Когда любовь подается на десерт

Когда человека загоняет в угол жизнь, когда одна беда идет за другой, когда то, что было ему опорой, прогибается в угоду обстоятельствам, то он или безропотно дает себя обуздать, меняя жизненные ценности, или начинает осознавать свое истинное предназначение, которое ему подсказывает сердце. Но хватит ли мужества у Веры в России и у Ронни в Бельгии пойти против той часовой стрелки, которые крутит для них судьба, чтобы человек смотрел себе под ноги, а не пялился на небеса…
Издательство:
SelfPub
Год издания:
2019

Когда любовь подается на десерт

Часть 1

Глава 1

   К закату дня мороз крепчал и подгонял хозяйку деревенского особняка быстрее кидать постиранное белье из тазика на натянутые веревки. Мокрое белье тут же коробилось, и вода, стекающая с постиранных рубашек и штанов, моментально превращалась в причудливые сосульки.

   Ветер нехотя раскачивал бельевые веревки, за высоким забором сгущались сумерки. Зимний вечер задержался было над двором, по которому шустро бегала ладная хозяйка, но ненадолго, и над таежной деревенькой воцарилась ночь.

   Закончив стирку, Вера вышла из бани, потянулась, осмотрелась, и вновь принялась за дело. Теперь она бегала по всему двору, ловко огибая высокие сугробы, то с ведрами воды, то с бадьей распаренного зерна, то с охапкой дров на руках. Хоть и одежда на Вере хранила городскую принадлежность: вельветовые штаны ярко зеленого цвета, драповый берет, припорошенный соломенной крошкой, синяя импортная куртка, подвязанная по талии шпагатом; но в сноровке деревенским женщинам она не уступала.

   Напоследок, она протащила корыто с коровьими лепешками сначала по двору, потом через – узкий проход между баней и туалетом, и, пройдя метров десять по картофельному полю, вывалила свежайший коровий навоз прямо на снег, при этом она мурлыкала себе под нос одну и туже песню: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня, … не морозь меня, моего коня …»

   Двор, огороженный забором и деревянными пристройками, освещала тусклая лампочка над крышей дома. Протоптанные во дворе дорожки, с высоты птичьего полета, могли показаться звериными тропами, веером расходящимися от крыльца добротного дома, сделанного из бруса. Каждая тропинка имела свой пунктам назначения. Хорошо протоптанные дорожки вели только к стайке, бане и колодцу, а узенькие извилистые – к туалету и гаражу, зато от крыльца к воротам можно было дойти по тротуару, состоящему из двух широких досок. Тротуар, гордость хозяйки, был очищен от снега метлой и имел форму прямого угла.

   Остальные тропки расчищались по необходимости и большей частью протаптывались сами по себе. Самая широкая тропа пролегла между крыльцом дома и баней. Против крыльца, по всей длине двора, был выстроен деревянный навес для хранения дров. Под его широкой крышей стояла нескладно сложенная поленница, а перед поленницей – чурка с топором-кувалдой в кривом распиле.

   С запада, дровяной навес подпирался стайками, а с восточной стороны его ограждала баня.

   Баня и стайки были срублены из почерневших от времени стволов. Эти избушки имели такой старообрядческий вид, что вызывали у Веры необъяснимую тоску по царскому времени. В большом сугробе перед баней находилась собачья будка, а сбоку – пристроился туалет, в котором над дыркой специального назначения находился самодельный унитаз, сделанный руками отца хозяйки дома. Главным украшением туалета была фабричная туалетная крышка. Хорошая вентиляция нужника достигалась дверными щелочками, через которые хорошо проглядывался весь двор.

   За дровяным навесом и туалетом пролегло заснеженное картофельное поле.

   Дощатый гараж был построен в восточной парадном, углу двора, и от него к воротам вел сплошной высокий забор, а забор подпирала поленница. Между забором и домом стояли стопудовые ворота, выкрашенные в зеленый цвет. Ворота запирались на деревянный засов.

   Между гаражом и воротами находился колодец, к нему от тротуара вела очень извилистая тропа, ходить по которой было так же скользко и опасно, как и черпать воду из обледенелого колодца.

   С новогодними морозами вода в колодце за ночь покрывалась ледяной коркой, и Вера сначала кидала в колодец колодезное ведро, набитое камнями, а, когда лед разбивался, то она вместе с Катюшей черпали воду их колодца наперегонки, пока она вновь не покрывалась льдом.

   Восточный хозяйственный угол двора занимали стайки, одна стайка предназначалась для свиней и овец, а другая, более просторной и высокая, для коров и кур. Между стайками проходил крытый коридор, ведущий на коровий загон. Под высокой крышей коровьего сарая хранилось сухое пахучее сено.

   От коровьего сарая к дому тянулся заборчик, калитка которого была завалена снегом. За этим заборчиком открывался вид на небольшой огород, огороженный от улицы редким штакетником. Урожаем овощей гордиться Вера не могла, зато георгины у нее вырастали на славу всей деревни.

   Если в гараже обычно сушились зерно и картошка, то машина, для которой и строился этот гараж, стояла перед крыльцом, в центре двора, и зимой представляла собой самый большой сугроб.

   С улицы, если две глубокие калии от широких колес совхозной техники можно было назвать улицей, парадный фасад этого добротного дома украшали тонкая березка в заснеженном палисаднике, вечернее свечение красных атласных штор в окнах дома, да, высокие ворота, которые в ночной темноте казались позднему путнику неприступной крепостью.

   Этот врачебный дом был выстроен на высоком берегу сибирской речушки, за которой начиналась тайга.

   Постепенно в таежную тишину уходили последние звуки засыпающей деревни, и на охоту в тайге выходили дикие звери.


   Вера любила субботу, особенно, когда все дела по хозяйству завершались, и для нее наступал субботний отдых, предвестник долгожданного покоя в воскресное утро.

   Как это замечательно, просыпаться в воскресенье от веселого шепота детворы и от желания готовить им завтрак! Зимой корова была в запуске, а вся домашняя скотина уже с субботнего вечера была вдоволь напоена и накормлена, поэтому никто не имел права тревожить покой хозяйки утром выходного дня.

   Как заслуженную награду, воспринимала Вера свою очередь идти в баню.

   Парилась в бане Вера всегда в свое удовольствие. За целую неделю это было то короткое время, когда у нее появлялась возможность припомнить свою принадлежность к женскому полу. Собственная женская судьба представлялась Вере прогоревшими углями, которые хоть и тлели себе потихоньку, но жара не давали. Женщина уже давно отучилась себя жалеть, потому что для жалости к себе у нее сил не оставалось. Теперь ее спутниками по жизни были усталость и одиночество.

   Что толку жаловаться, когда нет рядом утешителя? Да, и какие могут быть сентиментальные переживания в бане, когда мыться Вере приходилось самой последней из семьи и зачастую за полночь, в то время, как ее чистые и выпаренные ребятишки в чистеньком белье ждали маму за кухонным столом.

   В традициях семьи после бани полагались беляши или манная каша.

   Дети ожидали прихода мамы из бани, а Катя по праву старшинства пугала малышей рассказами про «банницу», которая в полночь выбиралась из-под скамейки в парной и охотилась за ребятишками, чтобы затащить одного из них под лежанку. Дрожа от страха, Таня и Витя еще больше гордились своей мамой, которую боялась не только банница, но и вся деревенская детвора.

   Хотя в тот морозный день в бане было не так жарко, как обычно, но Вера была довольна и тем теплом, что осталось от жара. Она, ковшик за ковшиком, плескала воду на остывающие камни, вытягивая из духовки последний пар, потом банным веником вбивала его в тело, чтобы согреться на всю неделю вперед.

   Надо сказать, что в бане ей часто припоминался разговор с одной веселой вдовой.


   Болела вдова редко, но на прием к Вере ходила регулярно. Жаловалась эта славная татарочка не столько на свои болячки, сколько на вдовью участь.

   «Ох, Вера Владимировна, однако, досталось мне, горя-то, полные-то кошелки. Детей-то я, однако, одна, без мужа, ростила, а где они теперяча? В городе, однако, большими людьми стали. Я-то и не горюю, я баньку себе протоплю, жаркую – жаркую, на верхнюю полку заберуся и хлястаю себя веником, однако, между бедрами по одному срамному месту, чтобы не зудело и мужика не просило. Всяку таку дурь из себя выколачиваю, чтоб не донимала».

   Этот совет Вере тоже пригодился. Она опять плеснула из ковшика воду на угли. Они зашипели, и горячий пар взлетел облаком к потолку. Отхлестав себя с оттяжкой, женщина с жалостью посмотрела на самодельный веник, который уже потерял листву и превратился в метелку из прутьев.

   Когда все субботние традиции были соблюдены, и накормленные дети лежали по койкам, Вера вышла на крыльцо. Зная свою врожденную рассеянность, она выработала привычку уходить на ночной покой задом наперед, чтобы перед сном самой убедиться, что все во дворе находиться в порядке.

   Ну вот, как всегда, она забыла выключить свет в бане. В длинной ночной сорочке, с наброшенной на нее фуфайкой и в домашних тапочках на босу ногу Вера пробежалась в баню, вывернула лампочку под потолком и поспешила обратно. Но у самого крыльца она вдруг остановилась и сделала три шага назад для того, чтобы разглядеть лучше ночное небо, закрытое с четырех сторон домом, высоким забором и дворовыми постройками. Пусть у нее тяжелели от инея ресницы, пусть мороз холодил пальцы ног, но разогретая баней кровь, еще гудела в ее теле. Стоя посреди снежной дорожки между крыльцом и баней, она подставляла себя морозу, чтобы тот остудил мучившее ее постыдное желание быть любимой мужчиной, которого нет.

   Женщина с какой-то непонятной надеждой всматривалась в вышину, где в кромешной тьме тихо блистали звезды, свидетели ее позорного одиночества.

   Какой она видится звездам издалека? Несчастной женщиной? Ломовой лошадью?

   Мороз пробирался к сердцу, а ее сердце было уже давно остыло и уже не мечтало о высоком. О какой романтике можно было говорить, если даже Деда-Мороза она с радостью бы обогрела в своей постели.

   Вера еще раз пристально посмотрела ввысь, и, отведя взгляд от звезд, решительно оправилась назад, в еще теплую баню. Ощупью стащив со скамейки теплое байковое одеяльце, она вышла на мороз и расстелила одеяло посередине снежной тропы между домом и баней, грузно опустилась на одеяло коленями и замерла. Через какое-то время, в морозной тишине послышался ее страстный шепот.

   – Бог на небесах, … мне стыдно. Дай мне …, пожалуйста, … мужчину.

   Произнести эту просьбу было трудно, но слова уже сорвались из ее уст, и никто не устыдил Веру за неприглядную откровенность. Ночь равнодушна в таким падшим женщинам, как она, а бог? А Бог тем более!

   – Бог, ты прости за мою просьбу. Я ведь знаю, что ты меня слышишь. Знаю, что не все хорошо, что хочется …, но как мне вытерпеть еще одну ночь в одиночестве?

   Опять тишина, тьма и немигающие злые звезды.

   Вера немного помолчала, оглядываясь вокруг себя. Ни одна звездочка с высоты не упала, не одна ветка не хрустнула. Знамений не было. Она поднялась с коленей, дрожа от холода, и быстро поднялась на крыльцо. Дома ее ждали мягкая постель и тепло.

   Уходя в дом, она не заметила, как ей вслед горько вздохнуло морозное небо.


   Как было Вере знать, что за тысячи километров от ее дома, в этот час смотрел в темнеющие сумерки тот единственный мужчина, кому она была предназначена судьбой. Сердце Ронни не екнуло от зова тоскующей вдалеке суженой, таким слухом оно не обладало. Мужчина впервые за долгие годы чувствовал себя свободным человеком. Брачные оковы рухнули, а его душа еще не могла в это поверить. Мужчина наслаждался жизнью, как голодный человек на пиру, поэтому даже намек на повторную женитьбу воспринимался им как проклятие.

   Да, для этих двоих рассвет еще не наступил.


   Сытые дети спали. Вера, еще немного покрутившись на кухне, проверила печи и задвинула задвижки, чтобы тепло не уходило в тайгу. Потом довольная собой она улеглась в кровать с книгой в руках. Это книга называлась просто и страшно: «Диагностика кармы».

   Эту книгу посоветовала ей прочесть соседка, учительница математики, что поселилась с семьей за оврагом. Конечно, Вера знала о карме, но при чтении этой книги она приходила в ужас. Получалось, что человек родился на свет, что быть тут же проклятым, даже от собственной мысли. Как прикажите людям жить, если каждое его необдуманное слово или желание могло обернуться гибелью, не только человека, но и его рода.

   Как хорошо, что раньше она этого не знала, а то бы стала глухонемой с рождения.

   Автор этой книги явно гордился тем, что озадачил читателей кармическими проблемами. Для своей книги он черпал информацию из недосягаемых для обычного человека сфер духовной жизни самой вселенной. Он помогал людям освободиться от порчи, а сам при этом при периодически то слеп, то заболевал, то травмировался в несчастных случаях.

   После прочтения первой книги жизнь представлялась Вере неизбежным хождением над огненной пропастью по острию кинжала.

   Во второй книге читатель предупреждался, что скорая гибель человечества предрешена, ибо каждое греховное помышление или затаенная обида отравляет карму не только отдельно взятого человека, но и всего человечества. Самое страшное заключалось в том, что сойти с этого острия безупречной жизни можно только посмертно.

   В третьей книге описывались упражнения по очищению своей кармы.


   Вот и сейчас, когда дети спали в детской комнате, накормленная скотина – в сараях, и фамильный пес Пират – в будке под снегом, Вера с опаской стала листать страницы этой третьей книги. В ночь на воскресенье можно было позволить себе побездельничать, нежась в постели и подумать над своей кармой.

   Возле ее кровати на столе горела настольная лампа под розовым абажуром. Вера готовилась глобально простить свое прошлое, чтобы победить зло в будущем, а для этого она воспользовалась практическими советами по проведению сеансов телепатического гуляния в прошлой жизни, чтобы дать своему воображению опять прожить кризисные события и попробовать волевыми усилиями простить обиды, воскрешенные памятью, и этим очистить себя и весь свой род от всякого рода проклятий.

   Такого опыта прощения прошлых обид у Веры еще не было, а у автора книги был. Поэтому женщина, доверившись книге, легла поудобнее на кровать. За окном трещал мороз, в печи шебуршились тлеющие угли, а на кухне из рукомойника редкие капли падали в тазик, отбивая ритм ночи. В спокойствии духа Вера закрыла глаза и вытянулась под пуховым одеялом, а руки положила поверх его.

   Настольную лампу Вера выключать не стала. Со светом не так страшно вытаскивать из архива прошлых лет непрощенные ею обиды.

   Как это было? Кого ей надо простить? Сколько прошло с тех пор лет, когда она была замужем, жила в городской квартире и готовилась стать вдовою? Года два, три, нет больше …


   Шантюбе. Ночь. Вера сидела в кресле, рассматривала старые фотографии из семейного альбома, в предчувствии несчастного случая с Женей, и готовила себя к трауру. Она рассматривала фотографии из семейной жизни, разговаривая сама с собой.

   – Здесь я сфотографировала Женю, он был пьян. А на этой – он выглядит таким благородным, видимо порода у него княжеская, хотя пьющая. А, здесь Женя с детьми.

   Дзинь-дзинь!

   Резкий звонок в дверь нарушил предрассветную тишину. У Веры испуга не было, только сердце зашлось от предчувствия беды.

   Пришла беда отворяй ворота.

   – Это должно быть, милиционеры у двери! – уговаривала она себя вслух. – Надо встать и спокойно открыть дверь. Когда скажут весть о смерти Жени, изобрази растерянность на лице.

   На пороге стояли не люди в милицейских погонах, на пороге квартиры стояли два израненных мужчины, в разорванных одеждах, перепачканных кровью. В одном из них женщина с трудом узнала своего мужа. Женя косил глазом, над ним нависла розовая отечность. Он из последних сил поддерживал другого раненного человека, по лицу которого бежала кровь. Вера помогла мужу дотащить раненного до дивана и положить его на подушку. Потом Женя посмотрел на нее, словно видел в первый раз.

   – Что сука рот раззявила? Лечи, давай, моего друга, а не то … Что «лыбишься»? Давай, делай, что тебе говорят! Чтоб мой друг к вечеру на ногах домой утопал. Брысь, мне в туалет надо.

   Первый момент Вера не могла двигаться, реальность происходящего ускользала от понимания. Как случилось, что в ее доме умирает незнакомый мужчина, муж отмывает руки от крови, а ей самой вспоминается Татьяна и ее бессмертный супруг, душегуб.

   Воспользовавшись тем, что Женя ее не слышит, Вера низко наклонилась над умирающим гостем и тихо спросила его: – Что случилось?

   – Авария, – еле слышно проговорил он.

   – Вы хотите жить?

   Мужчина застонал, и чуть заметно кивнул головой.

   – У вас тяжелая травма головы. Возможен перелом основания черепа, и налицо явные признаки кровоизлияния в мозг. Только в больнице смогут оказать помочь. У нас вы определенно умрете. Не слушайте мужа, требуйте вызова «скорой помощи».

   Когда в комнату вернулся муж, раненный мужчина попросил увезти его в больницу, пообещав не обращаться в суд. Вскоре незнакомца с травмой головы унесли на носилках из квартиры, а Женя повалился на диван и … уснул.

   Вера стояла у балкона, глядела на спящего мужа и пыталась побороть в себе отвращение к нему. В душе у нее рождалось твердое решение, исполнение которого не нуждалось в определенных условиях.

   Тут из детской спальной комнаты осторожно выглянула Римма. Она с недоумением посмотрела на дочь, а в сторону дивана даже взглянуть боялась. В тот момент она еще не понимала, что происходило в доме ее дочери, но чувствовала сердцем, что в нем твориться неладное.

   Вера взяла маму за руку и бережно повела на кухню.

   Римма ей не противилась. В то утро ее самоуверенность и житейская мудрость уступили место растерянности. Впервые, она слушала Веру без комментариев, только ее глубокие вздохи сострадания делали рассказ дочери более драматическим.

   – Верочка, ну зачем ты скрыла от нас с папой весь этот ужас? Мы с папой нашли бы способ поддержать тебя. Ты могла ведь к нам позвонить, а мы бы приняли меры …

   Вера открыла дверцу холодильника и стала накрывать стол. Она не знала, как ответить маме так, чтобы не обидеть ее. Чуть задумавшись, посмотрела она на свое отражение в кипящем никелированном чайнике, и осталась им не довольна. Мама же, отпив глоток утреннего чая, опять настойчиво повторила свой вопрос:

   – Разве то, что ты скрывала от нас свои несчастья тебе помогло? Зачем ты столько лет молчала? С проблемой трудно справиться в одиночку, ведь мы твои родные, мы любим тебя и внуков, и в обиду не дадим. Зачем?

   – Затем, мама, что это я сама выбрала Женю своим мужем. Я любила, имела семью, родила детей, но все случилось совсем иначе, чем я ожидала. Я имею право ошибаться, потому и расплачиваться я должна сама. Понимаешь, мне не надо чужого счастья, скроенного по чужим меркам и с чужого плеча. Зато теперь я поняла, что больше так жить, я не стану.

   Вера подлила себе чаю, сделала бутерброд для себя и для мамы, и решительно поменяла тему разговора. Теперь назад хода не было.

   – Мама, я не откажусь от вашей помощи в моем трудоустройстве. Я вас очень прошу узнать, нет ли в пригородах Караганды место для педиатра с предоставлением жилья.

   – А в Караганде тебе, что плохо будет?

   – Я бы хотела жить в селе, чтобы иметь свое хозяйство. В городе трех детей мне одной не прокормить. Подумай, ведь только от моего Жени могли родиться Катюша, Танюша и Витенька. Как мне на него обижаться, ведь он их отец?! Жалко, что теперь им придется расти без него. Мое решение уйти от мужа твердо и обжалованию не подлежит. Так и скажи, папе, что мое решение обжалованию не подлежит!

   – Женя об этом знает?

   Две женщины разом прислушались к мужскому храпу, доносившемуся на кухню из зала.

   – Еще нет. Я ему скажу это сама, когда вы уедите домой, а пока мне нужно собираться на работу. Сегодня я подам заявление на увольнение. Мама, вы присмотрите за детьми, пока я не вернусь?

   – Вера, ты что, меня хочешь оставить одну? Одну с этим пьяным мужиком?

   От такого близкого соседства с пьяницей Римме становилось не по себе. Вера улыбнулась и заверила маму, что Женя будет спать сном убитого и не проснется до вечера.

   Вечером того же дня мама уехала домой.

   В течение месяца Римма нашла для дочери место педиатра в поселке Мирном, а папа отправил за Верой грузовик для переезда на новое место жительства, хотя он в душе он еще надеялся, что все в семье у дочери уладится.

   Прошло десять дней.

   Когда Вера из окна увидела многотонный грузовик, то у нее от страха подкосились колени, но принятое решение уже имело силу закона. Она бросала мужа на произвол судьбы, а тот все никак не понимал этого.


   Больше всего на свете Женя был рад тому, что его пассажир остался жив и что он не написал заявление, поэтому он пропустил слова Веры о разводе мимо ушей. Но, когда она стала готовиться к отъезду, то потребовал объяснений.

   – Женя, какие тебе нужны объяснения? Я не терплю, когда меня называют тварью и сукой. Я не выношу безразличие ко мне, как к человеку и как к женщине. Я женщина, и мне не нравится быть твоей половой тряпкой. Я устала одной нести ответственность за семью. Поэтому я ухожу от тебя, оставляю тебе квартиру, дачу и гараж, а детей бери с собой.

   Он слышал эти слова и не слышал

   – Вера, это что за новости такие? Это, по какому такому праву? У меня и так голова раскалывается, а тут ты со своими причудами.

   – Выпей аспирина. Напомню, что днями за мной приедет машина, а если не приедет, то все равно уйду от тебя, куда глаза глядят. Лучше, помогай мне складывать вещи и запаковывать чемоданы. Я уже уволилась с работы.

   – Слушай, не дури. С чего ты так расхорохорилась! Забыла, что молчание золото? Я муж тебе, мы в браке. Разве я не приношу тебе деньги? Разве не кручусь юлой вокруг твоей юбки?

   – Извини, но поезд уже ушел. Зачем жить нам вместе, как надоевшие друг другу знакомые?

   – Что, знакомые? Ты сама забыла дорогу на мой диван! Верка, ты же знаешь, как я тебя люблю! Иди ко мне.

   – Сегодня приголубишь, а завтра выставишь за дверь. Это мы уже проходили.

   Вера встала из-за стола и покорно стала готовить ужин. Скоро должны были вернуться домой дети. Женя стоял у окна и теребил свои отросшие усы. За окном природа радовалась хорошему дню, а осень, еще не верила, что скоро наступит зима.

   Отварные пельмени дымились на столе, когда пришли дети.

   В тот вечер семья ужинала вместе, дети радовались, и их мама больше не плакала. Перед сном Вера обратилась к Жене, сидящему на балконе.

   – Единственное, за что я жалею, что мой отъезд станет для тебя поводом напиться. Может быть, другая женщина и сможет отвадить тебя от водки, а я сдаюсь.

   – Другой женщины не было и не будет. Ты подумала о детях?

   – Конечно, я подумала о них. Но я не могу больше быть для них ширмой, за которой ты ведешь себя, как отъявленный грубиян, пропивающий свой рассудок. Я всегда гордилась своим отцом и не хочу, чтобы кто-нибудь из детей, тебя возненавидел. Пусть они запомнят тебя такого, какой ты был в этот вечер. Пусть плохо думают обо мне, чем о тебе.

   На следующий день Женя взял недельный отпуск. Он окружал Веру заботой и вниманием, а он помогал ей запаковывать чемоданы и каждый вечер объяснялся ей в любви. Но … настал час прощания. К их дому подкатил грузовик.

   Самым трудным моментом этого переезда был вынос из дома первого тюка, а потом работа по выносу вещей пошла, как по маслу. Вера и оглянуться не успела, как грузовик с ее пожитками уже мчался по Казахской степи в неизвестное будущее.

   В совхозе «Мирный», в 90 километров от Караганды, нашлось свободное место для педиатра и там ей предстояло начать жизнь заново.

   Женя остался один в квартире. В зале стояла старая кровать, в углу – телевизор, а на кухне имелась необходимая кухонная утварь. Вера хотела уехать налегке, а мебель оставить мужу, но такого «безрассудства» не позволила ей допустить Римма.

   Машиной в гараже, квартирой на пятом этаже и дачей покупала Вера свою свободу, освобождая себя от супружеских клятв.

   В этом своем решении стать одинокой матерью она никого не винила, и прощать было ей некого.


   Лежать на спине Вере мешала нудная боль в тазобедренном суставе. Немного покрутившись под пуховым одеялом и прислушавшись к треску дров в печи, женщина продолжила разговор с памятью.

   Что было потом?


   В совхоз «Мирный» Вера приехала под осень.

   Руководство совхоза предоставило ей жилье: двухэтажный дом с приусадебным участком, из которого никак не могла выехать в Германию семья уволившегося педиатра. Поэтому Вере пришлось временно расквартироваться в детском отделении поселковой больниц, а детей она отправила под присмотр родителей в Караганду.

   Нагрузка на педиатра в совхозе была значительно меньше, чем в городе. Несмотря на все усилия занять себя делом, у Веры появилось много свободного времени.

   Участковая больница находилось в двухэтажном кирпичном здании, которое было построено силами совхоза, но в последние года совхоз становился убыточным. Больница нищала на глазах. Теперь в детском отделении вместо больных детей временно расквартировалась Вера, между детскими койками стояла мебель, привезенная из Шантюбе, вещевые узлы с детской одеждой, ящики с банками дачного варенья. По вечерам женщина напоминала собой больничное приведение, бродила одиноко из палаты в палату, не понимая, что произошло с ее жизнью.

   Иногда она выходила на улицу посмотреть на свой будущий дом. Этот большой и благоустроенный дом с приусадебным участком был единственным утешением для нее.

   По выходным дням из палат, где лежали терапевтические больные, звучали странные песни. Сначала Вера думала, что на втором этаже больницы проходили репетиции художественной самодеятельности, но мелодии песен были странными и непривычными для слуха. Женщине верилось с трудом, что взрослые люди могли так серьезно распевать явно церковные песни, хотя из всех слов она разбирала только одно: «Аллилуйя.»

   В это время Веру увлекали больше песни Булата Окуджавы. Поэзия Окуджавы в песнях балладах под гитару заменяли ей общение с другом, и жизнь без привычной заботы о детях и о муже медленно теряла смысл.

   – Хорошо было бы на перепутье, знать куда надо повернуть. Пойдешь вправо – голову свернешь, а влево – счастье найдешь!

   Эта случайная мысль подтолкнула Веру не ждать у моря погоды, а самой найти свою судьбу. В одно из воскресных дней Вера отправилась в Степногорск.

   Год назад она получила от Саши, любившего ее всего одну ночь, заказное письмо. Из письма Вера узнала, что он приезжал в Шантюбе летом и гулял по улицам ее города, но ее не встретил. Конечно, она не ответила на то письмо, потому что оно пришло из той жизни, где она изменила мужу, но теперь все поменялось. Как свободная женщина, Вера решила проверить, а не являлся ли Саша ее настоящей судьбой!?

   Бригадир проходчиков встретил Веру на перроне автобусного вокзала поцелуем в губы и букетом роз, а дома ее ждала бутылка водки, маринованная селедка и бурная любовь. От новизны ситуации она закурила.

   – Чему быть, того не миновать.

   Первый знак, не одобряющий Верин разгул, случился в полночь.

   В Сашину квартиру тихо постучали. Так могла стучать только робкая женщина в надежде на тайное свидание со любимым.

   – Это кто? – тихо спросила Вера.

   – Тсс, – прошептал на ухо Саша, – не обращай внимание.

   После этих слов он по-медвежьи грубо обнял Веру, стал целовать ее щеки, шею и грудь, а ей почему-то становилось от этих поцелуев стыдно.

   В квартиру опять просительно постучали. Саша сделал вид, что стучат к соседям. Он разгорался желанием обладать притихшей Верой, которая вместо любви испытывала уже отвращение к самой себе. Стук в дверь прекратился, и Вера с Сашей, как нашкодившие коты, крадучись, ушли в спальню.

   В ту ночь сон не приходил к Вере, еще и потому, что эта ночь с любовником имела противный запах. Как только мужчина заснул, Вера тихонько выбралась из кровати и прилегла в зале на диване.

   Здоровый хозяйский кот высокомерно посматривал на нее, расположившись на спинке кресла. В ночной темноте кошачий взгляд можно было назвать лукавым. Это был второй знак Вериного падения.

   А утром Саша приготовил завтрак и ушел из дома, чтобы предупредить своих родственников о приезде Веры. Оставшись одна, женщина быстро выяснила источник тошнотворного запаха, отравляющего ее интимные чувства. Вонь исходила из угла, за телевизором. Сдерживая рвоту, Вера убрала за котом его жидкие испражнения. Это было третьим предупреждением, говорящим о ее моральном разложении.

   Вера не плакала, прощаясь с Саше навсегда. Стоя на остановке междугородных автобусов, она желала мужчине только счастья.


   Вернувшись в поселок Мирный, Вера почувствовала такую пустоту на душе, словно из ее нее через открытые краны истекали все душевные силы.

   Осень в тот год, быстрее обычного, раздевала деревья и кустарники, нагоняла серые тучи, моросила дождями и предвещала холодную зиму.

   Когда на землю упал первый снег, врачебная семья русских немцев, наконец-то, собралась покинуть свою родину, для того чтобы начать жизнь заново, теперь уже как русские немцы в Германии. Вера навестила отъезжающих немцев, пожелала им счастливого пути и взяла ключи от входной двери. У калитки ее догнал Вольдемар, их старший сын.

   – Тетя Вера, а вы не знаете, что вам не зайти в наш дом даже с ключами! Наш пес Пират никого из посторонних не пускает даже на порог.

   Вера всполошилась.

   – Какой такой, Пират?

   – Настоящая кавказская овчарка! Пират сторожевой пес, никого в дом не пропустит! Пират даже покусал нашу соседку, любопытную тетю Аню, что живет через огород. Оторвался с цепи и покусал!

   Вера тут же вернулась обратно, и попросила объяснение у главы семьи, оставляющей ей дом с псом в придачу, хотя возвращаться было плохой приметой.

   – Как вы можете оставить меня один на один с вашей собакой! Она же кусается! Забирайте пса с собой в Германию! … Разве кавказские овчарки в Германии не нужны? … Нет?! … Хотя бы тогда, привяжите этого Пирата на цепь, да покрепче.

   Заручившись обещаниями отъезжающих хозяев, посадить пса на цепь, Вера ушла ночевать последнюю ночь в больнице.

   Прошло три дня. Пират сидел на привязи, а Вере привыкала к новому жилью. На втором этаже располагались три спальные комнаты, а на первом – кухня и большой зал. Приятно после работы вернуться в свой дом. Вера предвкушала пожарить на ужин яйца на масле и, впервые, за столько времени, была довольна жизнью. Покручивая в руке ключами, Вера открыла калитку и по заснеженной тропинке направилась к крыльцу, как, вдруг, перед ней на крыльцо дома вспрыгнул черный огромный Пират.

   – Гр-р-р … гр-р-р … гр-р-р.

   Пес рычал на ту, которая выгнала из дома любимых хозяев и вероломно проникла в его собачьи владения. Вера кинулась в сторону. Перескакивая с кочки на кочку, она побежала по заснеженному огородику и ловко перескочила через маленький заборчик, за которым находился такой же огородик ее соседей, где проживала некая Анна, которая была первой жертвой этой кавказкой овчарки, а второй жертвой, по всей вероятности, будет уже сама Вера. Почувствовав себя на чужой территории в безопасности, она со страхом оглянулась на собаку, которая не собиралась сдавать своих позиций. Несколько долгих минут, стояла она на чужом дворе и смотрела на Пирата, а Пират с таким же недоверием – на нее.

   Тут мимо уличного забора, смеясь и болтая, прошагали две школьницы. Пират настороженно поднял уши, пригнул голову и рванулся к калитке, которую Вера забыла прикрыть за собой. Лай собаки и девичий визг возымели на нее свое действие, и она закричала во весь голос.

   – Пират! Не смей! Назад!

   Команда подействовала! Пират перестал кидаться на убегающих девчушек, и он, вернувшись к родному крыльцу, вновь уселся перед входной дверью.

   – Ага, получилось! Глупый пес признал меня своей хозяйкой!

   Вера уже без страха отправилась на свой огород. Но, перелезая через заборчик, ее сердце вновь замерло в груди, в густых морозных сумерках засверкал грозный собачий оскал. Гр-р-р!

   Бедной женщине ничего другого не оставалось, как податься восвояси. Переночевав в детском отделении, утром следующего дня она обратилась к соседу по огороду, мужу покусанной Анны, который занимал половину соседского дома, построенного совхозом для специалистов.

   – Я, ваша новая соседка. Меня зовут Верой Владимировной. Я вас прошу защитить меня от собаки бывших жильцов моего дома.

   – Ах, этот Пират Пиратович! У меня с ним старые счеты. Недавно он покусал мою жену Аннушку. Вера Владимировна, вы не волнуйтесь. Я охотник и знаю, как поступать с диким зверьем. Через день, другой, его труп будут клевать вороны.

   Вечером того же дня Вера беспрепятственно вошла в новый дом. Ей было немного жалко Пирата, и то, что его труп не предадут земле, но себя жалела она больше и не желал жить в пустом детском отделении, когда у нее был свой дом!

   Прошло еще три дня.

   Как-то раз, Вера вернулась домой еще засветло, но в пустом доме было так холодно и неуютно, что она сразу же забиралась в постель, чтобы постель успела согреться к ночи. Она уже засыпала, как в дверь позвонили.

   На пороге дома стоял сосед-охотник. Закутанная в одеяло Вера приготовилась услышать новости о Пирате.

   – Здравствуйте, Виктор Васильевич, у вас тоже так холодно в доме?

   – Здравствуйте, уважаемая соседка. Каждый день обещают дать теплую воду в батареи, но пока придется потерпеть. Совхоз летом проложил новые трубы для центрального отопления, осталось только пустить по ним горячую воду. Но я пришел к вам не за этим. – Спасибо вам за Пирата. Теперь я могу спокойно проходить в мой дом.

   – Уважаемая Вера Владимировна, мы на вашего Пирата целых три дня охотились ....

   Тут Вера не выдержала несправедливого обвинения.

   – Подождите-подождите. Это вовсе не мой пес!

   – Так вот. Этого вашего пса мы втроем не смогли подстрелить. Хитрюгой он оказался, этот Пират, злодей недобитый! Чуть засечем его на мушку, так он с глаз пропадает, в темных углах отсиживается. А теперь, кто его знает, где он прячется. Так, что извиняйте, а я вас предупредил. Но, если, вам что другое надо, то непременно обращайтесь, поможем, чем сможем. Ведь, соседи, чай.

   Хочешь – не хочешь, а Пират стал Вериным собственным псом. Готовить для себя одной было скучно, поэтому Вера стала она готовить для двоих, для себя и для Пирата, находящегося в бегах. Варила она обычно борщи из банок, которые для Пирата заправляла хлебом и содержимым рыбных консервов. Эту похлебку наливала Вера в глубокую миску и ставила у порога, когда уходила на работу. Сытый пес – это вам не голодный, он не будет бросаться на людей. Когда Вера возвращалась с работы, собачья миска была чисто вылизана. Это радовало женщину, и в ней появилась даже симпатия к своему Пирату.

   Однажды, воскресным денем, поутру, вышла Вера на порог своего дома посмотреть, сколько снега намело во дворе за ночь. Не успела она сделать шаг за порог, как, тут же заскочила обратно, плотно закрыв за собой дверь. От удара собачьих лап входная дверь содрогнулась.

   – Пират! Такой огромной собаки я еще не видывала! Он мог бы завалить и проглотить меня, как волк бабушку «красной шапочки». Но, может быть, он проголодался?

   Собачий борщ был уже сварен и остывал на веранде. Взяв тяжелую кастрюлю с варевом в руки, Вера плечом приоткрыла дверь во двор, где стояла собачья миска, и чуть не выронила кастрюлю на землю. Собака высоким прыжком бросилась на женщину и … стала с аппетитом чавкать еду прямо из хозяйской кастрюли.

   С тех пор началась дружба между Верой и кавказкой овчаркой Пиратом, если эти отношения можно было назвать дружбой. Собака добровольно взяла шефство над поварихой вкусного борща. Это шефство проявлялось в конвоировании хозяйки до места работы, независимо от того, нужен ли ей этот конвой или нет. Пират не любил прохожих. Он считал своим долгом защищать Веру от человека, а та защищала прохожих от своей собаки, поэтому всю дорогу на работу ей приходилось бегать от людей, и на приветствия знакомых людей она только махала рукой.

   Мороз в 30 градусов в конце ноября разорвал трубы отопления в траншеях, которые так и не успели засыпать землей. Надежда на скорое тепло и воду у поселковых пропала. Вера спала, не снимая зимнее пальто и валенки, укрываясь двумя матрацами. На работе тоже было холодно, и женщина принимала пациентов, сидя над маленькой электрической плитой. Жаловаться было некому.

   Катя, Таня и Витя стонали под гнетом бабушкиных старорежимных методов воспитания и слали маме свои жалобные письма. В декабре Вера на ногах перенесла пневмонию, замерзнуть в собственной кровати в ее планы не входило.

   Автобусы из-за отсутствия бензина не ходили. Чтобы проповедовать детей, женщине приходилось на перекладных добираться до станции, а там поездом добраться до Караганды.

   В один из таких приездов, когда от непривычной жары городского дома, от тягостной встречи с детьми у Веры кружилась голова, порог родительской квартиры переступил Женя, вернее сказать, его бесславная тень.

   Из воротника добротной синей дубленки, сшитой на заказ в карагандинском ателье, торчала худая шея мужчина, его испитое лицо под соболиной шапкой имело синюшный оттенок. Истерзанный вид мужа мог разжалобить кого угодно, только не Веру.

   – Ты зачем пожаловал?

   Но Веру перебила Римма, она выбежала из кухни со скалкой в руках.

   – Разгильдяй! Душегуб! Жену и детей бросил на произвол судьбы и явился, чтобы нас дискриминировать в собственном доме?

   Римма имела диплом по Научному Коммунизму и любила такие объемные слова, как «дискриминация».

   – Пожалуйста, не сердитесь! Я дачу продал, но меня ограбили в моей квартире, избили и чуть не убили. Завтра я собираюсь уехать на золотые прииски. Я извиняюсь, можно мне переночевать, и я об…

   В коридор вбежали дети. Таня стремглав бросилась к отцу и крепко обняла папу за ноги. От счастья она закрыла глаза. Катюша быстро подошла к отцу и заботливо сняла с его головы шапку, стряхивая с нее снег, подросшую девочку не испугал побитый вид отца и его терпкий запах табака с перегаром. Только Витя стоял у косяка двери в коридор и смотрел на отца из-под лобья.

   – Сынок, Витенька, ну, подойди-ка сюда.

   Тут и Витя подбежал к папе, который радостно поднял мальчишку на руки и бережно прижал к своей груди.

   От этой картины «Не ждали» у любой сердобольной женщины непременно побежали бы слезы из глаз, но у Веры слез не было.

   – Завтра уедешь на свои прииски. … Пропил дачу?! Мне не на что жить, а ты пропил дачу?!

   – Вера, те, кому я продал дачу, меня избили, а деньги украли.

   – Это меня не волнует. Ты оставишь меня и детей в покое. Я же не прощу у тебя элементов! Так, … дети, быстро в туалет и спать. Надо выспаться.

   А рано утром она первым поездом вновь приехала в Мирный, помнить о муже она не собиралась. Вечером, когда Вера пыталась заснуть, гулко прозвучал в коридоре телефонный звонок. Она выбралась из-под матраса, и, дрожа от холода, побежала по лестнице вниз. Ее шаги эхом раздавались по пустым комнатам врачебного особняка. Вера подошла к дребезжащему телефону, и взяла трубку в руки.

   – Алло.

   – Вера, ты просила Женю остаться?

   Голос папы прозвучал озабоченно.

   – Я? Папа, конечно, нет. Это Саша просил тебя Женю задержать, чтобы тот переписал машину на мое имя.

   – Ну, как я Жене это скажу? Мне стыдно удерживать ему, только ради машины. … Так, делай, что хочешь, а я отправлю его к тебе, как-никак, он остается твоим законным супругом.

   – Папа, отправь его лучше к брату.

   Еще не нашлось на земле человека, способного переубедить Володю в своем решение, если оно казалось ему правильным.

   На следующее утро Женя добросовестно помогал своей жене перевезти мебель из больницы в новый дом. Ночью, когда дом приобрел жилой вид, уставшие бывшие супруги лежали на одной кровати, чтобы быстрее согреться. Чувствуя под одеялом тепло мужа, Вера вспоминала разговор рабочих, помогавших переносить мебель из больницы в дом. Из этого разговора выходило, что Женя наркоманом со стажем, а признать мужем наркоманом ей очень не хотелось.

   – Нет, никакой Женя не наркоман. Он просто исхудал от голода, одиночества и водки, и у него слабый характер, – подумала она про себя, засыпая.

   Эти мысли незаметно терялись, глаза слипались, Веру тихонько разбудил Женя.

   – Ты что, совсем меня не любишь?

   – Ох, Женя, какая может быть сейчас любовь, когда тепло под одеялом, и … от усталости стонут кости.

   Как только это предложение было проговорено, Вера забылась сладким сном. О чем думал Женя, слыша спокойное дыхание жены, останется его тайной.

   Прошел месяц с той поры.

   В доме не было тепла, воду привозили на водовозках, и то с перебоями, зато в сарае у Лебедевых были корова, свиньи, куры и кролики. Эта живность была куплена на деньги от продажи квартиры в Шантюбе. В гараже стояла разбитая машина, но Верин папа уже обещал помочь с ее ремонтом. Женя был трезв и благодарен Вере, за то, что не прогнала. Его взяли учителем истории, дома он управлялся со скотиной и заботился о Вере.

   Однажды, они получила по почте письмо. Его написала Катюша.

   «Мама и папа. Не бросайте нас, пожалуйста. Мы хотим жить с вами. … Бабушка заставляет Таню и Витю на прогулке ходить вокруг дома, держась за руки. … Это письмо мы написали тайно от бабушки. … То мороженное, которое сделала для нас мама, было очень вкусное. Бабушка дает нам его кушать по ложечке. … Заберите нас к себе. Мы хотим увидеть корову Зинку и собаку Пирата. Витя по ночам плачет, а Таня скучает молча.»

   Это письмо, написанное Катюшиным детским подчерком, изменило судьбу семьи.

   Женя соорудил самодельный электрический агрегат-ракету, который выдавал тепло, как огнедышащий дракон, обогревая весь второй этаж, где располагались спальни, а Вера посадила Пирата в пустую овечью клетку, чтобы тот не напугал детей, потому даже Женя побаивался эту кавказскую овчарку.

   И, вот, семья Лебедевых воссоединилась.

   По случаю приезда детей были куплены два килограмма печеней, которыми дети вскармливали Пирата, но на следующий день Пират вырвался из овечьей клетки на свободу. Он бросился на Витю, сидевшего на снегу. Вера остолбенела, но пес легко перепрыгнув через мальчика, удрал!


   Тут сердце женщины, занимающейся очищением кармы, тревожно забилось. Вера вспомнила то, что до сих пор не могла простить. Она открыла глаза. Потолок над ней был в розовых узорах от абажура настольной лампы, а от печки исходило приятное тепло. Спать не хотелось. Память уводила ее в прошлое, и это прошлое требовало больше отмщения, чем прощение.


   В один из темных зимних вечеров Витюша гулял на улице. Тепло одетая, Вера сидела в кресле просторной прихожей и периодически выходила во двор, посмотреть, как сын играется с салазками у крыльца. Пират внимательно поглядывал на мальчика из своей будки, он был опять на привязи. Вскоре со школы пришла Катя и заверила маму, что Витя еще не хочет домой. А минут через десять, а, может быть, через пятнадцать, в прихожую вошел и сам Витя. Его шубка и валенки были в снегу, поэтому Вера тут же потянулась за веником, чтобы смести с одежды мальчика снег.

   – Мама, меня покусала собака.

   – Какая собака, сынок?

   Задавая этот вопрос, женщина с выметенных валенок переключилась на шубку, с которой под взмахами ее веника снежные хлопья летели на пол.

   – Меня покусала собака Пират.

   Вера спокойно развернула сына к себе лицом, потом сняла с него выметенную шубку и подняла на руки. Тут она сама почувствовала липкое тепло. Штанишки ее мальчика были пропитаны … кровью!

   – Витька, тебя покусала собака?

   – Собака Пират, – спокойно уточнил мальчик и потерял сознание.

   Теперь ее сердце мамы заменилось на сердца врача «скорой помощи». В нем не было никаких эмоций, мешающий трезво оценить ситуацию.

   – Катя достань простынь из шкафа. Женя – ножницы, полотенце и тазик. Танюша помоги мне раздеть Витю.

   Вера уложила на свежие простыни раздетого сына. Вся паховая область мальчика была порвана. К счастью разорванные раны от собачьих клыков оказались только на внутренней части бедер, паховая область была не задета. Промыв раны раствором марганцовки, Вера прижгла их мумием. Витя пришел в себя только через несколько часов.

   – Сынок, как это случилось?

   – Меня покусала собака Пират.

   Конечно, Женя с Верой по горячим следам вышли во двор. Пират был на цепи и виновато смотрел на хозяев, наклонив голову на бок. Как можно ругать собаку, когда она сама раскаивается в содеянном.

   Утром следующего дня Вера отправилась на работу. Витя лежал на кровати, так как он разучился ходить, а Танюша заботилась о нем до прихода одна, на второй день мальчик поднялся с постели, а на третий стал потихоньку ходить.

   Прошло еще три дня.

   Витя уже бегал, за ним хорошо приглядывала Танюша, пока Катя была в школе, а родители на работе.

   Одним ранним утром, по дороге на работу Веру окликнул мужчина, который представился Фаридом, зоотехником. Фарид жил в том же коттедже, где проживали Анна и ее муж, неудачный охотник на собак, только с обратной стороны.

   Фарид рассказал Вере, как несколько дней назад он возвращался с работы поздним вечером, и, подходя к своему дому, услышал плач ребенка. Когда Фарид зашел к себе в дом, то плач смолк, значит плакал не его сын, а какой-то другой малыш на улице. Потом он опять вышел на улицу. Плач доносился со двора его соседей, живущих с ним через стенку. Ребенок плакал, и кого-то звал. Это заставило мужчину поторопиться. Фарид вбежал во внутренний двор соседа и, пройдя через заднюю калитку, увидел возле собачьей будки на снегу маленького мальчика в шубке, которого тащила собака внутрь будки, где визжали щенки. Фариду пришлось лопатой отбивать ребенка от клыков суки.

   Рассказывая это, мужчина неожиданно улыбнулся Вере.

   – Вы знаете, ваш сын удивительно стойкий паренек. Он о чем-то просил собаку, видно хотел с ней по-хорошему договорить, но лопату в руках держал. Я думаю, ему очень хотелось посмотреть щенят в будке, поэтому он так близко подошел к соседской собаке, а она была на привязи. От моей помощи ваш Витя отказался и сам пошел домой, не забыл он и про санки. Я их только через забор помог ему перенести. Сколько лет вашему сыну? 3 года? Бравый джигит растет. К вам я не зашел, потому что Пирата побоялся. Цепь он рвал, от бессилия защитить ребенка своей хозяйки.

   После этого рассказа, у Веры перехватило дыхание от счастья, на глазах выступили слезы благодарности. Дома она опять спросила у сына, какая собака его покусала, Витя насупился и сказал: – Меня покусала собака Пират.


   Витя не любил вспоминать плохие события, приключившиеся в его жизни. Поэтому он решил по-детски мудро, что все плохое, надо забыть и забыть, как можно быстрее. Зачем говорить маме о том, что он зашел на чужой двор, чтобы посмотреть кто в собачьей будке скулит на разные голоса, и посмотрел. В будке было темно, но Витя смог разглядеть маленьких пушистых щенят, которые попискивали, наверное, от голода. Он не хотел их обидеть, а собака-мама не любила любопытных мальчиков, и она была сильнее Вити. Зачем собака тащила его в будку, мальчик так и не понял.

   А еще через неделю всю семью Лебедевых пригласила в баню эта семья охотника, что было очень мило, очень по-соседски. Баня была жаркая и хозяева гостеприимные. К Вере, с разомлевшей от тепла и чистоты, обратился старший сын охотника.

   – Тетя Вера, недавно, ваш Витя зашел к нам ночью во двор. Он пришел к нам во двор и сразу побежал к нашей собаке. Наша Умка ощенилась, она родила пятерых щенков.

   Вера посмотрела на мальчика с любопытством, который от внимания взрослой женщины еще больше разговорился.

   – Знаете, какая наша собака злая? Ее мама была волчицей, но ваш Витя ее не испугался. Он пришел в наш двор через калитку, а потом так потешно брыкался и визжал, когда наша собака Умка потащила его к себе в будку, хотела с ним поиграть.

   На лице вымытого мальчика тоже играла довольная улыбка, такая же, какая была и на лице его матери, а Вера почему-то стало неловко, что ее сын без спроса вошел в соседский двор.

   Только дома, лежа в своей постели, дошла до нее ужасная правда. Ее соседи видели, как их собака-волчица кусала беззащитного ребенка, ее сына, и никто из них не поспешил ему на помощь!

   Этого Вера не могла простить никому!


   «Пусть им будет сам бог судьей».

   Завыл на луну Пират. Вера сонно потянулась. Она выключила настольную лампу и ее убаюкивала счастливая мысль, что ее верный Пират никогда не даст свою хозяйку и ее детей в обиду. Он защитит их всех от злых людей и от охотничьих псов! Он сильный!

   Когда она с детьми осталась одна в Андрюшино, то младших детей в первое время обижали деревенские ребятишки, и Таня с Витей прибежали к ней жаловаться. Сначала Вера хотела разжалобиться, а потом вспомнила о Пирате. Когда дети вышли за ворота с Пиратом на поводке, то все ребятишки забрались, кто на столб, кто на забор, в общем, кто куда, ибо Пирата было за что уважать. Вериных детей Пират любил, а чужих игнорировал, но в свой двор он не пускал ни взрослых, ни детей.

   Представляя запряженного в санки Пирата, а рядом с ним ее веселых ребят, Вера заснула, оставляя дальнейшую работу над кармой до следующей субботы.

Глава 2

   Вера готовилась встретить очередной Новый год в Сибири и по сибирским традициям. Ей хотелось, чтобы в этот чудесный праздник все в ее доме блистало чистотой, чтобы елка светилась новогодними огоньками, и на столе среди салатов дымились в тарелке отварные пельмени.

   Поэтому в ее доме каждую декабрьскую субботу проводилась генеральная уборка. Эта предновогодняя уборка сильно портила настроение пятнадцатилетней Катюши. Вместо гуляний с подружками и друзьями ей приходилось разбирать шкафы с одеждой, хлопать ковры и следить, чтобы Таня с Витей не улизнули на улицу от домашних дел раньше времени, но малышам нравились праздничные переполохи, которые приближали приход из тайги Деда Мороза с подарками.

   О пельменях в новогоднем меню можно было не беспокоиться. Если летом Вера варила детям пельмени из щуки, то под Новый год пельмени планировалось сделать из доморощенной свинины. Под потолком веранды уже висела расчлененная свиная туша.

   Рубить замершее мясо, было делом не простым. Топор обычно со звоном отскакивал от туши, а замершая туша – от топора. Это напоминало цирковое представление топора и свиного окорока, которое Веру злил неописуемо. Она бегала с топором за ускользающей задней ляжкой и рубила ее наотмашь.

   Когда пол на веранде, становился красным от мясного дождя, то наступало время сбора отколотых мясных кусочков, которых обычно хватало на фарш для пельменей.

   С мукой было проще. Мешок муки местного помола уже с осени эдаким барином стоял в углу веранды.

   В преддверии Нового года, какая может быть диагностика кармы по субботам. Дыхнуть было не когда, не то, что кармические эксперименты со своей памятью проводить.

   Ко всему прочему, в начале декабря, Иван Илларионович, местный электрик, решил рассчитаться с Верой за ремонт электропроводки и рассчитаться он собирался странным образом.

   «Рассчитаешься позже».

   Вера расслышала в этих словах неприятный намек на то, что она не только сельский врач, фигура в народе уважаемая, но и одинокая женщина. Неудивительно, что неконкретность такого расчета, не давало женщине забыть местного бригадира электриков.

   Вместо сосредоточенной подготовки к годовому отчету и подготовки к встрече Нового Года, ее ожившее для любви сердце хотело только одного: настоящего деревенского романа.


   Прошло уже три года, когда Вера очнулась на реанимационной койке в районной сибирской больнице, но очнулась уже совершенно другим человеком.

   Эти три года ничто и никто не могли помешать ее духовному спокойствию, которое больше походило на тотальное безразличие к себе, к людям и ко всему миру. Такой духовный холод имел свою рациональную полезность: безразличный к собственной судьбе человек не нуждается в любви, в дружбе и в понимании, и никакие эмоции не бередят его душу понапрасну. Теперь Вера посвящала себя скорейшему воспитанию детей, чтобы по их совершеннолетии, снять со своих плеч ответственность за их судьбы.

   Речь шла даже не о воспитании Кати, Тани и Вити, а о том, чтобы просто сохранить им жизнь в том сибирском захолустье, куда она забралась.

   Как часто Вере казалось, что чем тяжелее был ее деревенский труд, тем ленивее двигалось время, а чем оно ленивее двигалось, тем спокойнее становилось на сердце.

   В эти три года личная жизнь казалось Вере недопустимым излишеством, но после учебы в Тюмени во время банного одиночества она стала тосковать, как простая деревенская женщина, а, может быть, как каждая одинокая женщина на земле.

   Надо сказать, что плыть по течению жизни холоднокровной щукой ей не позволила жизнерадостная Марина с севера.


   Встреча с Мариной произошла во время прохождения прошлогодних двухмесячных курсов терапевтов в Тюмени. Иногородним врачам предоставлялось на время учебы спальное место в общежитии. Марина приехала на учебу в Тюмень из городка, расположенного на крайнем севере, и ее подселили в одну комнату с Верой. Командировочные выплаты Марина имела северные, значит, солидные, поэтому она жила в общежитие с размахом северной царицы, а от ее желания постоянно веселиться и веселить всех вокруг себя, можно было серьезному человеку тихо сойти с ума. Чтобы не потерять свой душевный покой, приобретенный такой ужасной ценой, Вера уходила из общежития каждый вечер на прогулку, она шла по улицам города и по-воровски заглядывала в светящиеся окна горожан, где за занавесками царил сказочный семейный уют.

   Иногда она заходила в церковь, чтобы послушать старославянские хоры или в католическую капеллу, где орган исполнял Баха, музыка которого нещадно терзала души верующих и неверующих.

   На выходные дни Вера уезжала домой, чтобы проведать детей, оставленных на попечение родителей, которые ушли на пенсию для того, чтобы поддержать свою дочь в «сибирской ссылке», а Марина оставалась в комнате общежития одна и скучала без своей соседки, которая, как никто другой, умела внимательно слушать ее истории и кормила горячим ужином.

   С первого дня учебы северянка предложила Вере кооперироваться в приготовлении пищи, где Вере отвадилась роль поварихи, которая привозила из деревни картошку, сало и соленую капусту, а Марина покупала на рынке не только свежее мясо, но и свежие овощи и фрукты. И это в преддверии зимы!

   Марина имела хороший аппетит и веселый характер, а Вера не шла ни на какие другие контакты со своей соседкой, кроме деловых отношений.

   Однажды, за ужином Марина взмолилась.

   – Вера, ну посмотри на себя. Да, краше в гроб кладут. Улыбнись мне, хотя бы только губами, чтобы суп из говяжьих ребрышек не застыл в моем желудке. Ты ведь ненамного меня старше меня, а ведешь себя, как копченная старуха. Волосы зачесаны назад, под глазами темные круги, а губы поджала, как агрессор перед нападением. Так охладеть душой, как ты, можно только перед экзекуцией. Смотри, сколько на свете радостных событий, неожиданных свиданий и полные вороха любовных приключений. Верочка, проснись, наконец-то, и пой …

   Такие разговоры Вере не нравились.

   – Марина, прекрати. По какому праву ты разговариваешь со мной так неуважительно? Ты знаешь мою жизнь? … Нет. Тогда не суди тех, кто тебя все-таки старше и не учи меня жизни. Если я тебе, Марина, мешаю развлекаться, то подожди пять минут, и я уйду.

   Закончив свою короткую речь, Вера решительно вышла из-за стола и, накинув на плечи зимние пальто с полинявшей чернобуркой, рванулась к выходной двери, но Марина уже стояла на пороге.

   На внешний вид, Верина соседка была толстушкой без всякой гармонии. Но широкое в плечах тело при полном отсутствии талии славно держалось на отменно стройных женских ножках, обутых в высокие зимние сапоги. Ее пухлый живот под небольшой грудью прикрывался модной распашонкой из черного атласа. Пусть Марина имела излишний вес, но двигалась она с таким изяществом, словно прошла школу бальных танцев при Дворце культуры. Вера заприметила, что стоило ее соседке игриво обратиться к незнакомцу, как тот, тут же, делался плюшевым мишкой в ее пухлых ручках, но на Веру эти чары не действовали.

   – Марина, пропусти меня к выходу. И не думай, что ты можешь меня переделать.

   – Стоп! Ты думаешь, ты одна такая, обиженная на всех, буржуйка! Тебе просто нравиться киснуть день ото дня! Скоро в твоей душе, как в голландском сыре, начнут мыши дырки прогрызать!

   – Марина, отойди с дороги!

   – И не подумаю! Нет уж, дорогая моя передача, сначала давай доедим с тобой то, что стоило приличных денег! Даже Царевны – Несмеяны не откажутся от киселя с клюквой и от сладкой булочки. Ну, сделай милость, не будь такой «букой», а хочешь, я Иванушку на печи в гости приглашу? … Давай мириться!

   Вера не любила долгих упрашиваний, она сняла верхнюю одежду и отправилась вместе с Мариной пить кисель, который сама же сварила. В этот вечер Марина и рассказала ей свою историю любви или честно поделилась личным опытом борьбы за самоуважение.

   – Мой муж, который «первый и единственный», после рождения сына обозвал меня «коровой». Кто хочет быть коровой? … Я тоже не хотела. Первым делом я сразу кинулась к зеркалу, и увидела вместо той завлекательной студентки медицинского института, которой я была вовремя нашей свадьбы, растолстевшую «корову» в халатике. Ты думаешь, что я стала жалобно мычать и давать себя доить? Нет! Я отправила моего годовалого мальчика к своей маме, а сама поехала по распределению на север страны за туманом, за запахом тайги и за длинным рублем. Хо, Верочка, на севере женщины редкость, а такие толстушки, как я, вообще в дефиците. Ну, и случилось так, что я стала любовницей одного очень влиятельного человека. Знаешь, каким путем? Я лизала его квелый пенис, как раскисшее в жару мороженное, а он меня за это боготворил.

   Через год приехал на север и мой любимый супруг. Побитой собакой пришел он ко мне на порог, и умолял устроить ему протекцию. По моей наводке его приняли на работу оператором на местное телевидение, и в дом впустила, ведь муж он мне. Кстати, «коровой» меня больше никто не обзывал, хотя я и на грамм не похудела. Терять собственное женское достоинство нам не положено по статусу, полученному от Евы!

   – Марина, кто тебе сказал, что я достоинство свое потеряла.

   – Кто сказал? Да, ты на себя посмотри со стороны! Кто ты по паспорту? Какая у тебя половая принадлежность? … Женская! Но даже твои собственные хромосомы забыли сами кого они рода. Как ты одета? С твоей прической в молодогвардейцы записываться надо.

   – Стоп. Марина, оставь молодогвардейцев в покое. Мне все понятно и дальше продолжать не надо. Давай я завтра печенье напеку. Масло и яйца у нас есть.

   – Завтра, Верочка, после сдачи контрольной по урологии мы устроим праздничный обед для нас и для наших коллег, мужчин!

   – Марина, у нас всего двое мужчин на курсе, и оба женаты.

   – Вот, именно! И эти двое к нам придут на ужин. Только, ты не убегай на ночь, как в прошлый раз. В прошлый раз мы с Кимом изрядно промерзли на улице, чтобы тебя найти у черта на куличках. Прошу, не уходи из дома. Ведь мужчины тоже хотят хорошо поесть! Хорошо?

   – Марина тебе нравиться Юрий Ким?

   – Мне бы больше понравился Виктор Цой, но мы сейчас говорим не об этом. Нравиться или не нравиться, это неправильный подход к делу. Он любовник с недужим опытом измен! Одним словом, он мой милый мальчик, аристократ с азиатским наклонностями.

   На следующий день, после обильного ужина, Марина ушла со своим «аристократом» на прогулку по вечерней Тюмени. Вера принялась убирать со стола пустые бутылки и грязную посуду. За опустевшим столом упрямо сидел второй гость мужского пола, очень скромный участковый врач, женатый человек. Когда посуда была убрана, Вера с укоризненностью во взоре посмотрела на засидевшегося гостя, а тот стал строить ей глазки.

   – Сергей, кому вы подмигиваете? … Мне? … Учтите, что мне не нравятся подобные штучки. … Так, прекратите смотреть на меня, как приблудный пес. … Я не намерена терпеть вашу вольность.

   Но коллегу, который раннее не внушал Вере опасения, от выпитого вина потянуло на взятие баррикад.

   – Почему? Верочка, кто может помешать нам просто любить друг друга? Все так просто и понятно. Любить мужчине женщину еще никому не запретили!

   – Это ты скажешь своей жене. … Сережа, давайте поговорим по душам, зачем вам лично нужны мимолетные увлечения. У тебя есть семья, а у меня, в деревни, трое маленьких детей и мои очень строгие родители. Я не могу все объяснить в двух словах. … Прежде, всего не надо ко мне приближаться. Учти, я, как тебе сказать, … не женщина.

   – А кто вы …?

   Вера попала в точку, она добилась цели, Сергей пронырливо устал поклонился и удалился, но прежде, чем выйти за дверь он подозрительно посмотрел на нее, уже как на коллегу.

   Настало время задумать и самой Вере, ибо последний вопрос застал ее врасплох. У нее была уверенность в только том, что она … не мужчина.

   Два месяца учебы пролетели быстро, и Вера, довольная хорошо сданными экзаменами, ехала на рейсовом автобусе в свое Андрюшино. Зима упала на землю белым, сверкающим на солнце, пушистым ковром. Сидя у окна, женщина любовалась убегающим пейзажем и думала о том, что с ней в Сибири произошло?

   Вместо ответа на этот вопрос, появилось приятное желание быть обласканной мужчиной, которое оживляло ток крови по ее жилам, но не более.

   С приездом домой это желание не пропало, а, наоборот, уже мешало Вере жить.

   Папа и мама, заметив позитивные перемены в настроении дочери, уехали в Караганду, готовиться к дачному сезону, а их дочь решила начать новую жизнь с 1 января Нового года.

   Для этой цели подходил положительный мужчина, в зрелых годах, который должен быть холостым и трезвенником. Из всех Андрюшинских мужиков, только один Иван Илларионов, бобыль и бригадир электриков, подходил на роль принца из «Сказки про Верочку», но познакомиться с ним Вера у веры не было повода.

   В тот год зима пришла в Андрюшино рано. Она щедро рассыпала по полям и лесам снег и пугала все живое крепчайшими ночными заморозками. Темнело рано, а во врачебном доме в доме включался варварским методом: ударами кулака по стене в коридоре или по дверному косяку на кухне. Пригласить в дом Ивана Илларионовича порекомендовала Вере благородная Наталья Александровна. Она охарактеризовала Ивана Илларионовича, как человека серьезного, богатого коммуниста, собирающегося до старости жить в родительском доме. К мнению Натальи Александровны, опытного фельдшера по детству и обладательницы семейного счастья, Вера прислушалась, ведь она и сама понимала, что шутки с электричеством – пожароопасная игра.

   Приходы в дом постороннего человека, тем более мужчины, случались только по крайней необходимости, а если кто и заходил в дом, то его быстро выставляла за ворота бойкая Катюша под лай Пирата, который считал себя истинным хозяином подворья.

   Иван Илларионович, вошел во врачебный дом, как к себе домой. Он по-хозяйски окинул взглядом Верино жилье изнутри, словно этим взглядом помечал свою территорию. Этот коренастый мужчина был невысоким и крепким в теле, вступив на порог врачебного дома, он сразу заполонил собою все пространство вокруг. Белые валенки до колен, полушубок на меху и натянутая до бровей шапка-ушанка делали Ивана похожим на боровик, выросший в начале декабря.

   Не зная, как подобает вести себя одинокой и очень приличной женщине в присутствии деревенского электрика, Вера попыталась развлечь гостя разговорами о политике, о культурной жизни страны, но пришелец не шел на контакты с пользователем оголенной электропроводкой.

   Видя его нелюдимость, Вера присела на тумбочку под вешалкой и замолчала. Она тихо сидела, сложа руки на коленях, и с интересом наблюдала за работой профессионала – электрика, удивляясь его способности разбираться в проводах, запутанных в клубок.

   Наступал момент расчета за его услуги, а денег в доме не было, водки не было тоже. Думая о том, как можно рассчитаться за работу электрика без денег и без водки, Вера исподтишка разглядывала Ивана Илларионовича из-под полы детской шубы, висевшей на вешалке.

   «Флегматик со скудными эмоциями и недостаточным воспитанием».

   Но это заключение педиатра не могло быть обидным для мужчины, потому что тот не умел читать чужие мысли. Вопреки этому резюме, Вере импонировали его уверенные движения, неторопливость и степенность.

   Красное от мороза лицо выдавало в нем любителя зимней рыбалки. Его маленькие глазки походили на медвежьи, в прищуре которых чудился хитринка, с которой идут на охоту, а еще он был обладателем прямого с горбинкой носа, обветренных губ и волевого подбородка.

   Чтобы не дать своему воображению разыграться, Вера решительно встала и подошла к стулу, на котором стоял электрик. Тянуть время с оплатой за услугу женщина больше не могла.

   – Иван Ил-л-ларионович, можно я рассчитаюсь с вами после получки?

   Электрик удивленно посмотрел на подскочившую к нему докторшу, которая до этого так мирно сидела под вешалкой, и, ничего не ответив, стал опять заниматься своим делом.

   Странно, но эта женщина приглянулась Ивану с первого взгляда, но не внешностью или одеждой, а какой-то непонятной ему открытой доверчивостью. Она напоминала ему бедного француза, бежавшего из России в 1812 году. Поэтому он осознано тянул время с ремонтом электричества во врачебном доме, скрывая свой растущий интерес к той, которую деревенские разом зауважали.

   Иван уже был много наслышан о причудах приезжей докторши.

   По весне она насильно раздавала трехлитровые банки с малиновым вареньем рубщиками дров. Ребята, привыкшие к самогону, с ума сходили, не зная, как им избавиться от этого варенья. Вся деревня изрядно посмеялась, когда она обозналась коровами и весь день гонялась по деревни за коровой своего соседа, пока не загнала ее в свою стайку и не увидела, что вымя у ее коровы было совсем другое. Но больше всего изумляли земляков ее купания в таежной речке, в которой плескались обычно только голые ребятишки. Зато на приеме в больнице, даже видавшие виды старички и старушки до слез умилялись почтительному обхождению врачицы, и стали похаживать к ней не по болезни, а для того, чтобы беседовать, посудачить.

   Впервые Веру Владимировну увидел Иван только прошлым летом, когда та шла по центральной дороге села. Она шла по пыльной улице, как по дворцовой площади. На ней был белый шелковый костюм с удлиненной юбкой, красные туфельки на полных ножках, а гладко причесанные волосы делали ее похожей на ссыльную княжну.

   Удивительно было то, как в этой женщине сочетались благородные манеры и трогательная доброта к простым людям.

   Теперь, стоя на стуле и видя с высоты своего положения растерянный вид докторши, которая теперь стояла у окна, Иван решил уважить женщину.

   – Денег мне ваших не надо. У меня их, однако, и куры не клюют.

   Вера подошла поближе, решая, как ей реагировать на эти слова, или признать ответ электрика унизительным, или, наоборот, дружелюбным. Женщина выбрала второй вариант.

   – Тогда я вас чаем с вареньем угощу! Хорошо?

   Тут электрик в самошитых валенках ловко спрыгнул со стула, нажал пальцем на выключатель и свет загорелся. На свет сбежались из комнат дети. Радостно всем, когда в доме горит по вечерам свет. Вера уже потянулась к чайнику, но напрасно.

   – А, вот чаи-то я с детства не употребляю, увольте. Водку-то не пью я с юности, однако. Если пью, то бишь, молоко парное, но только от маминой буренки.

   Запахнув овечий тулуп на груди, электрик пошел к выходу. В этот момент Вера от всей души ненавидела зазнавшегося деревенского мужика со среднетехническим образованием. От огорчения за свою несостоятельность заплатить мужчине за услуги, как это подобает порядочной даме, Вера гордо подняла голову и направилась вслед за противным Иваном Илларионовичем, чтобы провести его к воротам мимо будки с Пиратом, который уже рвал цепь.

   Искусать наглеца, пробравшегося в дом его хозяйки, было для Пирата делом собачьей чести. У самых ворот Иван вдруг оглянулся на хозяйку и бросил в ее сторону, словно бы невзначай: «Не сердись, рассчитаешься позже».

   От этих слов, несколькими часами позже, женщине захотелось вновь иметь личную жизнь. Эти слова разжигали в ее теле пламя желаний быть любимой и любить, и немедленно. Это желание любви не могли победить ни изнурительный крестьянский труд, ни доводы рассудка, который по ночам предавал свою хозяйку, а сам виновник этого безрассудного желания любви не спешил исполнить свою угрозу.

   Именно об этом мужчине и молила бога Вера в одну из суббот, той морозной полночью, когда стояла по среди двора на коленях.

   Настало 31 декабря. В зале стояла украшенная елка, а огоньки на елке не горели. В обед, сгорая от стыда, Вера постучалась в окошко дома, где жил электрик со своей мамой.

   Беззастенчиво светило яркое зимнее солнце, и снег поблескивал лукаво. Усадьба электрика была купеческой, деревянный карниз дома украшала замысловатая резьба, ставни были тоже, как из музея, а крыльцо высокое, начисто выскобленное от снега.

   На стук в окошко во двор вышел сам Иван, с накинутым на плечи тулупом.

   – Иван … Илларионович, у меня не горят новогодние лампочки на елке. Могли бы вы прийти ко мне домой и проверить эти лампочки. Я вам буду очень признательна. Я получила зарплату и в состоянии с вами рассчитаться.

   Так Иван уже во второй раз пришел в дом к этой странной женщине. Через полчаса после его прихода елка уже светилась разноцветными огоньками, и в дом вошел праздник.

   Вера, видя, что гость задерживается, принялась молоть мясо, наколотое ею заранее, и Иван принялся ей помогать. Между кручением мясорубки Вера рассказала молчаливому гостю про успех костюмированного бала в больнице, где дети медицинских работников сыграли новогоднюю сказку, но видимо Ивану сказки и дети не нравились, поэтому он засобирался домой.

   – Я всегда встречаю Новый год с моими родителями.

   Уже на крыльце мужчина резко остановился, повернулся к Вере лицом, и, глядя ей в глаза, спросил, вернее, хотел спросить.

   – Я зайду позже, чтобы поздравить тебя с Новым Годом … Вера … ты …?

   – Приходи. Я буду ждать.

   Это был замечательный Новый Год.

   Бог услышал просьбу Веры и исполнил ее самым лучшим образом. Младшие дети, уставшие от праздника, спали в спальне, Катя гуляла в молодежном клубе, а Вера смотрела «Голубой огонек» рядом с мужчиной, который приоделся к празднику в белую старомодную рубашку. После бокала шампанского, под томительные мелодии танго, со стоном любовного голода отдавала Вера себя мужчине, который был готов даже убить ее, если бы этой близости не произошло.

   Иван любил ее властно и просто, как в старину, без прелюдий и романсов. Вера чувствовала себя возлюбленной самого мужественного, смелого и мудрого деревенского мужика.

   Но всему есть свой конец. За темно Ваня стал опять Иваном Илларионовичем, местным электриком, и он ушел в свой купеческий дом, а Вера пошла в стайки, поить и кормить скотину, не разрешая себе засомневаться в праве на грешную любовь без брака.

   Потом взошло солнце Нового Года. Дети проснулись поздно, и тут же побежали в зал посмотреть под елкой подарки. Их радость была неподдельной. Дед Мороз выполнил свое обещание и под елкой лежали подарки.

   – Мама, ты видела Деда Мороза?

   – Конечно, видела, разве вы сами не слышали, как утром на него тявкал Пират? Но Дед Мороз так спешил, что чуть не споткнулся на пороге. Вы можете посмотреть его следы на крыльце.

   Дети выбежали на крыльцо.

   – Ого, какие большие следы Деда Мороза! Он что, на нашем дворе хороводы водил? – в восхищении произнес Витя, глядя на следы от подшитых валенок ночного гостя.

   Счастье светилось в глазах женщины и на следующий день. Ее сердце замирало от ожидания скорого признания в любви от мужчины, с которым она провела прекрасную новогоднюю ночь. Но признания не последовало и через неделю. Все оставалось так, как и было в Старом Году.

   Сначала, выйдя на работу после праздников, Вере никак не удавалось скрыть своей радости от грядущих перемен в ее судьбе и, ни с того, ни с сего, ей очень захотелось хоть с кем-нибудь поделиться почти осуществившемся счастьем.

   Радушная Наталья Александровна, фельдшер детского кабинета, с интересом выслушала новогоднюю историю врачихи, главным героем которой был местный бобыль Иван. А уже через неделю та же Наталья Александровна сочувствием утешала Веру в своем кабинете, потому что история про Ивана и Веру не имела продолжения. И тогда-то и прозвучала Верина неосторожная фраза, которая позже имела большие последствия.

   – Ох, Наталья Александровна, вы знаете, я бы хотела родить от него сына, с такими же кругленькими маленькими глазками. Пусть рождение сына будет мне хорошим назиданием на будущее, принимать в своем доме посторонних мужчин. … Кстати, у Ивана Илларионовича ведь нет собственных детей?

   – Нет, он бездетный.

   Вера сразу почувствовала, что проговорилась. Она сказала лишнее, очень личное.

   Наталья Александровна пытливо ждала продолжение рассказа и по ее розовощекому лицу пробежала тень неудовлетворенного любопытства, но добавить к сказанному Вере было уже нечего, она сама не понимала, кто ее за язык потянул, выболтать то персональное, о чем не делятся даже с друзьями. Но слово – не воробей, если вылетело, то не поймаешь. Вздохнув, Вера отправилась на обход больных в отделении.

   Учеба в Тюмени ей пошла на пользу. Страха перед взрослыми больными у нее больше не было.

   На рождество, Вера потеряла терпение, и сама позвонила Ивану Илларионовичу, каря себя за слабохарактерность. Не успела она положить трубку телефона на рычаг, как Иван в валенках и тулупе нарисовался у ее порога. На дворе стояли рождественские морозы.

   – Однако, я долго ждал твоего звонка, – вместо приветствия сказал мужчина, быстро сбрасывая свою одежду на пол в темноте теплой спальни.

   – Ты ждал, что я позвоню тебе c экстренным сообщением, что у меня началась течка? Ты не перепутал ли мой адрес с фермой?

   – Вера, ну зачем нужно так много говорить? Давай будем наслаждаться тем, что дает нам жизнь. Заниматься любовью и радоваться ночи, которая все покроет, ведь так это было всегда.

   Иван не догадывался, что какое тревожное чувство зародилось в ее сердце после его успокоительных слов.

   В наслаждении от близости с деревенским любовником она уже не теряла голову, и голос рассудка хладнокровно предрекал хозяйке скорое окончание этой порочной связи, но вместо того, чтобы порвать отношения достойным образом, она продолжала нежиться под боком у Ивана и в любовной неге гладила пальцем его черты лица, чтобы запомнить их, хотя бы наощупь. Провожая гостя перед рассветом на крыльцо, Вера приняла решение больше никогда не звонить ему, ни в нужде, ни просто так. Иван этого решения женщины не знал, и он просто не звонил Вере, ни вечером, ни днем.

   Незаметно подошло крещение.

   Катюша любила гадание и мистические тайны новогодних праздников, которые можно было назвать народным фольклором. Старшая дочь долго уговаривала маму опять погадать с ней и ее подружками на блюдце, но Вера не согласилась.

   После того ужаса, который она пережила при последнем гадании в совхозе Мирный, женщина дала себе зарок больше не допускать гаданий в доме и твердо стояла на этом. Катя, обидевшись, ушла гадать к подружке, а Вера, прислонившись к теплой печке спиной, незаметно для себя вспомнила то гадание на блюдцах тогда, после которого в ее доме случился пожар.


   Тогда тоже стояли крещенские морозы. В зале врачебного особняка в поселке Мирном, в ту ночь загадочно горели свечи. Вера с Катей сидели за столом перед начерченным черным карандашом на картоне алфавитном кругом. В зале было тепло от двух обогревателей, что стояли у промерзших окон. Младшие дети и Женя отправились спать наверх, а Вера стала вызывать духи умерших знаменитостей. Гадание шло на Катюшиных воздыхателей. Сначала Веру смешили детские вопросы дочери – подростка к вызываемым духам. Потом случилось что-то странное, что сильно напугало женщину. Может быть, духов стала раздражать настырная Катя, которая хотела разузнать, кто их восьми мальчиков любит ее сильнее, а, может быть, сама Вера засмеялась в неурочный момент, но блюдце неожиданно стало рваться из-под рук гадальщиц и метаться от одной буквы к другой. Слова складывались в проклятия и ругательства. А в ночь после гадания в доме и случился пожар.

   Одному только богу известно, как Катюша проснулась, вышла из комнаты, где от дыма ничего не было видно и спряталась в туалете. Вера проснулась не от того, что почуяла дым, она спала в детской комнате при закрытых дверях, а от того, что дочь почему-то задержалась в туалете. Тушила пожар вся семья, но от подушки, упавшей на обогреватель осталась только обгоревшая труха.


   Нет, гаданий больше в доме не будет, когда-нибудь и Катя поймет, что гадания имеют силу насильственно менять судьбу человека, что к добру не приводит. Если чему случиться, то пусть это случается само по себе.

   Убедив себя в своей правоте, Вера закрыла заслонки в печки и прилегла на кровать. В крещенскую ночь плохо спиться в одиночестве, она стала ждать приход Кати с гулянья, а сама думала о том, что было очевидным: для Ивана переспать с женщиной было субботним развлечением, а для Веры – почти браком.

   Прошло еще недели две, как-то Иван Илларионович зашел в кабинет главного врача, где вместо старого Петра Петровича, который ушел на пенсию по возрасту, уже хозяйничала его заместитель Лебедева, единственный врач в Андрюшино.

   Иван Илларионович зашел к Вере, не потому что соскучился, а, чтобы пригласить ее осмотреть его заболевшую маму.

   – Конечно, после обеда я зайду к вам.

   – Вера, ты куда пропала? Почему ты не звонишь?

   – Это я-то не звоню? А ты? Я ждала вашего звонка и ждала долго, но напрасно.

   Вера поднялась со своего стула и близко подошла к мужчине. Она была просто обязана открыть свои намерения этому человеку, которого так непростительно быстро впустила в свою жизнь.

   – Я должна вам сказать, уважаемый Иван Илларионович, что такие отношений, какие есть между нами на сегодняшний день, не могут быть продолжены. Вы, Иван Илларионович, можете развлекаться с любой другой женщиной в округе, это ваше право, но только не со мной. Больше об этом говорить мы не будем.

   Молчание. Первым заговорил Иван.

   – Вера, почему ты так все решила … решила сама, и за себя, и за меня?

   Вера не собиралась отвечать на этот вопрос, который еще давал надежду на восстановление отношений с любовником, и опять уселась за свой начальственный стол, предупредив Ивана, что после приема больных в амбулатории она зайдет к ним домой, как участковый врач.

   Иван покинул кабинет. Он был явно доволен этим коротким разговором, ведь он привык держаться в стороне от всего, что могло бы нарушить его славный быт и славу деревенского бобыля.

   Все закончилось, любовные страсти прошли, как по Лермонтову.

   И скучно, и грустно! – и некому руку подать

   В минуту душевной невзгоды…

   Желанья… что пользы напрасно и вечно желать?

   А годы проходят – все лучшие годы!

   Любить – но кого же? – на время не стоит труда,

   А вечно любить невозможно…

   В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа,

   И радость, и муки, и все там ничтожно.

   Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг

   Исчезнет при слове рассудка,

   И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг -

   Такая пустая и глупая шутка!

   Так поэтически Верина личная жизнь раньше срока ушла в отставку.

   Февраль на дворе рвал и метал от безнадежности остановить приближение весны, а жители деревни готовились праздновать масленицу.

   В одну из суббот, когда после буранов вновь ударили морозы, в больницу привезли на вездеходе из деревни, расположенной на болотах, женщину с криминальным абортом. Состояние больной ухудшалось с каждым часом, а акушерку никто не смог найти. Вере удалось только довезти умирающую женщину в районную больницу, а там она умерла.

   На дворе стояла глубокая ночь, когда Вера вернулась домой. Дикая скорбь овладела ей, и радовало то, что ее дети убрались в доме, управились со скотиной, протопила баню и вымылись. Дети не встречали маму, они спали, так и не дождавшись субботних беляшей. Вера быстро переоделась в одежды скотника и поспешила в стайки. Корова уже изжевала все сено из яслей, что Таня с Витей надергали из стога, и свиньи купались в собственном помете.

   Сначала Вера почистила у свиней, потом – у коровы. Напоследок, она поставила зерно париться на печь и отправилась на поле, надергать скотине сено из стога.

   После первой оттепели мороз превратил раструшенный стог сена в ледник. Вытаскивать сено для скота из обледенелого стога в тридцатиградусный мороз Вера воспринимала, как наказание свыше за то, что она, сбежав от законного мужа, приветила любовника, который насмеялся над ней.

   Ночь, стужа, и Вера, стоящая на развороченном стогу под необъятным черным небом. Горькие слезы застывали в глазах, пальцы отмерзали в рванных рукавицах, живот стягивала судорога от напряжения, но, сколько бы Вера ни силилась, из-под снега выдергивался только небольшой пучок сухой травы. Что значит пучок травы для коровы, теленка и овечек!? Но сдавать было нельзя, ведь животные не виноваты в том, что им досталась в хозяйки такая грешная женщина.

   Когда сено лежало в яслях, Веру ждала холодная баня. Вымывшись, она без ужина забралась под одеяло, но спать не хотелось. Тело ломило от усталости, ныло бедро, и на душе было тоскливо. Книга о карме ждала ее на столе под лампой с розовым абажуром. Вера включила лампу.

   Так, на чем она остановилась в отпущении обид? На Пирате. На соседях равнодушно смотревших, как Витю кусает их дворовая собака волчьей породы.

   – Автор книги знал, наверное, что забыть сердечную обиду легче, чем ее вспомнить. Кого мне надо еще простить? В поселке Мирном я и тоже пыталась простить тех, кто прощения и не просил, и не заслуживал! Вместо облегчения, я страдала от унижения, от того, что просила прощения у воров и у негодных людей, для того чтобы угодить богу! Может быть, я была не готова прощать искренне? Может быть, прощая, я брала вину других на себя? Я лицемерила, и теперь страдаю от карм и одиночества?

   Эта мысль показалась Вере достойной исследования. Она улеглась под мамино пуховое одеяло и отпустила свой дух витать в прошлом с одной целью вытравить из него все, что настраивало злодейку-карму испортить ей жизнь в настоящем.


   Совхоз Мирный. Зима.

   Как-то раз, на здоровый прием детей пришла мамаша с годовалым ребенком на руках. Она светилась неподдельным материнским счастьем, ее ребенок был развит по возрасту и здоров. В поселке не было ни отопления, ни водоснабжения, отсутствовали в магазинах продукты питания, даже спичек и поваренной соли не было на прилавках, а женщина выглядела довольной жизнью. Вера в душе изумилась такому открытому счастью этой женщины со здоровым ребенком на руках, для нее не имел значения кризис в стране, ее не пугала всеобщая нищета, ее абсолютно не волновало то, что ее шестой ребенок был не привит.

   Причина отказа от вакцинации была очень проста: родители ребенка больше верили богу, чем врачам. В своей практике педиатра Вера еще не встречала такого религиозного упрямства! Сафонова горячо убеждала Веру поверить, что верующему человеку грешно бояться за жизнь детей.

   – Не переживайте, Вера Владимировна, наших детей не прививки защищают от болезней, а сам Всевышний Бог. Я знаю, что у вас доброе сердце. Чем навязывать мне ваши прививки, лучше вы сами, Вера Владимировна, подумали бы о своей душе. Я вам книжки принесла, почитайте на досуге.

   – Хорошо, уважаемая Сафонова, давайте договоримся по-хорошему, мы делаем профилактические прививки Юрику, а я на досуге читаю ваши книги.

   Счастливая Сафонова с ребенком на руках вскоре ушла домой. Она так и не поддалась на шантаж, а Вера мстительно закинула в ящик две маленькие книжки со словами: «Я не тот человек, который поддается на происки сектантки».

   Вера понимала, что она во многом проигрывала этой простой женщине. Она не могла светиться счастьем, как Сафонова, хотя жизнь в ее семье наладилась: Женя в совхозе Мирный не пил, работал историком в школе и щедро ставил Катюши двойки по своему предмету; Витя и Таня по причине мороза сидели дома, им было вместе хорошо; Пират стал четвероногим членом семьи; Вера училась печь хлеб, доить корову и лечить взрослых людей.

   Почувствовать себя счастливой женщиной ей мешал страх, который науськивал по ночам, что ее Женя, рано или поздно, запьет, что дети не получат правильного образования; что ей не справиться с руководством совхозной больницы, где нет тепла, медикаментов, воды и бензина для машины «скорой помощи».

   Ответственность за работу участковой больницы легла на плечи Веры тяжелым грузом.

   Особо изболелось ее сердце за тех трех беспризорных больных, старика и двух старушек, у которых не было родственников, и они оставались жить в палате больнице без центрального отопления.

   В палате, где лежали старики, работало два обогревателя, круглосуточно, а постельное белье стирали сотрудники больницы по домам, так как воды не было. Зато кормили стариков хорошо, по-домашнему.

   Первым умер парализованный дед, бывший алкоголик. Его парализовало еще весной прошлого года, на рыбалке в День Троицы, родственники от него отказались, поэтому он доживал свои дни находясь на больничной койке, а умер в лютые морозы под Новый Год. Его бывшая жена, забыв то зло, которое он творил при жизни, по-людски похоронила его.

   Зато две бездомные старушки дожили до тепла. Одна из них была бывшая трактористка, она приехала на целину по комсомольской путевке и слыла деревенской дебоширкой, она буянила и в больнице, но холод загнал ее в постель, где она и стала справлять нужду.

   Другая старушка, божий одуванчик, иногда вылезала из кровати и тихонько передвигалась по комнате, пользовалась ночным горшком и все выглядывала в окошко своего сына, боясь пропустить его приход.

   Вера отметила, что после такой трудной морозной зима люди словно отучились болеть, потому что в холода люди в больницу не ходили, они выздоравливали дома от горячего молока с маслом или от куриного бульона с перцем. Часто больные приходили за помощью к Вере домой, а однажды, к ней на веранду положили человека с ножом в груди. Слава Богу, что его удалось перевезти в районную больницу, правда, а машине головорезов, но главное, что раненый остался в живых.

   Как-то раз, от скуки, в часы приема больных, которых не было, Вера открыла первую книжечку счастливой Сафоновой, которую звали Надей.

   В этой книге прописывались «истины первоклассника» в историческом контексте: делать добро и любить ближнего, этот постулат был знаком с пионерского детства, но в книжках были написаны и другие идеи, с которыми Вера согласиться не могла.

   – Иисус праведник, он страдал за грешника, чтобы его спасти, а безгрешных детей не спасет? Он не спас и меня, чтобы я страдание восприняла нормой жизни? Или, если ребенок не считается грешником, то значит его можно мучить? Я не просила Иисуса Христа за меня умирать, зачем мне нужна эта жертва? Чтобы тяжелее было на сердце? Он умер на кресте, чтобы дать мне почувствовать себя его убийцей? Ох, зачем я только открыла эту книгу. Завтра же отнесу эти книги назад Сафоновой. Теперь я знаю, что ей сказать насчет профилактических прививок.


   Воспоминания детства мешали женщине совершать паломничество в свое прошлое. О том, чтобы простить свою маму за пережитый ужас в детстве не было и речи. Мама есть мама, как на нее можно долго обижаться, ведь кроме нее у Веры не было другой мамы. Посчитав свой пульс и успокоив учащенное дыхание, Вера возвратилась опять к работе над своей испорченной кармой.


   В тот год поселок Мирный замело снегом по крыши. Только здание конторы, школы, особняки для специалистов да двухэтажная больница победоносно выглядывали из-под снежного покрова своими вторыми этажами. В глазах у односельчан читались недоумение от происходящих бедствий, потерянность и ожидание грядущей катастрофы. Пробираться к домам, заметенным до крыш снегом, иногда приходилось через снежные норы. И Вера ныряла в эти норы, чтобы навещать детей до года, как это было положено в практике любого участкового педиатра.

   Дом у Сафоновых был приметен тем, что проход ко крыльцу был очищен от снега и выметен до земли. Веру встретили приветливо, от тепла и гостеприимства она быстро согрелась и теперь привить годовалого сына Сафоновой становилось высшей целью всей ее жизни.

   – Надежда, поймите, если верить вашей книге, то все, что случается на земле, случается по воле бога. Не думаете ли вы, что и предохранительные прививки были созданы не по умыслу человека, а по божьему замыслу, чтобы защитить наши народы от вымирания во время эпидемий?

   Надя, держа малыша на коленях, внимательно посмотрела на доктора, а потом перевела свой взгляд своего мужа, словно давая ему первое слово в этом разговоре. Павел, отец ребенка, присел на табуретку к женщинам и стал говорить.

   – Ваши слова мне очень по душе, уважаемая Вера Владимировна. Вы приняли Божью весть с пониманием. Его святая воля на каждом из нас. Вы прочитали книги о нашем Господе. Теперь мы приглашаем вас к нашему столу отпить чайку.

   В тот раз Вера от чая с вареньем и пряниками отказалась, но в другой раз она поддалась уговорам Сафонова старшего, чтобы поближе познакомиться с семьей верующих людей, которые развал страны не воспринимали трагически, а, наоборот, радовались, что они о Боге могут говорить открыто. Чаепитие всегда способствует дружбе. История этой семьи казалась банальной, но в ней было место для мистики, которая была не понятна.


   Всего несколько лет назад многодетная семья Сафоновых слыла самой неблагополучной семьей поселка. Надежда с мужем пили беспробудно, а дети росли, как придорожная трава. Сафонов в пьяном виде нередко бил жену, силу его кулака знали и дети.

   Любовь Господа Христа открылась Наде первой в семье. Она услышала о ней из уст молодого проповедника евангелиста, который вырос в семье ссыльных баптистов. Божий служитель не ругал Надю за пьянство и за плохое воспитание детей. Он читал ей стихи из библии, которые оказались понятными для женщины и давали надежду, эту надежду Иисус Христос прежде дал грешнице Марии Магдалине. Слова проповедника о том, что жена должна быть покорной мужу, стали откровением для Нади. Это единственное, что она могла тогда сделать Господу за его любовь к ней, к Наде Сафоновой. Чтобы не потерять эту надежду на спасение, она перестала пить все, что могло содержать алкоголь.

   Два месяца она служила мужу, ни единым словом, не попрекнув его за грубость, за пьянство и за нищету.

   Глава семейства Сафоновых рассказал Вере свой путь ко Христу, когда он вез ее из поселка в Караганду, навестить заболевшую маму.

   – Вера Владимировна, вы слышали, как моя жена пришла к вере, а через ее веру во Христа пришел я ко спасению. Сначала я не понял, что происходит с Надеждой. Я даже ее ударил пару раз, так, для острастки. Она слезы утрет, а талдычит: «Ты в доме хозяин, так сказал мне Господь». Я подумал, что жена умом тронулась, а она молчит и по дому управляется. Потом я решил, что она снюхалась с попом. Я и к нему пошел, чтобы тому мозги вправить. А он хоть молодой, но умным человеком оказался. «Ты, говорит Павел, – на себя посмотри. Твою Надю сам Бог призвал тебе женой быть в кротости и в почтении тебе, как ко главе семьи. И тебя Иисус Христос тоже спас, чтобы не мучился ты в аду после смерти. Покайся в грехах, пока не поздно. Этим спасешь и себя и свою семью. … Вера Владимировна, я и сам не знаю почему, но тогда я поверил словам этого проповедника. Другим не верил, а ему поверил. Пить перестал, разонравилась хмельным ходить. А как пить перестал, то и друзей потерял. Вот тогда, в одиночестве, я долго обдумывал свою поганую жизнь, и стыд стал мучить. Хотелось даже опять к бутылке приложиться, но вместо этого к пастору пришел, потом на собрание ходить стал. Жизнь наша с Надей поменялась. Теперь у нас большая дружная семья. В Боге мы все верующие, братья и сестры. Хотите с нами познакомиться? Вера Владимировна, вы готовы к покаянию?

   – У меня библии нет.

   Это первое, что пришло в голову Вере в тот момент.

   – Мы с Надей подарим вам евангелие.

   Прошло несколько месяцев, как Вера принесла эту тонкую синюю книжку домой, но читать евангелие, как другие книги, она не могла. Эта книга читалась как-то отрывисто и была порой непонятна, словно не на русском языке была написана. Зато ее стал внимательно изучать Женя.

   – Вера, послушай, блудный сын был с радостью встречен его отцом, когда потратил все свое наследие на блуд. Это про нас, когда мы приходим к Богу.

   Сознавать, что Бог, вечный и всемогущий, это неправдивая сказка, а настоящая быль, и что Иисус не просто историческая персона, а сын Бога, стало для Веры прекрасным откровением, но в практической жизни это откровение было для нее бесполезным.

   На собрания евангелистов Женя не ходил, а Вера ходила, правда, редко, ей очень хотелось еще раз услышать о настоящем Иисусе Христе.

   А Бог сам стал являть себя Вере, и в ее жизни стали происходить чудеса.


   Как-то, ночью, когда она шла на вызов к мужчине с болями за грудиной, страх холодил ее сердце сильнее, чем тридцатиградусный мороз. Все терапевтические больные были сплошной загадкой для Веры, педиатра со стажем. «А вдруг у больного инфаркт?» – думала она по дороге, и чтобы справиться с паникой смотрела по сторонам, в надежде найти поддержку, но ее не было. Ночь, пустынные улочки, заснеженные дама и скрип снега под ногами. Потом она перевела свой взгляд наверх и загляделась. Яркая луна освещала небо, и оно не было черным, оно было мистически голубым и сверкало россыпью звезд.

   – Боже, как может быть красиво небо, когда мы все спим. Если это творение твоих рук, то ты … прекрасен … Но в жизни все не так красиво и празднично, а в жизни все наоборот. Даже твоя небесная красота живет отдельно от тех, кто страдает. Говорят, что ты любишь человека, отдал сына за него. Твоя любовь мне не доступна, даже для понимания, но я прошу тебя, по твоей любви, дай мне то, что я не имею: знания кардиолога. Не дай этому больному с болями в сердце умереть по причине моей некомпетентности. Молю тебя, мой Господь, не дай взять грех на душу.

   Сказав эти слова, Вера для большей значимости сказанных слов погремела своим врачебным чемоданом, в котором лежали медикаменты на все экстренные случаи: одна ампула анальгина, одна ампула папаверина и ампула димедрола. Правда, были еще и кое-какие терапевтические таблетки.

   Войдя в дом больного, Вера знала, что должна делать. Ее врачебные действия были уверены и ее рекомендации родственниками больного исполнялись незамедлительно. Жена заболевшего тут же договорилась с машиной, друзья семьи перенесли больного из дома в малогабаритный Москвич на одеяле, и больной все 40 километров езды по заснеженной дороге проспал от простого укола димедрола. Из машины в больницу его везли уже на носилках.

   Дежурный врач районной больнице устало проворчал, читая направление участкового врача из захолустья.

   – Это вы написали в направлении диагноз: инфаркт миокарда?

   – Да, это я. Я думаю, что повреждена задняя стенка миокарда.

   Вера говорила со странной       уверенностью в своих словах. Она была просто счастлива, что довезла больного с обширным инфарктом миокарда живым.

   – Вы, без ЭКГ и без биохимических анализов крови поставили больному инфаркт миокарда?

   – Да, – скромно созналась Вера.

   – Вы глубоко заблуждаетесь, уважаемая коллега, хотя посмотрим, что нам напишет ЭКГ, а пока присядьте в приемной, мы займемся вашим больным.

   Обширный инфаркт задней стенки миокарда подтвердился, мужчина был госпитализирован в реанимационную палату. Уже через несколько дней после этого случая, домой к Лебедевым зашла жена больного.

   – Спасибо вам, доктор. Кардиолог, лечащий моего мужа, так и сказал, что за жизнь моего мужа я должна благодарить участкового врача, вас, уважаемая Вера Владимировна.

   Вера сама уже не помнила, какие назначения были сделаны мужу этой благодарной женщины, но она знала, что мужчина остался жив, потому что Бог услышал ее молитву.


   Во второй раз чудо произошло так реально, что Вера с восторгом рассказывала о нем всем знакомым и друзьям.

   Это произошло, в период разгула январских морозов. Вера везла из Викторовки в поселок Мирный деревенские гостинцы, которые передали внукам родители Жени. Гостинцы были упакованы в четырех сумках. Эти тяжеленые сумки женщина могла протащить только на шесть шагов вперед, и то, в два захода.

   Поздним вечером поезд из Кокчетава подъехал к небольшой станции, что находиться в сто километрах от Караганды и в десяти километрах от поселка Мирный. Вера вполне логически выбрала более короткий путь к дому, поэтому она вышла на этой станции.

   Ни ночь, ни сорокоградусной мороз не пугали женщину, ибо она очень соскучилась по мужу и детям. Спрятав в придорожные сугробы, перевязанные шпагатом сумки с салом, сливками, копченым мясом и свежей выпечкой, женщина отправилась на поиски телефона.

   Вера очень надеялась на телефонную связь, по которой планировала вызвать Женю с машиной на помощь. Машина к тому времени была на ходу и стояла в гараже при доме.

   Снег обнадеживающе звонко поскрипывал под ее ногами. Населенный пункт, что расположился при железнодорожной станции, состоял из четырех домиков, барачного типа. В окнах этих глинобитных землянок горел тусклый свет электрической лампочки.

   Уже в первом доме ей сообщили, что телефонная связь будет только завтра, а, может быть, к концу недели. Проситься на ночлег к чужим людям Вера не осмелилась бы даже под угрозой смерти.

   Выйдя на дорогу, она перетащила свои четыре сумки на обочину и, как уселась на одну их них, так и сидела, периодически поглядывая на часы. В полночь мороз стал просто нетерпимым, а с Верой медленно замерзали ее четыре неподъёмные сумки. Мысли о смерти заставили ее вспомнить слова Сафонова, сказанные при их первом знакомстве: «Надо покаяться, пока не поздно». Только теперь она поняла смысл этих слов.

   «Поздно каяться – это значит, что после смерти каяться уже бесполезно».

   Тишина в ту ночь стояла звенящая, наверное, от холода. Вера положила руку в варежках на отмерзающие коленки и стала себя искусственно успокаивать, глядя на звезды, которых высыпало видимо-невидимо.

   «Звездочки, ясные, звезды прекрасные, что вы храните в себе, что скрываете? Звезды хранящие мысли глубокие, силой какою вы душу пленяете?» …

   Но Лермонтовские звезды не пошли на сближение с замерзающей в одиночестве женщиной и хладнокровно улыбались ей свысока. Разочаровавшись в звездной поэзии, Вера решила серьезно поговорить с Богом.

   – В евангелии написано, что если попросить тебя с верою, то ты исполнишь любую просьбу. Как просить с верою то, что нереально? Уже двенадцатый час пошел. Мороз не даст мне просидеть и полчаса на этих сумках, а их я никогда не брошу, в них продукты питания для всей семьи. … Выхода я не вижу, его просто нет и не может быть. Осталось только попробовать проститься с жизнью … или попросить Тебя с верою?

   Вера покрутилась на сумке и подняла руки в варежках к небу: «Нет у меня другого спасителя, кроме тебя, мой Бог. Спаси меня или я просто замерзну здесь, на краю дороги насмерть. Моя жизнь в твоих руках».

   Сказав это с той верою, на которую была только способна, Вера почувствовала себе так покойно, что захотелось спать. Ее вновь стали радовать звездные хороводы вокруг луны, похожей на круглое лицо купчихи, и даже мороз, пробирающий сквозь одежды мороз, не нарушал ее душевного равновесия.

   В степи завыли волки. Нет, Вере не показалось, где-то неподалеку выли дикие звери. Тут женщина вскочила в испуге.

   – Что я делаю? Я замерзаю насмерть и ничего не делаю?! Надо ведь что-то предпринять! Но что?

   Тут Вера вспомнила, что она все отдала в руки Господа и волевым усилием подавила тревогу. Ей оставалась одно: ждать божьего решения. Женщина опять уселась на сумку и уже не могла ни думать, ни мечтать, ни действовать.

   Вера сосредоточилась на подсчёте минут, она считала до 60, и эта была минута, потому она загибала палец и принималась снова считать опять до 60, так прошла вторая минута. Ровно через 8 минут вдалеке замигал свет, через какое-то время послышался шум мотора. Шум нарастал, нарастал, и, вот, перед Верой остановился малюсенький Запорожец. Водитель Запорожца с большими усилиями затолкал Верины четыре сумки в теплый салон своего автомобиля, потом он запихивал и саму Веру на переднее сиденье рядом с шофером, так как она так окоченела, что плохо сгибалась. Отогреваясь от тепла мотора, подмороженные ноги стали болеть, но женщина смотрела через окно на небо, откуда звездным светом приветствовал ее сам Бог.


   Печка стала остывать, и заныло бедро. Вера выключила лампу и натянула одеяло на голову. Разве она могла обижаться на Сафоновых и на других верующих, за то, что стоя на коленях перед собранием евангелистов она чувствовала не покаяние, а унижение. Еще большее унижение испытала Вера, когда просила прощение у завхоза, которого она так хотела уволить за воровство.

   Это насильственное покаяние как-то оправдывало ее побег из поселка Мирного в Россию.

   Теперь она живет в Андрюшино, и подошло время сна.

   Последнее, что пришло в голову перед тем, это обещание самой себе опять найти ту синюю тонкую книжку, евангелие, которую ей подарили Сафоновы и почитать на досуге.

Глава 3

   Наталье Александровне Буталовой в ту ночь не спалось, ибо исполнялась самая заветная мечта ее жизни. Хотя эта мечта должна была исполниться завтра, но зачем ждать завтра, если радоваться можно и сейчас, пока не спиться. Женщине рисовалось в мельчайших подробностях ее долгожданное вступление в должность заведующей сельской амбулатории.

   В темноте спальни Наташа счастливо улыбалась, слыша внутренним слухом, приветственные аплодисменты своих коллег. Должность заведующей больницы принадлежала ей по праву наследования. Бывший заведующий больницей в Андрюшино, Петр Петрович, уже как год разгуливал на пенсии, а в его кабинете сидела приезжая врачиха из Казахстана, которая исполняла обязанности заведующей больницей, что было очень нечестно по отношению к ней, Наталье Буталовой, фельдшеру по детству. Но уже через несколько часов справедливость восторжествует и не Лебедеву, а именно ее Наталью Александровну почтительно назовут заведующей больницей в Андрюшино, где прошло ее детство и юность, где она вышла замуж и была счастлива.

   За окном в морозной тишине утомленно заухала сова, предвещая рассвет.


   Наташа не любила вспоминать свою родословную. Она всегда представлялась друзьям и знакомым коренной сибирячкой, хотя родом была из знатных кубанских казаков. Скрывать родственные связи с раскулаченными казаками, когда-то сосланными на поселение в Сибирь, вошло в привычку. После окончания школы Наташа отказалась ехать с родителями на Дон, а отправилась в Тюмень, где выучилась на фельдшера, чтобы в свое время заменить на посту Петра Петровича. Деревенская жизнь не терпит новшества и не переносит спешку, все должно происходить в положенные сроки, не нарушая деревенские обычаи. Петр Петрович этот порядок тоже знал и уважал. На деревне его все знали, уважали и признавали земским врачом. Петр Петрович был для многих в деревне примером коммуниста и руководителя, с его мнением считались, а Наташа его просто обожествляла.

   Пять лет назад, силами больницы для семьи Буталовых был построен на бугорке крестовый дом, что говорило о том, что Наташу руководство ценит, и ей оставалось только дождаться ухода Петра Петровича на заслуженный отдых и заменить его на посту, но тут появилась Лебедева, которая выгнала мужа взашей и руки на себя наложила, хотя мужик-то у нее был справный, с образованием, а что пил, так кто не пьет, лишь бы по бабам не гулял.

   А Наташа считала себя образцовой женой и гордилась своим мужем. Как было им не гордиться? Ее Виктор был приметным мужчиной, первым заводилой на деревне. Он и пел хорошо и на балалайке бренчал, правда, заносчив был малость. Вот, его младший брат, Сергей Буталов, хоть ростом не вышел, зато характер имел более добродушный. Выпить Сергей тоже любил, но в отличие от старшего брата, выпивши, не шкодил, а мирно спал. Своего деверя Наташа устроила на работу в больницу завхозом, чтобы, когда придет ее черед руководить больницей, иметь под рукой родственника, который легко заводил нужные знакомства и умел быть благодарным, но тут приходит Лебедева и увольняет Сергея Буталова за воровство.

   Но тут Верка прогадала, в Сергей был любимцем главного бухгалтера районной больницы и за себя постоять смог.

   Настенные часы кукушкой пробили четыре раза. Печки остывали, и в спальне с каждым часом становилось прохладнее. Сонный Виктор, которого потянуло прилечь поближе к теплому плечу жены, пробурчал себе под нос.

   – Наташка, что ты все ворочаешься, словно тебя блохи жрут? Спи, давай. Скоро корову доить пойду, и не надоело тебе всю ночь вошкаться под одеялом?

   Глубокий вздох жены разбудил мужчину окончательно, и он вспомнил о событиях грядущего дня. Завтра ожидался приезд главного врача района в Андрюшино, а там и гулянка по поводу новой должности жены и восстановлению братца Сергея на работе. Сонно улыбнувшись, он повернулся к супруге, обнял ее горячее пышное тело и зашептал на ухо.

   – Наташ, ты это … спи, давай. Однако, все уже на мази. Завтра врачиха-то будет сама твои ручки целовать. Сережка-то, дурак – дураком, а дело-то уладил справно. Вся районная бухгалтерия, однако, поет под его дуду. А деревенские что? Они за тобой побегут, как миленькие побегут. Куда им еще деваться-то, однако. Ты же, Наташка, баба своя, доморощенная, не то, что эта фифочка заморская.

   Тут мужчина сделал паузу. Его тело уже давно не реагировало на женские прелести, а тут вдруг … зареагировало.

   – Наташ, а Наташ, забрось ты на х… эту больничную канитель. Лучше повернись-ка, цыпочка, ко мне. Разве с тобой кому-нибудь справиться, сладкая ты моя. … Не противься мне, чай, муж я тебе. А нашей врачихе залетной ты всегда успеешь насолить. Ты у меня баба проворная, горячая. Ты, ножки-то раздвинь. … Ох, и люблю же я тебя.

   Терпкий запах табака и перегара под утро становится просто непереносим, особенно, если мечтаешь о чем-то высоком.

   – Витька, отстань! Слышишь, не приставай ко мне, и без тебя тошно. Это не врачиха, а баба загребущая. Самозванка она. Мужа из дома вон выгнала, и возомнила себя царицей на престоле! Гр-р-р. Спи ты, бык приставучий.

   Виктор нехотя отвернулся от жены, и через какое-то время раздался его примиряющий храп. Наташа прекрасно понимала, что Витька ей льстит. Ее землякам пришлась по душе новая докторша, хотя она, Наташа Буталова тоже не лыком была шита.

   Теперь женщине мешала не радостное ожидание почетной должности, а злость, но не на врачиху, а на саму себя, на свою доброту. Она пеняла себя за то, что в достижении цели расслабилась, и не довела дело до конца, а дело было непростое, колдовское.

   Ведь, предчувствовала же Наташа, что приезд в деревню Лебедевой угрожает её будущей карьере. Судьба давала ей шанс, но она смалодушничала.


   Испокон веков, в каждой деревне рождались свои святые и местные доморощенные ведьмы. Святых любили, а последних боялись и поперек не встали, себе дороже.

Конец ознакомительного фрагмента.

   Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

   Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.

   Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.