любить и ценить свою вторую половину?» Обычно – наоборот! Многие ли могут похвастаться тем, что муж смотрит на них, как на нечто чудесное? Многие ли скажут, что в их семейной жизни практически напрочь отсутствуют ссоры? Ох, немногие! Только те, которым, как Наталье, исключительно, можно сказать, штучно повезло…

   И при этом – вот парадокс! – вообще (потому что женское любовное счастье, как и счастье в браке, для Натальи не были одним со счастьем вообще) она чувствовала себя человеком несчастным, и корни её несчастья с течением времени не только не размывались, а, напротив, крепли и уходили всё глубже.

   Она не рассказала Ивану подробностей своей работы на складе и, конечно, даже не заикнулась об аменорее. И хотя её частенько мучило чувство вины по поводу скрытых фактов биографии, в собственных глазах Наталья со временем реабилитировалась чувством, которое пришло к ней в браке.

   Что же касается Ивана, то он о Натальином скелете не подозревал. Жена всегда – с того первого похода в филармонию – казалась ему существом ясным и безгрешным. Все эти годы ему было легко её любить, ничуть не сложно оставаться с ней откровенным. Талантливый изобретатель, крепкий преподаватель, жесткий оппонент, высококлассный специалист (одним словом, серьёзный человек), Иван Ильин по отношению к своей жене оставался идеалистом. Он был эталоном мужа, мечтой абсолютного большинства женщин – таким, каким и надо быть мужчине по отношению к любимой женщине. И Наталья это ценила и радовалась тому, что у неё возникло ответное чувство к такому замечательному человеку. И если у неё иногда и появлялся где-то на дальнем плане сознания вопрос, почему она не рассказывает Ивану всей правды о потере голоса, то она отвечала себе так: как сказать, что, возможно, детей нет по её вине? Что она знала об этом ещё до брака с ним? Как сказать – после стольких лет молчания?..

   Об этом Наталья думала, уже отняв от головы руки и свернувшись удобно в просторном кресле. И ещё о том, что, как ни крути, кроме чувств, она обязана Ивану многим. Квартирой, где полная чаша, вкусной едой, вот этими тапочками – бархатными, с низким каблучком и меховыми помпонами, безбедной жизнью. Тем, что работу себе она выбирала по принципу «что бы поделать, чтобы ничего не делать»: администратором в салоне красоты… Тем, что у неё много-много свободного времени на себя и домашнее хозяйство…

   Она по-прежнему не ходит на вокальные концерты и в филармонии последний раз была давным-давно. И в библиотеку больше не заглядывает. Иногда её навещает вкрадчивая мысль, что всё это – глубоко скрытый, застарелый невроз, что работа её – проявление того же ожесточения, всё тот же склад стройматериалов, быть может, даже посерьёзнее, чем был. Но Наталья научилась гнать эту мысль. Она больше не выскакивает на улицу. Она открыла способ уходить от жизни иначе и так искусно, что самой кажется, будто она только и делает, что живёт. Многоликий собеседник ныне живущих – Интернет – стал Наталье лучшим другом. Новости. Сплетни. Форумы. Ютуб. Соцсети… Подруги детства, юности, сокурсники и сокурсницы, преподаватели – все они в разное время пытались к ней пробиться, но каждому она ответила беспощадным «Отклонить». Ей не нужны люди из прошлого – люди, которые давно тебя знают, всегда знают больше, чем нужно. Поэтому у Натальи без малого двести незнакомых «друзей» «ВКонтакте». Оставить комментарий, лайкнуть фото, перейти по ссылке – такая дружба безопасна и предсказуема.

   И в этот раз она оживилась, нашарила ногой тапку, чтобы встать и пойти в спальню за ноутбуком. Как вдруг в прихожей зазвонил телефон. Наталья соскочила с кровати и прошла в прихожую. Сняла трубку.

   – Слушаю вас.

   В трубке было тихо.

   Наталья, сбитая с траектории движения, побыстрее нажала отбой и вернула телефон на место. Но только она повернулась к телефонной полке спиной, телефон зазвонил снова.

   – Да, – с лёгким нетерпением сказала Наталья.

   В трубке молчали.

   – Безобразие, – пробормотала она и снова нажала перечёркнутую трубку.

   Дошла до спальни и там передумала возвращаться в кресло. Пристроила ноутбук на подушку, удобно улеглась и нажала кнопку.

   Из прихожей раздалось курлыканье телефона. Наталья замерла. Перед её глазами разгорался экран монитора, за спиной, из открытой в спальню двери, неслось навязчивое треньканье, и в этот раз Наталье почудилось в нём что-то насмешливое, даже угрожающее… Не выдержав, она сползла с кровати и отправилась в прихожую.

   В трубке по-прежнему стояла тишина.

   – Хулиганы! – произнесла она и в сердцах выдернула штепсель из розетки.

   Вернулась в комнату. Монитор приветливо светился жёлтыми тюльпанами – заставка, которую Наталья выбрала и установила в мае как символ наступающего лета. Сейчас она испытала всплеск острого неприятия этих тюльпанов – их канареечного цвета, их тугого, пингвиньего оптимизма. Отрывисто тыкая пальцами в клавиши, заменила тюльпаны синим фоном. Зашла в Интернет, пробежала глазами закладки. Из-за того, что отвлеклась на звонки, настроение сбилось и расхотелось общаться и читать чужие записи, и даже лениво перебирать информацию.

   Пока она думала, на экран выплыло окно рекламы, замелькало картинками, призывая Наталью купить автомобиль бизнес-класса. Её раздражение вмиг перекинулось на интернет-модераторов. Весь Интернет загажен рекламой, так теперь она лезет даже в закладки! Эти деятели действительно считают, что, если тебе под нос совершенно некстати выскочит изображение крутой тачки и бодрый голос начнёт расписывать преимущества, ты тут же испытаешь жгучее желание её купить? Конечно, мы ведь не покупали эту машину только потому, что не знали, как она хороша! А теперь, когда знаем, мы достанем из сохранного места заначку в полтора миллиона и рванём за покупкой…

   Запала хватило минут на пять. Её всё уже раздражало. Юная модница в окошечке с выделенной кнопкой внизу картинки – «Купить платье», её высоко изогнутые брови и алый ротик. Новостная лента с мелкими, как иконки, фотографиями, в которой политические новости перемежались сообщениями о событиях шоу-бизнеса и торговых новинках. Какие-то ссылки внизу страницы, где надписи вопили о сенсациях и скандалах в жизни знаменитостей. Двадцать первый век… а мир, как идиот – предлагает стекляшки, цепляет вирусы пустоты и разрушения!

   «И я вместе с ним», – подумала Наталья.

   Но тут же поняла, что ни мир, ни Интернет к её сегодняшнему состоянию не имеют никакого отношения. Мир, Интернет – такие, какие есть, и ничего с этим не поделаешь. А вот она каждую минуту готова плакать. Толик Евсеенко. Мужчина с телом ребёнка, кровь на асфальте. Как хорошо, что она не знала его живым.

   Ей вспомнились разные услышанные истории, одна другой ужаснее – о планах человека с утра и его смерти в обед или вечером… Страх стиснул Натальино сердце холодным кулачком, и сердце пошло перебоями: а если с Иваном что-нибудь случилось? И телефонные звонки, так настойчиво сверлившие тишину её квартиры, были предзнаменованием?.. Или, быть может, ей звонили коллеги Ивана и никак не могли произнести страшных фраз?..

   Наталья поднялась, отыскала мобильный телефон и нажала кнопку быстрого дозвона. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – сообщил приятный голос. Наталья отняла трубку от уха и с изумлением посмотрела на телефон. Иван не мог быть вне зоны действия… Весь этот день он должен был провести в городе, в учебном центре, она знала это наверняка. Он никогда, даже на исключительно важных переговорах и совещаниях, не отключал телефон! Если Иван не мог говорить, он ставил телефон на беззвучный сигнал – таково было правило Русско-немецкого центра: сотрудник должен быть доступен всегда. Что же случилось? Что могло случиться с Иваном?

   Потными руками Наталья подключила телефон и набрала номер приёмной учебного Центра. Ей срочно надо переговорить с мужем, а он не берёт трубку. Не могла бы секретарь дойти до аудитории и попросить Ивана Николаевича позвонить домой?

   – Иван Николаевич уехал, – ответила секретарь. – Ещё до занятий ему позвонили из полиции, попросили подъехать по какому-то делу. Он отпустил студентов и уехал…

   Наталья поблагодарила и нажала отбой. Сердце понемногу находило прежний ритм. Иван уехал давать свидетельские показания по вчерашнему ДТП. Его, возможно, попросили отключить телефон – бог знает, какие в этой конторе порядки…

   Она смотрит на часы: начало второго. Секретарь сказала, что Иван уехал в полицию до начала занятий, значит, с тех пор прошло уже четыре часа! В Натальиной голове загораются новые вопросы. Что можно делать в полиции целых четыре часа? С какой стати следователь попросит свидетеля выключить телефон? Особенно если телефон и без того на беззвучном сигнале? Организация, расследующая обстоятельства ДТП, – это не церковь, не театр, не филармония, где зрителей просят отключить мобильную связь!..

   Не филармония.

   Наталья была натурой музыкальной. Несмотря на то что она была практична, мало интересовалась вопросами, не имеющими отношения к её жизни, не употребляла выражения «шестое чувство» и, наконец, уже больше десяти лет назад поставила крест на вокальной карьере, – несмотря на всё это она сохранила интуитивную чувствительность, так часто свойственную одарённым натурам. В эти минуты она не находила себе места от тревоги. Беспокойство возрастало, но она могла только ждать. Иван включит телефон, увидит пропущенный вызов и перезвонит. Обязательно перезвонит. Он жив, он здоров, он в сознании, он в порядке, не в реанимации – ведь если б такое случилось, ей бы уже сообщили…

   Не зная, что происходит, и понимая, что её беспокойство, возможно, плод воображения, Наталья сидела и тихонько плакала от необъяснимого страха.

3

   Иван действительно был в полиции. Его вызвали с утра, в начале десятого, по телефону, через секретаря, и – срочно. Негодуя и недоумевая (почему вызывают в разгар рабочего дня? по телефону? что за бардак!), Иван отпустил студентов и поехал в отделение. Следователь в звании майора, крепкий мужчина лет сорока, сообщил, что вчерашние зеваки, которыми были полны обочины на месте происшествия, выложили в Интернет фотографии трагедии с провокационными комментариями. Поднялся шум, поползли слухи и домыслы о том, что якобы из-за того, что сбитый был человеком без роду-племени, следователи работали спустя рукава… Бывает такое, развёл руками следователь, когда на пустом месте возникает бочка арестантов. Руководство полиции потребовало, чтобы начальник отделения выступил в вечерних новостях с опровержением, рассказал, как всё было на самом деле. До трёх часов нужно опросить как можно больше свидетелей.

   Следователь извинялся. Иван вздохнул и взял ручку.

   Через полчаса он вышел из кабинета. Как и почти всякому гражданскому, попавшему в военную организацию, в этом казённом, насквозь прокуренном здании ему было не по себе. Он спешил в учебный Центр, где у него ещё оставались дела.

   Когда он уже открыл дверцу машины, сзади раздался крик:

   – Ванька-а-а!

   Это был даже не крик – призывный вопль. Он никак не мог быть адресован Ивану, поскольку Ванькой его называли, наверно, только в детском саду. Тем не менее Иван обернулся.

   От здания полиции к нему летела женщина в длинном красном платье, босоножках на высоких каблуках и в ореоле развевающихся волос… Не дойдя до Ивана несколько метров, она натолкнулась на его недоумевающий взгляд и остановилась:

   – Ты… не узнаёшь меня?

   На него смотрели большие, темные, выразительные глаза. Смуглые пальцы смахнули с лица чёрные пряди. Полные, ярко накрашенные губы сложились в улыбку.

   – Крис…тина?..

   – Ванька! – Крис в один рывок повисла у него на шее. В его грудь толкнулась её тугая грудь, крепкое тело прижалось, обдав запахом пыли, травы, леса, каких-то цветов, – а может, это была иллюзия. Неожиданно для себя он почувствовал, как внутри что-то ёкнуло: он помнил её ребёнком, а сейчас?..

   Но копна волос была та же, та самая копна – жёсткая, непослушная, густая.

   – Крис! – Он растерялся. – Это ты? Крис! Откуда ты взялась?

   И, отодвинув её от себя:

   – Какая красавица стала!

   – Да я же была там! – Крис говорила быстро, и её глаза постоянно двигались, сверкая белками. Они перебегали с лица Ивана на его плечи, руки, заглядывали в ворот его рубашки, гладили его открытые руки, обметали пыль с его туфель, возвращались к лицу. Её глаза ликовали. – Я была в той машине, я сидела рядом с Илюшкой и всё видела! И тебя видела! Она – твоя жена?

   – Кто? – глупо спросил Иван, не успевающий за потоком её слов.

   Крис досадливо топнула ногой под платьем. Верх его был облегающим, с глубоким вырезом, открывающим гораздо больше, чем нужно, а низ – длинная прямая юбка с захлёстом, при резком движении распахивающаяся до середины бедра. Всё это Иван ухватил одним растерянным взглядом и опять глубоко внутри себя удивился: неужели эта женщина – Крис?..

   – Та женщина. Которая выбежала на дорогу. Она – жена тебе?

   – Кристина… – Иван улыбнулся. Воспоминания проявлялись в его памяти постепенно, как далёкий пейзаж при сильном приближении. – Кристина, неужели это ты?.. Какая красавица выросла! А худющая какая! Да, жена. Как ты там оказалась? Что ты здесь делаешь?.. Я ни за что тебя не узнал бы!

   Крис вдруг отодвинулась, быстро опустила глаза, слегка ссутулила плечи. И он, глядя на неё, наконец вспомнил ту маленькую Кристину – молчунью, от которой за весь год, что её маленькая ручка держалась за его широкую ладонь, услышал разве что несколько десятков слов.

   Он рассмеялся:

   – Кристина, ты научилась говорить!

   Она всё стояла, глядя в землю и не двигаясь, а с крыльца отделения за ними наблюдали вышедшие покурить полицейские.

   – Пошли, пошли скорее в машину!

   Мгновенно – он не ожидал такой прыти – Крис перебежала на другую сторону машины и юркнула на сиденье. Иван усмехнулся. Сколько лет они не виделись? Лет десять… тринадцать?.. А Крис и изменилась, и не изменилась; по-прежнему похожа на диковинное животное. Ей сейчас… – он прикинул в уме – да, точно, между ними разница в девять лет, значит, ей двадцать пять.

   В машине, глядя ему в глаза, Крис сказала:

   – Я, как только приехала, сразу узнала, там ли ты ещё живёшь. И номер телефона. Я звонила, да только на тебя всё не попадала, и вдруг – ты, и прямо передо мной, на дороге. У вас только первые цифры поменялись, да?

   – Подстанцию новую подключили, – сказал Иван. – Криска, давай рассказывай: где ты, как, чем занимаешься? Откуда ты взялась? Какая ты стала красивая!

   Про себя он порадовался, что не чувствует стеснения. Словно эта молодая женщина по-прежнему была двенадцатилетней девчушкой, которой он вытирал слёзы, перед тем как она уехала в чужой далёкий город.

* * *

   С Кристиной Агаповой Иван познакомился, когда ему было семнадцать, а Кристине – восемь. Занятый учёбой, спортом и конструированием, он, конечно, не заметил бы женщину и девочку, которые появились в их большом дворе, если бы не мать. Однажды за ужином мать сказала:

   – Ты помнишь, я говорила, что мы ищем сотрудника в отдел главного конструктора? – Мать Ивана работала в большой проектной организации. – Так вот, три месяца назад мы такого сотрудника, вернее – сотрудницу, нашли. Испытательный срок она прошла, будет работать у нас.

   – Угу, – кивнул Иван. Он совершенно не помнил разговора, на который ссылалась мать.

   – Она купила квартиру в соседнем доме. У неё дочка… маленькая такая, чернявенькая… Восемь лет.

   Мать посмотрела на Ивана. Иван помотал головой. Восемь лет? Да он с высоты своих семнадцати и пятнадцатилетних-то едва замечал!

   – Ну так вот… – Мать вздохнула. – Светлана Владимировна дочку растит одна… Хорошая женщина. А девочка, Кристина, милая, но очень стеснительная. Аж до диковатости… Молчунья. Мать говорит, у неё не всё благополучно со здоровьем было, может, поэтому… Можешь ты в школу её отводить?

   – Что-о-о? – Иван с изумлением посмотрел на мать. Ему – ему! – сделаться нянькой какой-то мелкопузой?!

   – Ты ведь знаешь, как рано нам на работу, – просительным тоном сказала мать. – А матери надо в коллективе обживаться, ей опаздывать нельзя… Ну, что тебе стоит дойти с девочкой до школы? Только до раздевалки малышей её довести, и всё! Знаешь, как трудно одной растить ребёнка!

   «С чего это ты взялась ей помогать?» – хотел спросить Иван. Как вдруг понял: мать жалеет эту незнакомую женщину, потому что сама когда-то была в её ситуации. Но что скажут ребята, когда он будет плестись с сопливой девчонкой! Он-то долетает до школы в десять минут, а с этой пигалицей надо будет выходить за полчаса!

   – Ма, я пас, – решительно сказал Иван. – С какой стати я буду с ней нянчиться?

   Мать вздохнула. Посмотрела на сына и стала собирать со стола посуду. Зная характер Ивана, на эту тему она больше не заговаривала.

   Прошёл месяц или два от начала учебного года. Как-то завхоз попросил старшеклассников, среди которых был и Иван, помочь перенести в корпус начальных классов учительский стол. И вот, когда Иван втаскивал стол в дверь учительской, его внимание привлекла толпа детей, которые стояли полукругом, спиной к Ивану, в углу коридора и хором скандировали:

   – Ста-ту-я! Ста-ту-я!

   Водворив стол на место, Иван подошёл и заглянул через головы шумевших.

   В углу стояла девочка. Небольшого роста, худенькая, чуть не до пояса завешенная чёрными волосами. Она не возмущалась, не плакала – стояла, закрыв под волосами лицо ладонями; неподвижная и немая, как изваяние.

   Контраст между поведением детей и их жертвы был таким разительным, что неожиданно для себя Иван возмутился:

   – Эт-то ещё что здесь такое?!

   Голоса смолкли. Дети развернулись к Ивану. Секунда – и со всех сторон посыпалось:

   – А она не играет с нами!

   – Да, никогда!

   – Молчит всё время!

   – Слова не добьёшься!

   – Чего молчит? Смотрит и молчит!

   – И что с того? – навис над малышнёй Иван. – Кто молчит, у того мысли умнее, ясно вам? Он их понапрасну не разбазаривает! А если ей нельзя с вами разговаривать?

   Дети притихли.

   – Почему нельзя? – спросил кто-то.

   – Директор не разрешает ей с вами разговаривать, – придумывал на ходу Иван. – И играть тоже. Потому что она скоро будет сниматься в фильме про немых детей. Вот ей и приказано молчать всё время и не дружить с теми, которые болтают. Чтобы лучше понимать, как играть немую девочку.

   Десяток пар глаз испытующе впились в его лицо.

   – А где снимать будут? Фильм? – спросил кто-то.

   – Да, и когда?

   Ивану стало смешно. Надо же, влез в разборки второклашек!

   – Когда и где будут фильм снимать – пока секрет, – стараясь, чтобы голос звучал как можно естественней, сказал Иван. – Но будут, это точно.

   – А вы откуда знаете? – пискнула какая-то девчушка.

   – От верблюда. Я сам играю в этом фильме, ясно?

   Ребята переводили взгляд с него на чернявую пигалицу. Иван открыл было рот, чтобы продолжить вдохновенное враньё, как вдруг зазвенел звонок. Дети вокруг него зашевелились.

   – В общем, так, – строго сказал Иван. – Если узнаю, что кто-то нашу актрису обижает, – отведу к директору. Ясно вам?

   – Ясно, – ответил ему нестройный хор.

   – Вы почему не в классе? – в дверях учительской появилась женщина с журналом под мышкой. Ребятня и вместе с ними чернявая девчонка ринулись в класс.

   Дня через два мать, придя с работы, сказала:

   – Ну так что, теперь ты, может быть, возьмёшься водить Кристину до школы? Для закрепления, так сказать, имиджа?

   – Какого имиджа?

   – Как какого? – удивилась мать. – Светлана говорит, ты пришёл, наговорил ребятам, что Кристина – будущая актриса и что ты, если её будут обижать, надаёшь всем по шее. Ты это был или нет?

   – Не по шее, – поправил Иван, – а к директору отведу… А что, это была её дочка?..

   – Представь себе. И она тебя вычислила. – Мать улыбнулась. – Увидела, что ты с ней в одном дворе живёшь…

   Иван озадаченно смотрел на мать.

   – Сделал шаг – делай второй, – назидательно сказал мать. – Доброе дело наполовину не делается.

   Иван вспомнил девчонку: длинные спутанные волосы, узкие полоски ладошек, по-детски, внутрь носками, поставленные ноги и царапнувшая его поза покорного ожидания. Вздохнул:

   – Ладно уж… Звони.

   Следующим утром он вышел из дома пораньше, с бумажкой, на которой был написан адрес его подопечной. К удивлению, девчонка уже ждала на лавке перед подъездом. Голова опущена, сама ссутулена рюкзаком, который возвышался за плечами, как разноцветный горб; яркая курточка, из-под которой топорщился подол коричневой юбки, тёмные колготки и туфли с тупыми носами; по спине текли чёрные косы. Иван подумал, что из-за своей малости девочка выглядит как кукла-брелок, пристёгнутый к ранцу. Сравнение развеселило, и он сказал:

   – Привет. Чего у тебя в рюкзаке, что он такой огромный?

   Девочка не ответила. Встала, поправила юбку и, не глядя на него, протянула руку.

   – Здороваешься, что ли? Ну, здравствуй. – Иван пожал маленькую ладошку. Но она не убирала руку, наоборот, цепко ухватилась за него. Он не вдруг догадался, что она готовится идти, держась за него, как наверняка держалась за мать. «Этого ещё не хватало», – подумал Иван. Одновременно с этим ему почему-то стало её жалко. – Ладно, пошли.

   Она была так мала, что приходилось идти, наклонившись набок. Скоро у него затекло всё тело, а Кристина словно не замечала этого, шагала, держась за его руку, глядя вниз перед собой. Её профиль оставался неподвижно-серьёзным. Пока они шли, Иван незаметно оглядывался по сторонам, проверяя, не идёт ли кто-нибудь из одноклассников, чтобы успеть вовремя выпустить компрометирующую руку. Но никто не шёл, и он расслабился. Попытался завязать разговор. Самым что ни на есть доброжелательным тоном задал несколько вопросов. В ответ – ни звука, у неё даже выражение лица не изменилось. Такой скучной и неудобной дороги, как та дорога в школу, у Ивана ещё не было.

   У здания начальной школы он не выдержал:

   – Да ты глухая, что ли?

   Девочка резко вскинула голову и взглянула на него в упор. На Ивана глянули огромные, с каким-то диковинным разрезом, глазищи.

   – Сам ты глухой! – и выдернула из его руки ладошку. Поддёрнула на спине портфель и, не успел он придержать дверь, нырнула со своей громадной ношей в проём и быстро застучала подошвами туфель по растрескавшемуся линолеуму.

   «Дикая, – подумал Иван. – Ну точно, дикая какая-то». От её взгляда, а ещё от того, что в его ладони чувствовалась заполненная теплом ямка, у него появилось ощущение, что эта девочка – существо, больше похожее на зверька, чем на человека. «Какая дурость, – с раздражением думал он по дороге в своё здание, – что я согласился привести её. Больше – ни за что…»

   Но случилось прямо наоборот. На следующее утро, когда он вышел из подъезда, она уже сидела на скамейке в той же самой позе, что и накануне. Чтобы не опоздать на занятия, Ивану пришлось не только самому схватить её за руку, но и тащить всю дорогу её портфель. Он вспотел и разозлился. Перед тем как уйти, сказал:

   – Завтра не приходи ко мне. Поняла?

   Девчонка кивнула, а на следующее утро он увидел её сидящей на лавке перед домом. Нахмурясь, он пробежал мимо, но на каком-то повороте неосторожно оглянулся – и силуэт её фигурки, согнутой под тяжестью портфеля, медленно бредущей по осенней грязи, отозвался внутри эхом вины. Так что, когда другим утром Иван увидел Кристину на скамейке перед подъездом, он почувствовал облегчение и даже что-то, похожее на радость.

   Он водил Кристину в школу весь год, до середины мая, пока подготовка к его выпускным экзаменам не нарушила неабсолютную синхронность их учебных занятий. Осенняя слякоть, её хлипкий зонт и чавкающие ботинки, снег, мокрый нос, суровый блеск глаз, скрюченные пальцы (варежки остались дома, пришлось отдать ей свои), её неповоротливые валенки и толстая зимняя куртка. Её портфель скоро перекочевал на его плечо. Трудно сказать, почему взрослый, семнадцатилетний парень, загруженный заботами последнего школьного года, подготовкой к экзаменам, увлечённый спортом, конструированием, занятый неизбежными для этого возраста любовными волнениями и беспокойствами, целый год провожал в школу чужую маленькую девочку. Его мать, так же как и мать девочки, считала, что такое поведение есть неоспоримый признак благородства. Одноклассники, вопреки опасениям Ивана, не обратили на парочку никакого внимания. Сам же Иван объяснял это тем, что просто не мог оставить беззащитное существо: даже ногти на её пальцах были до того малы, что напоминали коготки птенца.

   Она стала приходить к нему домой. Первый раз это случилось, когда он заболел. Он лежал в постели, измученный температурой и кашлем, забывшись неглубоким сном, и, открыв глаза, вдруг увидел, что она в комнате и что она танцует… здорово танцует! Он тогда очень удивился, был просто заворожён. Но, когда он заговорил и начал расспрашивать, она насупилась и отвечала с явной неохотой. Осталось ощущение, что он подсмотрел тайну. Позднее во время своих визитов она ещё несколько раз танцевала, причём всегда за его спиной, спонтанно, словно повинуясь какой-то одной ей слышной музыке, так что он мог только угадывать её движения краем глаз. После танца она делалась более расслабленной, с ней можно было говорить. Постепенно из обрывочных её рассказов – и после пояснений матери, которая покровительствовала новой коллеге, – он восстановил жизнь Кристины до приезда в их район.

   Чуть ли не до пяти лет девочка была глухой, и мать вынуждена была отдать её в интернат, где Кристину обучали специальной азбуке жестов и умению жить глухому среди слышащих. Одновременно мать возила Кристину по клиникам. До пяти лет ей сделали несколько операций. Сделали удачно – постепенно она стала различать звуки, потом слова. Несколько месяцев назад слух восстановился полностью, и мать, чтобы сменить обстановку, решила переехать в другой район.

   В больнице, где Кристине делали операции, в курс реабилитации включались танцы. Там танцевали все – пациенты, персонал, взрослые, дети; с ними занимался специально обученный врач, он ставил танцы для глухонемых. Не привыкнув говорить и живя в кругу людей, говорящих жестами, Крис полюбила танцы. В унылой обыденности больничных будней танцы были отдушиной и надеждой одновременно – они были её главными событиями.

   Со временем Иван привык к Кристине, привык к её постоянному присутствию, глубоким глазам, смотревшим в его лицо внимательно и неподвижно. Но привык не как к человеку – и он часто ловил себя на этом, – а как к явлению, причём явлению древнему, языческому, или домашнему животному, и тоже непременно какой-нибудь диковинной породы (как, например, кошки породы сфинкс). К тому же выяснилось, что Крис совершенно незаменима, когда хочется излить душу. Наталья и не подозревала, откуда берёт начало привычка Ивана произносить монологи. А привычка сформировалась именно тогда, когда он, восемнадцатилетний, расхаживал по комнате перед молчаливой девчонкой и вещал о технических целях и спортивных победах, о карьерных планах и любовных переживаниях. Да, именно в то время были заложены первые навыки Ивана-оратора. Крис превосходно справлялась со своей ролью: она внимательно слушала, чутко угадывая моменты, в которые надо было сделать удивлённое лицо, и те, когда уместно было покачать головой или одобрительно кивнуть. «Крис, ты мой душеприказчик, ты мой дневник!» – восклицал, смеясь, Иван. В целом они отлично сочетались!

   Три года пролетели незаметно. Иван учился в институте и уже не мог провожать Крис в школу. Да ей это уже было и не нужно. Они виделись регулярно, по утрам воскресений, когда Иван переводил дух перед марафоном грядущего понедельника. Он, как и раньше, рассказывал ей всё, что больше никому не мог рассказать, а она по-прежнему говорила только при необходимости. В другие дни он мало думал о ней, иногда даже не вспоминал. Да, это был необычный тандем, но кто об этом задумывался? Для него она была и оставалась чудно́й малышкой.

   И всё же, когда в его жизни случилось первое серьёзное и очень личное потрясение, Иван пошёл не к друзьям, а к Кристине. Ей одной он в нескольких словах рассказал и о своих надеждах, и о своём отчаянии. В ответ на это девочка включила музыку и начала танцевать – впервые не скрываясь. В её танце он увидел всё, что тяжёлым грузом лежало у него на душе, – страсть, вдохновение, открытие измены, унижение от сознания ошибки и в финале своё твёрдое решение переболеть, перебороть – и забыть. Комната была небольшая, он отчётливо видел лицо Крис и мог поклясться, что её глаза во время танца отразили всё, что он пережил. Музыка смолкла. Крис выключила магнитофон, повернулась к нему, ещё трудно дыша, и произнесла:

   – Не переживай. Всё впереди.

   Вечером, дома, он вспомнил танец Крис и вдруг остро поразился её словам, и даже больше чем словам, – её уверенному голосу, взрослостью фразы. Он нашарил в памяти все случаи, когда ему довелось хотя бы вскользь быть свидетелем танцев Крис… Каждый раз после танца она говорила – говорила немного, но непринуждённо. Иван перебрал всё, что знал о девочке. Когда он восстановил и связал все впечатления, её история развернулась перед ним в новом ракурсе, словно картинка, проступившая из хаоса пазлов. Он понял, почему она не защищалась, когда её дразнили, – тогда, в их первую встречу, – потому что не знала, как вести себя. Понял, почему она привязалась к нему – потому что он нечаянно угадал во время своего вранья про фильм её прошлое. И главное, он понял, что могут значить для жизни Крис танцы.

   Иван встретился с матерью девочки и рассказал ей свои наблюдения.

   – Мне кажется, Кристине надо учиться, – говорил Иван. – Ей нужна серьёзная танцевальная школа. Танец впишет её в социум, в жизнь обычных людей…

   Через полгода прохладным августовским утром машина увозила Кристину с матерью в далёкий большой город. Чёрный плащ-трапеция, красный берет с помпоном, сиреневые тени под припухшими веками – она казалась ему такой маленькой! Смотрела враждебно, и он вдруг засомневался, правильно ли поступил, настояв на том, что ей необходимо учиться? Быть может, сам того не ведая, он навредил ей? Но она только смотрела, молча, и он успокоил себя: ну куда с такими особенностями? Только танцевать…

   Воздух пах яблоками. Упираясь в недружелюбный взгляд, он скупо поцеловал её в щёку. Слова последних напутствий, пожеланий, прощаний – и вот машина с Крис на заднем сиденье тронулась. Он постоял, посмотрел ей вслед. Было немного грустно от того, что его маленькая подружка уезжала в свою жизнь, но сознание, что её ждёт множество интересных открытий, что он явился катализатором этих перемен, и – что скрывать! – только что начавшийся роман с сокурсницей привносили в грусть нотку радостных ожиданий.

   Прочувствовав всё это, Иван расправил плечи, развернулся и уже направился было к крыльцу. Как вдруг сзади раздалось пронзительное:

   – Ва-а-нька-а-а! Ва-а-ань-ка-а-а!

   Крис бежала к нему от машины. Натыкалась на свой размотавшийся шарф, берет съехал, и она скинула его в дорожную пыль. За её спиной мать отчаянно сигналила ему рукой. Он сделал несколько шагов навстречу, и вот уже маленькие горячие руки обвили его шею, мокрые щёки прижались к его щекам, по лицу скользнула прядь волос.

   – Мне надо ехать. – Крис шептала в самое ухо. – Ты будешь меня ждать?

   – Да, конечно, – подтвердил растерянный Иван.

   Её мать шла к ним, но не успела она дойти, как Крис, поцеловав Ивана в щёку, развернулась и пошла обратно. Она прошла мимо матери, подняла берет, отряхнула его и так, с беретом в руке, дошла до машины и забралась внутрь. Иван поднял руку, чтобы помахать. Она не оглянулась.

   Первое время мать Кристины часто созванивалась с матерью Ивана. Она рассказывала, что Кристина учится с большим увлечением, уверенно завоёвывая славу одной из лучших учениц прославленного танцевально колледжа, обживается на новом месте, обрастает друзьями… дочери так нравится, её не узнать, и – она наконец-то говорит! Мать Кристины была счастлива. Она передавала, что будет ставить за Ивана свечи во всех храмах огромного города.

   Она передавала трубку дочери, с другого конца провода трубку брал Иван. Но у Ивана с Крис диалога почему-то не выходило. Поначалу Иван подробно расспрашивал Крис о её житье-бытье, шутил. Его маленькая подруга отвечала односложно. На шутки молчала, встречные вопросы задавала вяло. Быстро и без сожаления прощалась… Значит, сделал вывод Иван, перемены захватили её настолько, что она начала жить нормальной жизнью двенадцатилетней девчонки, и даже бремя сложного, перекрученного судьбой таланта вошло наконец в понятную ей колею.

   Постепенно их с Крис телефонное общение сошло на нет. Потом не стало матери Ивана. Связь с семьёй Агаповых оборвалась.

   И вот теперь, спустя тринадцать лет, она сидела перед ним – взрослая, красивая, успешная – и не сводила с него глаз.

   – Ты даже немного подросла, – подмигнул ей Иван. – Ну, что будем заказывать? Выбирай.

   – Я есть не хочу, – сказала Крис.

   У него после посещения полиции аппетита тоже не было. Заказали кофе и мороженое.

   – Я окончила колледж, работаю в большом танцевальном коллективе. Мы много выступаем в стране и за границей, – не дожидаясь его вопросов, заговорила Крис. – За последний сезон я переработала, да ещё спину, видно, потянула, и мне дали дополнительный отпуск. Вот, и мы с мужем приехали сюда…

   – Ого! Так ты замужем, – обрадовался Иван.

   – Да. Здесь осенью открывается новая школа танца. Мы с мужем и ещё пара хореографов – учредители… Сейчас полным ходом идёт организационная работа.

   – Надо же, – удивился Иван. – Не забыла ты, значит, родной город…

   – Не забыла, – улыбнулась Кристина. – У мужа дела, а я осталась заниматься. Здание нам дали – там делают ремонт, в бывшем Дворце молодёжи, знаешь, наверное… И вот, ремонт, программу утрясать, штат, зарплаты, согласования… Организационная, в общем, работа – по финансированию с местной властью никак не договоримся. А здесь вот такое…

   – Да как ты оказалась в той машине?

   – Водитель – друг моего мужа. Он здесь проездом, возвращался из другого города и заехал к нам, ему было по пути… Мы с ним как раз провожали в тот день мужа на поезд.

   – Что с ним теперь будет?

   – Ничего. – Крис пожала плечами. – Он ведь не виноват. На неделю только придётся задержаться, пока идёт разбирательство. А там – подписка о невыезде с ПМЖ на какой-то срок, и поедет домой. Ну, может, ещё вызовут пару раз.

   – Ну, хорошо хоть так… А то и промурыжить могли бы. – Иван покачал головой. – Ужасная история. Мы с женой долго не могли в себя прийти.

   – Да, ужасная… Но, – Крис блеснула глазами, – она помогла мне встретиться с тобой!

   Иван улыбнулся:

   – Ну и как теперь тебя зовут – по мужу? Дети у вас есть?

   – Да, сын. – Крис кивнула. – Иван.

   Она посмотрела в глаза Ивану. Взгляд получился странный, словно напоминающий о чём-то.

   – Три года, – продолжала Крис. – Но занимается им, к сожалению, моя мама. Мы-то вечно в разъездах.

   – Как мама?

   – Спасибо, хорошо.

   – Что, твой муж тоже танцует?

   – Нет. Он режиссёр-постановщик. Хореограф. У него всегда много работы…

   И она снова посмотрела на Ивана неуютным взглядом. Он пошевелил плечами; что это за взгляды у неё?..

   – Где ты остановилась?

   – В гостинице «Огни города», знаешь её?

   – Видел.

   – Там неплохо. Я в этом номере одна…

   – Чем занимаешься?

   – Так… – Крис неопределённо пожала плечами. – А ты? Как ты?

   Иван начал рассказывать. Крис сидела, подперев подбородок ладонью, медленно помешивая в чашке ложечкой, и смотрела в его лицо. У него возникло то же ощущение, что и в юности, что она его не слышит.

   – Я так много думала о тебе, – неожиданно перебила она. – И знаешь, о чём?

   – О… чём? – Иван споткнулся на полуслове. Посмотрел укоризненно, но она не обратила внимания.

   – О том, что ты обещал меня ждать. Ты помнишь?

   – Помню. – На самом деле Иван, конечно, давно забыл сцену их прощания.

   – Ты забыл, – констатировала Крис, глядя на него немигающими глазами. – Но я тебе напомню. Да. Я думала о том, что ты обещал меня ждать… Поедем ко мне. – И она протянула через стол руку и дотронулась до Ивана кончиками пальцев. Рука была смуглая, сильная, с короткими аккуратными ногтями.

   От неожиданности Иван чуть не подавился. Из глубин памяти вывернулись слова матери: «Можешь ты отводить её в школу?» Тогда он также был поражён.

   – Крис?..

   Крис рассмеялась. Смех у неё оказался мягким, грудным, словно бы чуть снисходительным. Иван машинально подумал, что никогда не слышал её смеха. Он даже улыбающейся её ни разу не видел.

   – Я столько раз себе это представляла…

   – Почему ты не хотела разговаривать со мной по телефону? – неожиданно для себя выпалил он.

   Крис пожала плечами. Она улыбалась спокойной улыбкой, красиво изгибавшей полные губы, но в глубине её глаз, в едва уловимых оттенках их густой черноты, он разглядел пульсирующее напряжение.

   – Я и так-то плохо разговаривала, а уж по телефону…

   Больше она ничего не добавила. Смотрела на него немигающим взглядом.

   – Понятно… – Иван никак не мог собраться с мыслями. Поведение Крис не укладывалось в его голове.

   – Давай-ка, Кристина, расскажи о себе подробнее. Давай-давай, не жульничай. – Он попытался вернуть разговор в прежнее русло.

   Крис взглянула коротко, вздохнула. Медленно помешивая ложечкой в креманке, стала рассказывать: хорошая квартира в центре города, но бывают они с мужем там мало – много гастролей. Мама здорова, слава богу, просила передать Ивану поклон… В коллективе Крис – прима, и не потому, что жена хореографа. Нет, она – признанная танцовщица с кучей профессиональных наград. В ближайшем будущем планирует открыть детскую школу танца, когда сын подрастёт немного, чтобы и он мог заниматься. Объездили с танцами полмира, везде аншлаги. Она ждёт не дождётся, когда можно будет брать сына с собой…

   – Я очень люблю его, но наша профессия – день-два не работаешь, и уже не та форма, – сказала, словно извиняясь. И неожиданно закончила: – У меня всё хорошо, Иван… Мне только тебя не хватало все эти годы.

   – Да ладно тебе, – улыбнулся Иван. – Ностальгия – она, знаешь, ко всем приходит время от времени. Не стоит возводить её в степень.

   – Это не ностальгия. – Крис покачала головой.

   Иван сделал вид, что не понимает её тона. Он расспрашивал Кристину об обычаях стран, где она бывала, о её муже, сыне и матери, о жизни в городе, откуда она приехала. Крис отвечала, но в то же время он чувствовал, что ей не интересно, что она уступает, даёт ему время для осознания того, как она изменилась за эти годы. «Я стала другой», – говорили её глаза. «Я вижу», – отвечали глаза Ивана. Он чувствовал, что поведение Крис поменяло его зрение. Теперь одновременно с выросшей соседкой, маленькой подругой его юности, он видел взрослую, уверенную в себе женщину. Ему стало неловко.

   – И ничего бы этого не было, если б не ты, – подвела итог женщина напротив.

   «И теперь ты хочешь поехать со мной в гостиницу?» – машинально подумал Иван. Он не мог поверить, что Крис всерьёз говорит эти странные слова.

   Крис, словно угадав его мысли, улыбнулась.

   – Так поедем? – Она оглянулась, чтобы позвать официанта.

   – Нет, нет, постой. – Иван смял салфетку. – Подожди. Послушай. Я… не могу…

   – Жена? – Кристина понимающе подняла брови.

   – Нет… То есть да… Да, жена. Прости.

   Крис снова протянула свою руку через стол. Он увидел, как переливается свет в её глазах.

   Неожиданно на него нахлынули образы прошлого. Ласковые глаза матери, их двор, обсаженный сиренью. Острый запах свежего ветра, который будто говорил: «Всё ещё впереди – выбор пути, разочарования и победы…» И сам он – юный, вдохновенный, популярный в школе парень, которого любят учителя, которому строят глазки девушки… Его первая любовь – тоненькая, нежная, и при этом, как оказалось, – девушка с большим любовным опытом… Маленькая, смешная молчунья Кристина… Всё это закружилось в голове Ивана так, что он на мгновение потерял ощущение реальности.

   Телефон зазвенел так резко, что он чуть не подскочил.

   – Ты ещё в полиции? – спросил ректор.

   Иван не любил врать. Его «да-да» прозвучало так, будто его держали связанным под дулом пистолета.

   – Замурыжили тебя совсем, – посочувствовал ректор. – Даже голос какой-то странный… В общем, кончится там у тебя, поезжай домой, отдохни. На работу выйдешь завтра.

   Иван положил трубку и встретился взглядом с Крис. В её глазах плясали сумасшедшие искорки. Надо было как-то избавляться от этого наваждения. Позвонить Наталье, услышать её голос…

   – Мне надо выйти, извини. – Он положил телефон на стол и встал. Он только на секунду повернулся к Крис спиной.

   – Ой! Что-то брякнуло. Ты задел!

   Его телефон лежал в луже чая, а она поднимала опрокинутую чашку.

   – Задел?.. – Ивану казалось, что, вставая, он даже не коснулся стола.

   – Вот чёрт… – вытерев телефон салфеткой, он достал аккумулятор и ещё раз всё перетёр. – Ну вот, теперь я без связи…

   Опустился на стул, как по обязанности. Но тут же почувствовал, что не может здесь больше находиться. Внутри нарастало беспокойство. Хотелось выйти на воздух. Ещё лучше – оказаться дома…

   – Крисонька, извини, мне надо идти, – виновато сказал он. – Я с утра дома не был, да вот телефон ещё… Давай в другой раз встретимся… Завтра или когда тебе удобно…

   Крис откинулась на спинку кресла. Не сводя с него взгляда, завела руки за голову, потянулась. На него уставились её груди, выпукло очерченные под низким вырезом.

   Она смотрела на него (нет, он не ошибся!), как на неполноценного. Или как на старика. Или как на очень, очень плохого – никудышного – специалиста. Так сам Иван смотрел на студентов, чьи документы готовил на отчисление за неуспеваемость.

   Её глаза стали ещё темнее. Смотрела долго горящими глазами, в которых был вызов. Никогда ещё Иван не бывал в такой ситуации, чтобы женщина прямым текстом, откровенно заявила ему о своём желании переспать с ним. И какая женщина!.. Он чувствовал себя виноватым и ещё почему-то дураком; он вконец растерялся и не мог найти нужные слова, чтобы остановить её…

   Иван молчал.

   – Ты, наверное, не понял, – с нажимом заговорила Крис, – я всю жизнь мечтаю об этом. Я любила тебя тогда, только ещё не понимала этого… Ты что, правда поверил, что мы сегодня случайно встретились?..

* * *

   Наталья в эти минуты вытирала ладошкой слёзы. Она прошла в ванную и умылась, вернулась в спальню. Снова включила ноутбук, вышла в Интернет и нажала первую попавшуюся закладку. Это оказался форум для планирующих материнство. Раздел, собирающий женщин, у которых проблемы с зачатием. Её подруги по несчастью обсуждали больную для всех тему о том, что в бездетных по вине женщины парах мужья в большинстве случаев ходят «налево», в «налеве», как правило, образуется ребёнок: браку приходит конец…

   Наталья задумалась. Её мысли приобрели новое направление. Может ли Иван втайне винить её в том, что у них нет детей? Может ли он, несмотря на всю нежность и любовь к ней, Наталье, решиться на отношения с другой женщиной?.. В последнее время в нём появилась какая-то неуловимая напряжённость. Лёгкие штрихи, неявные шероховатости и мелочи… Замечая это, она думала, что он стал стесняться их общего неблагополучия, не только во внешнем мире, но и перед ней, перед собой. Могут ли быть у него иные причины чувствовать себя с ней неловко?

   Наталья рассмотрела версию со всех сторон. Она чувствовала себя так, будто её окатили водой, и внутри всё загорелось холодным огнём. Через несколько минут она пришла к выводу, что подозрения беспочвенны: нет никого у Ивана. Его любовница – работа, и ведёт он себя так же, как всегда. А что напряжён – ну мало ли, какие дела у него на работе!.. Он ведь не всё ей рассказывает… О чём-то, быть может, молчит, о чём-то говорит вскользь, хотя она знает, за одной его небрежно произнесённой фразой может стоять многомесячная работа и многомесячная интрига, научные сражения, килограммы нервов.

   Наталья прибрала кровать и перешла в большую комнату. Уселась в угол дивана, ноутбук – на журнальный столик.

   «Надо будет расспросить его», – думала Наталья, а сама каждой клеточкой прислушивалась к тишине в квартире. Ждала звонка. На душе у неё было тяжело и сыро от невыплаканных слёз, и мысли от этого шли бессвязным потоком. Неожиданно накатила сонливость, но она знала, что не заснёт. «Кто-то же звонил, – вспомнилось вдруг. – Да мало ли кто, – попыталась отмахнуться Наталья, – мало ли ненормальных на свете!..» Но её раздражённое сознание снова и снова возвращалось к этому вопросу: кто звонил?..

   И тут наконец заверещал телефон!

   – Наташа. – Голос Ивана звучал как-то непонятно-отсутствующе.

   От его голоса кровь бросилась в ноги, словно в скоростном лифте, к глазам подступили слёзы.

   – Где ты был? – шмыгнула она носом.

   – Наташа, – повторил Иван. – Что случилось?

   – Почему ты отключил телефон!

   – У меня разрядился, – торопливо проговорил Иван. – Как ты себя чувствуешь?

   – Плохо. Очень плохо! Приезжай скорее.

   – Что случилось?

   – Почему ты был там так долго? Мне сказали, ты уехал с самого утра!

   – Кто сказал?

   Её ухо царапнул его глухой голос. Тут же она услышала, как Иван закашлял, и её мысли тут же перепрыгнули: неужели простыл?

   – Секретарь в учебном Центре… Ты простудился?

   – Нет… Мы, знаешь, долго там были… Там была куча свидетелей, всех вызывали по очереди…

   – Приезжай!

   – Уже выезжаю. Купить тебе черешни… или что ты хочешь?

   Она почувствовала, как напряжение медленно отпускает. Хотелось плакать, но уже не из-за Ивана, а о своём, несбывшемся. «А что он стал неуловимо напряжён, – подумала она, – так это, конечно, работа… Это, может, из-за проекта, который он с коллегами начал недавно…»

   – Мороженое, – уже немного капризно произнесла Наталья. – Купи упаковку сливочного пломбира… Большую.

   В ожидании мужа Наталья позвонила на работу и решительно заявила, что ближайшие две смены выйти не сможет по семейным обстоятельствам – оформит за свой счёт. После этого зашла на форум и с тайным торжеством написала, что гуляющий муж в бесплодной паре – это отнюдь не приговор и не тенденция. «Моё мнение, – написала она, – что бездетность не разрушает отношений между супругами, но проверяет их на прочность. Будь иначе – чем бы мы отличались от животных?»

   Не дожидаясь откликов на своё сообщение, она выключила компьютер, возвратилась в спальню и легла на кровать. «Погода меняется», – успела подумать Наталья перед тем, как почти мгновенно заснуть.

   Ей показалось, что прошла всего минута – и её обняли руки мужа.

   – Наташа! Ты не заболела?

   Наталья открыла глаза и, моргая, вгляделась в лицо Ивана.

   – Ты хорошо себя чувствуешь? – уточнил он. – Что с тобой?

   Она приподнялась на локтях. В глаза бросилось возбуждение, которое сквозило в каждом движении Ивана, непонятное, какое-то чужое выражение его лица.

   – А с тобой? – машинально произнесла она. – Ты отключил телефон… Почему не предупредил меня, что отключишь?..

   – Сумасшедший день. – Иван сел рядом. – Какой день! Я так люблю тебя! Ты меня слышишь?

   Она слышала. И ещё она слышала в себе любовь, сейчас её любовь к мужу была густо приправлена громадным облегчением. Он не пропал. Он здоров. С ним ничего не случилось.

   – Я так и думал, что ты спишь, – взволнованно продолжил Иван. – Смотрю, дверь закрыта. Подумал, легла отдохнуть… Не хотел тебя будить. Ты любишь меня?

   Да, она любила мужа. В любви к нему не было периода головокружения, уходящей из-под ног земли и ненасытной жажды обладания, о чём она слышала от других и читала в книгах. Но чем больше они жили вместе, чем старше она становилась, тем глубже и яснее убеждалась в силе своих чувств к Ивану. Их разность, её тайны и мучения – всё это были острые камни, которые река её любви огибала в своём полноводном стремлении к сохранению семейного покоя и благополучия. Эти мысли тёплым ветерком пронеслись в её не до конца проснувшейся голове. Наталья улыбнулась и кивнула.

   Они сели на кровать, прижавшись друг к другу, и Иван сбивчивыми репликами рассказал, как столкнулся в полиции с другими свидетелями несчастья, как в полумраке коридора они встретились хмурыми взглядами – и мгновенно поняли, что они здесь по одному и тому же поводу. «Он был разнорабочий, – говорил, имея в виду сбитого, Иван, – у него был начальник, истопник, с образованием и подготовкой, но истопник беспробудно пил, и Толик Евсеенко занимался котельной один. Его любили жители. Водитель был проездом в городе, его немного задержат, но оправдают, это уже точно известно…»

   – Неужели у него совсем нет родственников? – спросила, имея в виду Толика, Наталья.

   – Нет. – Иван пожал плечами.

   Она совсем уже проснулась и заметила, что Иван расстроен, даже как будто подавлен. Очевидно, не только её, но и его тоже происшествие на дороге выбило из привычной колеи. Стало стыдно за то, что она (фантазиями!) довела себя до истерики, в то время как он восстанавливал по минутам трагедию во время разговора со следователем, снова и снова переживал события вчерашнего дня. Наталья сконфуженно усмехнулась, и Иван, очарованный её гримаской, притянул жену к себе. Крепко прижав её, он глубоко и порывисто вздохнул, как ребёнок после плача.

   – Ты купил мороженое? – спросила, целуя его в ухо, Наталья.

   – Да! – встрепенулся Иван. Продолжая обнимать её, он отстранился и смотрел в любимое лицо неподвижным взглядом.

   – Титры! – Давняя их шутка, Наталья помахала перед лицом мужа ладошкой.

   Они поднялись и, обнявшись, двинулись в коридор. Застряли в дверном проёме, засмеялись; дурачась, боком протиснулись в кухонную дверь. На столе стояло ведёрко с мороженым. Наталья радостно ойкнула и, отпустив Ивана, бросилась открывать ведёрко, раскладывать мороженое по креманкам. Они сели и, поглядывая друг на друга, стали есть.

   «Я хочу его, – подумала Наталья, перекатывая на языке сладкий комочек, – я хочу Ивана весь день. Да, правда. Весь этот чокнутый день я его хочу. Надо взять мороженое и пойти в постель». И ей сразу стало легко и весело от того, что её настроению найдено такое простое объяснение, и сейчас, вот прямо сейчас, мо́року этого дня будет положен естественный и приятный конец. Она посмотрела на мужа, уверенная, что он почувствует её взгляд и всё поймёт.

   Иван в это время сосредоточенно скрёб стенки креманки. Он набирал боком ложки остатки мороженого, отправлял её в рот, там переворачивал и втягивал мороженое языком. Его губы при этом морщились, вытягивались трубочкой, а лицо оставалось странно серьёзным. Оно поняла, что он вспоминает часы, проведённые в коридоре следователя… как же его зацепило!

   Она смотрела на него, а он не слышал её взгляда. С отсутствующим лицом Иван возился с креманкой. Наталья почувствовала уже нетерпение. Ей захотелось легонько пнуть мужа под столом ногой. Наконец он поднял голову. Встретился с ней. Ресницы Ивана дрогнули, его взгляд метнулся в сторону, тут же вернулся – затуманенный, будто внутри глаз Ивана опустились шторы. Иван сказал:

   – Ещё хочешь? Давай положу…

   Она растерялась. От растерянности не поняла, что он сказал, и с недоумением смотрела в его лицо. Секунду взгляд Ивана сохранял необитаемую неподвижность, потом вспыхнул, потеплел. Иван вернулся к ней из своих, как она запоздало догадалась, тревог. Вид у него был потерянный.

   – Прости меня, – заторопился он. – Ох, прости меня! Прямо не знаю, что такое… Будто провалился…

   – Там, может, ещё что-то случилось? – напряжённо спросила она.

   – Нет-нет, эти дни – сумасшедшие, всё то же… – И Иван развёл виновато руками и потянулся к ней с выражением раскаяния и досады.

   – Нет? Точно нет?

   На его лице появилось отчаянное выражение:

   – Не будем, не будем… Наташа, ты моё счастье, моя любимая…

   Она вздохнула. Ясно было, что Ивану не до игр с мороженым.

   Он встал, потянул её со стула. В обнимку они двинулись назад – в дверной проём, коридор, снова дверной проём, спальня. В запахе мужа Наталья неожиданно уловила запах сигарет, запах казённого помещения. В голове мелькнуло: «Мужики… уж если падают… так прямо сейф – целиком – хлоп! Но как же хорошо, что он здесь, со мной!» Прошедший день вымотал, она остро нуждалась в ощущении безопасности. Его старательное тело, идеально подогнанное под её потребности, шоколадное тепло его глаз, изнанка предупредительных губ – все эти телесные впечатления сейчас успокаивали лучше слов, стирали для неё (и, она надеялась, для Ивана) тревоги двух прошедших дней.

* * *

   Наталья проснулась среди ночи от того, что запершило в горле. Удивилась сквозь сон: простыла? Когда, где? Но почти сразу вспомнила о мороженом. После любви они доели его, и Наталья, успокоившаяся, весёлая, хватала подтаявшее месиво большими кусками.

   Иван спал. Даже во сне он выглядел серьёзным человеком – строгое лицо, собранная поза. Она встала, включила ночник и, зевая, на неловких ногах прошла в кухню. Там налила в чашку воды из-под крана и с жадностью выпила.

   Перед тем как лечь, Наталья ещё раз провела взглядом по спящей фигуре мужа. Взгляд зацепился за тумбочку. На тумбочке рядом с Иваном лежал телефон – располовиненный корпус, аккумулятор. Сон мигом слетел с неё. Зачем Иван разобрал телефон, промочил? Где? Почему ничего не сказал ей? Почему сказал, что выключил? Как днём могло оказаться, что у него разряжен аккумулятор? У Ивана в жизни такого не было, Иван – предусмотрительный. Пару лет назад он купил второе зарядное устройство и держал его на работе, чтобы не попадать в подобные ситуации. Если он сказал неправду – зачем?

   Мелкие вопросы, которые могут иметь сотню ответов. Незначительные факты, на которые смешно обращать внимание. Но – любящие подтвердят! – если близкий человек ни с того ни с сего за один день совершает несколько несвойственных ему поступков, это значит, что в его жизнь вошло что-то, чего там не было раньше. И если он молчит об этом, значит, не хочет, чтобы жена об этом знала. Особенно если это пунктуальный, консервативный и правдивый человек…

   Такой, как Иван Ильин.

   Наталья лежала с открытыми глазами. «Совсем нервы расшатались из-за этого несчастного случая, – подумала с досадой. – Подозреваю мужа. Подозреваю бог знает в чём… да сама не знаю в чём! А всё, наверное, проще пареной репы, и даже думать об этом глупо…»

   Успокаивала она себя. Убаюкивала. А сон не шёл, и только тревога всё больше и больше закрадывалась в душу.

   Когда за окном начало светлеть, Наталья подняла затёкшее тело и вышла на лоджию. Открыла окно, налегла на подоконник. Призрачная синева царила вокруг, не туман, но удивительный сиренево-голубоватый, прозрачный свет струился со всех сторон. Этот свет принёс Наталье, хмельной от бессонницы, странное, странное предчувствие: надвигается беда.

4

   Утром, когда они проснулись и, как обычно, вышли в кухню завтракать, Наталья выбрала момент и заговорила о ночном открытии:

   – Ты телефон разбирал на ночь? Зачем?

   Иван ответил не сразу. Сделав вид, что занят намазыванием масла на булку, он потянул паузу и только потом сказал:

   – Что-то динамик стал барахлить… Я подумал перезагрузить таким образом… Вдруг поможет…

   Невинный вопрос – убедительный ответ. Но голос Ивана прозвучал неуверенно. Они сидели друг напротив друга, и Наталья ясно почувствовала, как муж напрягся.

   – Это правда? – спросила Наталья.

   – Что? – Иван уже жевал булку. Он смотрел на неё, старательно работая челюстями, с вопросительным недоумением, но она чувствовала дистанцию, которую держит муж.

   – То, что ты говоришь, – уточнила Наталья в замешательстве.

   – Про телефон? Конечно, правда. Если не поможет, придётся обращаться в сервисный центр. Ремонтировать… Почему ты спрашиваешь? Что тебя беспокоит? – Глаза Ивана как-то странно – неуловимо проскальзывали мимо её взгляда.

   «Он говорит неправду, – подумала Наталья, – но зачем? Зачем врать по такому пустяковому поводу?» Она улыбнулась ему, не отвечая, причём улыбнулась фальшиво, и сама это почувствовала, но он принял её улыбку, не стал расспрашивать. Быстро собрался, чмокнул в щёку и выскочил за дверь.

   Наталья осталась со странным ощущением, что с Иваном что-то не так, но что могло быть не так, она даже представить себе не могла.

* * *

   После ухода Ивана Наталья решила немного поспать – после бессонной ночи гудела голова, и всё – обстановка, события – воспринималось в каком-то зыбком тумане. Она устроилась было на кровати, но, как ни старалась, заснуть не могла. Тогда она снова перебрала в голове все непонятности вчерашнего дня и сегодняшнего утра. Зашла в своих размышлениях в тупик и почувствовала прилив острого недовольства жизнью – недовольства, уже не связанного с Иваном, но имеющего прямое отношение к тому, что называла своей «очень личной жизнью».

   Наталья прислушалась к себе. Так и есть. Опять это чувство, что она проживает жизнь инфузории-туфельки. Она не выполняет главного предназначения женщины – продолжать род, и она не занимается тем, что любит больше всего. В иные моменты она чувствует себя предательницей. И дело не в том, что она должна стоять над замершим залом, а после – низко, в пояс, кланяться под бурные овации, прижимать к груди тяжёлые цветочные свёртки. Не в тщеславной шелухе. Дело в неубиваемой тоске по удовлетворённой выжатости, по благодарности судьбе, по служению настоящему. Вместо того чтобы бороться за мечту, она сдалась без боя и оставила свою жизнь равнодушным обстоятельствам…

   В такие моменты Наталья утешала себя тем, что в компенсацию потере судьба подарила ей Ивана; ей выдали, прямо в руки положили любовь, хотя она этого и не осознавала тогда. Она любит мужа. Она стала хорошей хозяйкой. Она научилась печь такие пироги, что Иван берёт их на работу, чтобы угощать коллег… С точки зрения социума она стала благополучной женой преуспевающего мужчины, хорошо устроилась – мечта, между прочим, многих девушек… «Но разве этого я хотела, – думала Наталья, – разве этого?» Ей никогда не вернуть те дни, тяжёлые дни, когда она учила новую партию, билась, иной раз со слезами, с истериками, над трудными местами. Ей незачем по нескольку раз на дню распеваться, незачем контролировать рацион питания. Незачем снова и снова слушать записи великих, мучительно переживая невозможность приблизиться к достигнутым ими вершинам и успокаиваясь тем, что она пусть и на десятых ролях, но из того же рода-племени! Теперь не только её бывшие преподаватели или сокурсники, но даже ученицы самой обычной музыкальной школы, даже уборщицы филармонии не воспримут её всерьёз…

   Под впечатлением собственных мыслей Наталья встала, прибрала постель и стала заниматься домашними делами. Привычные действия, выполняемые изо дня в день, – иногда это спасение… Она сходила в магазин и приготовила ужин. Вымыла пол. Позвонила портнихе и выяснила, что у той заказов на две недели вперёд, но если постоянной клиентке Наталье Ильиной очень срочно…

   – Не срочно, – ответила Наталья. – Я подожду.

   Забралась на диван и включила телевизор.

   Часа два Наталья смотрела на экран телевизора. Мысли, как бабочки в круге света, кружились вокруг печальной оборванности её вокальной карьеры… «То, что я чувствую сейчас, – подумала Наталья, – лишь производное от того, что случилось со мной раньше. Если бы я могла петь, то не чувствовала бы себя такой беспомощной…»

   Думая об этом, Наталья включила ноутбук и забила в поиск первое, что пришло на ум: «Вернуть голос», «Поиск», и на страницу высыпались заголовки статей. Больше шестидесяти тысяч результатов. Неужели столько людей считают, что это возможно? Как всегда в подобных состояниях, Наталья открывала страницу за страницей, проглатывала рассуждения про гоголи-моголи, дыхательные упражнения, специальное питание, про духовные практики, и чего только нет на эту тему! Надежда призрачным миражом дразнила её заголовками, а кончится, она знала, чувством опустошённости. Но, даже заранее зная, открывала, открывала… Неожиданно в пестроте советов её глаза зацепились за два близко стоящих слова – «ребёнок» и «творчество». Наталья остановилась и прочитала внимательно. Речь шла не о пении – о литературе. Скандинавская писательница, лауреат таких-то премий, рассказывала в интервью, как много лет лечилась от бесплодия. Она работала в какой-то конторе, потом засела дома и от скуки вернулась к забаве юности – сочинительству. Это так увлекло, что она пошла на курсы литературного ремесла и целые дни проводила за письменным столом. Свои сочинения скандинавка спустя время отправила в издательство, а когда оттуда позвонили с предложением издать её творения, она уже была беременна. В конце статьи приводился комментарий врача, из которого Наталья уяснила, что творческая реализация является катализатором для перестройки организма. Врач советовал женщинам, у которых проблемы с зачатием, найти занятие по душе и предаваться ему с такой страстью, на которую они только способны…

   Дочитав до конца, Наталья некоторое время сидела без движения. Она ждала, как отреагирует на информацию её скелет. Но он молчал. Только голова кружилась, сине-сиреневый туман, который встретил её на рассвете, казалось, поселился внутри её: всё вокруг было какое-то фантастическое, размытое, стёрлись грани между «реально» и «нереально», «можно» и «нельзя»… Тринадцать лет назад она потеряла голос. За прошедшее с той поры время к ней дважды возвращалась надежда. Последний раз это случилось полтора года назад, когда они с Иваном побывали в святых местах. Она просила у святынь ребёнка – но и возрождения мечты тоже просила… Не дали… но ведь, как говорится в пословице, каждой птице даётся червяк, но его не приносят в гнездо… вот эта, быть может, информация и есть ответ на её просьбы?.. Всё – можно. Всё – льзя!..

   Наталья готова была поверить в любые идеи, лишь бы они обещали ей надежду.

   Она встала. Двигаясь безотчётно, как сомнамбула, достала из тайных глубин шкафа пакет. В нём – синее платье в пол. Это был её концертный наряд, сшитый незадолго до болезни. Она не успела надеть его, а после и тем более носить не захотела. Платье невесты, брошенной на пороге ЗАГСа, – вот как она думала, вспоминая о нём. Тринадцать лет оно хранилось в целлофане, и Наталья сомневалась, что будет выглядеть в нём, как раньше.

   С замирающим сердцем Наталья надела наряд, расправила широкую бретель, усыпанную крупными переливающимися стразами. Второй бретели не было, вырез плавной линией уходил под мышку. Нарочно не поворачиваясь к зеркалу и мелко перебирая ногами в узком подоле, Наталья вынула из бюро шкатулку с украшениями и вдела в уши длинные, искрящиеся серьги. Растягивая время, тщательно расписала перед карманным зеркальцем лицо, как шутили у них на курсе, «под софиты». Причесалась и, наконец, подошла к большому зеркалу. Машинально выпрямила спину, втянула живот и расправила плечи. И лишь тогда подняла глаза.

   В зеркале отражалась дива. Уверенная, привыкшая к вниманию и восхищению женщина. Тёмно-синее облегающее платье сидело на ней даже лучше, чем на двадцатилетней студентке вокального отделения Института культуры, а глаза женщины смотрели из-под выразительно накрашенных ресниц вопросительно и капризно. Кажется, что она остановилась на пути к… гримёрке? Репетиционной? А может, на сцену?..

   Наталья разглядывала отражение. Она была поражена.

   «Как изменилась, – думала Наталья. – Совсем другая. Женственнее… Эффектнее…» И одновременно чувствовала, как скелет отвечал ей определённым «Да!».

   У Натальи появилось ощущение, что она держит в руках ниточку от клубка. «Как это я раньше не догадалась, – подумала она, глядя в зеркало, – как не связала одно с другим? Я должна восстановить голос. Тогда – наверняка! – я смогу забеременеть… Да, именно такая логика моей жизни; я смогу даже больше, чем могла бы, если бы со мной не случилось несчастья, именно для этого всё и было нужно… Я должна пройти путь назад».

   У Натальи перехватило дыхание. Она ещё постояла перед зеркалом, потом тихо опустилась на пуфик. Она смотрела себе в глаза и напряжённо слушала, как идёт работа внутри её. Ей казалось – всё случилось само собой, логично вытекло одно из другого. И она даже не догадывалась, что сейчас, вот только что (и благодаря размывающей контуры мира бессоннице), она подхватила петельку от узелка, что завязала неизвестная ей, чужая – и чем-то так похожая на Наталью! – Кристина Агапова.

   И небесный стрелочник, пожав плечами, перевёл рельсы её жизни на другую линию…

* * *

   Для того чтобы понять, как могло произойти то, что произошло вечером того дня между Ильиными, лучше воспользоваться версией Ивана.

   …Утренний разговор с Натальей оставил у него неприятное чувство. Он не любил врать, но, как любому человеку, ему приходилось это делать. Но не жене. В представлении Ивана Наталья была той священной пристанью, которая бережёт и вдохновляет, где в нём проявлялось лучшее и жила его совесть. В отличие от многих людей он рано почувствовал взвешенную зрелость – гораздо раньше, чем большинство его сверстников, – рано осознал ценность человека, которого можно назвать своим. В юности Иван был влюбчив, но амурные увлечения не проникали в него настолько, чтобы вытеснить главное увлечение – конструирование. Единственным исключением стала для него первая любовь – Марина (казавшаяся девушкой весёлого нрава, и это открытие потрясло его до глубины души). После этого случая он избегал глубоких отношений. Про себя он шутил, что берёг пыл, интуитивно веря в то, что, когда наступит время, он почувствует свою женщину в любой обстановке. Так и случилось: приглашая Наталью в филармонию, Иван уже хотел, чтобы она стала его женой. Последующие десять лет подтвердили, что он не ошибся…

   И вот сегодня ему пришлось разыграть спектакль, чтобы обмануть её!..

   Иван чувствовал досаду.

   Он снова и снова прокручивал в голове встречу с Кристиной, пытаясь понять, почему ни вчера вечером, ни сегодня утром ему не захотелось рассказать о Крис жене. Перед тем как уйти из кафе, он спросил, почему она приехала в город только сейчас? Почему не нашла его раньше, когда он был не женат? Почему вышла замуж, родила, между прочим, ребёнка!

   И Крис с улыбкой, в которой он прочитал недоумение и ярость, ответила, что не готова была к встрече:

   – Мне, чтобы сказать тебе об этом, надо было вырасти и снаружи, и внутри, а это оказался долгий процесс. Ну а муж, дети… они у всех.

   Иван молчал, и она добавила:

   – С тобой мне, например, общих детей иметь никогда не хотелось.

   – Ты что, не любишь своего мужа?

   Крис пожала плечами:

   – Почему? Любила и люблю. А ты был моей мечтой. Я, когда рожала, думала: если б ты видел, какое трудное дело я делаю…

   Конец ознакомительного фрагмента.