Пионеры воздушных конвоев. Малоизвестные страницы войны

Эта книга рассказывает о событиях 1942–1945 годов, происходивших на северо-востоке нашей страны. Там, между Сибирью и Аляской работала воздушная трасса, соединяющая два материка, две союзнические державы Советский Союз и Соединённые Штаты Америки. По ней в соответствии с договором о Ленд-Лизе перегонялись американские самолёты для Восточного фронта. На самолётах, от сильных морозов, доходивших до 60–65 градусов по Цельсию, трескались резиновые шланги, жидкость в гидравлических системах превращалась в желе, пломбируя трубопроводы. Только профессионалы высочайшего класса могли выполнять полеты в тумане и при низкой облачности, зная, что на аэродромах нет навигационных систем. Летая по заполярной трассе в нечеловеческих условиях, советские лётчики проявляли чудеса героизма. Каждый их перелёт был подвигом. Рассказывая о событиях того времени, автор раскрывает подлинные исторические факты. Герои, перегонявшие самолёты с Аляски на Чукотку, истории их жизни и случаи из лётной практики не выдуманы и не приукрашены. Даже фамилии участников тех событий в большинстве случаев сохранены.
Издательство:
Москва, Литсовет
ISBN:
978-5-00-099-234-0
Год издания:
2017

Пионеры воздушных конвоев. Малоизвестные страницы войны

   «Они летали в невероятно тяжелых условиях. Мы не имеем права это забывать, мы не имеем права оставлять это глубоко в истории. Если мы сегодня не погрузимся в это и не расскажем о тех событиях, не знаю, через сколько лет смогут к этому вернуться. Поэтому лично я испытываю потребность в том, чтобы эту историю рассказать до конца».

Министр обороны Российской Федерации, Герой России, генерал армии С.К. Шойгу

Предисловие

   «Американцы сразу сказали: по этой трассе могут летать либо сумасшедшие и самоубийцы, либо русские…»

Илья Мазурук – полярный летчик, Герой Советского Союза, генерал-майор авиации

   Наше путешествие подходило к концу. Проехав на автомобилях пол-Европы, мы направлялись к белорусскому Бресту, чтобы замкнуть туристический круг. Позади остались тысячи километров прекрасных европейских дорог, города Польши, Чехии, Германии и Италии. По нашему плану нам оставалось посетить Вену, и домой.

   Успешно преодолев серпантин горного перевала, мы пересекли границу Италии с Австрией и в приподнятом настроении, с чувством людей, познающих новое, разглядывали пасторальные альпийские пейзажи, окружающие с обеих сторон автобан. Наш навигатор доложил, что впереди поворот на город Зальцбург. И действительно, мы увидели указатель с наименованием этого населённого пункта. Его посещение в наши планы не входило, поэтому мы проследовали дальше.

   Проехали указатель на аэропорт и буквально через несколько десятков метров увидели ещё один, на котором было написано «Ангар № 7». Нас удивило то, что о каком-то ангаре извещал не кустарный указатель, изготовленный каким-нибудь предприимчивым коммерсантом, как это иногда бывает на наших дорогах. Этот соответствовал европейским стандартам и для знающих людей явно нёс далеко не второстепенную информацию. Взыграло и наше коллективное любопытство. Рассудив, что указатель стоит не случайно, мы решили посмотреть, что это за ангар такой.

   А дальше всё было, как в сказке. Мы свернули с автобана, проехали немного по второстепенной дороге, зарулили на довольно большую автомобильную стоянку и, выйдя из машин, замерли, поражённые. Перед нами стояли два огромных здания современной архитектуры из стекла, связанных между собой такой же стеклянной галереей. Указатели на стоянке и самом здании указывали, что это и есть Ангар № 7.

   Несколько робея, мы вошли внутрь, где были поражены не меньше. Изыски современной архитектуры в сочетании с чёткой работой персонала произвели на нас огромное впечатление. По различным предметам и всевозможным экспонатам, которых вокруг было немало, мы поняли, что попали в выставочный зал «Red Bull». Чего там только не было! Спортивные самолёты и вертолёты, яхты и катера, гоночные автомобили и пр. и пр.

   Но то, что я увидел, когда вошёл в основную зону «ангара», поразило и покорило меня больше всего. Передо мной во всей своей красе стоял американский бомбардировщик-штурмовик времён Второй мировой войны В-25 «Mitchel».

   Это был не муляж, не копия, а настоящий самолёт, который способен летать и, сказали, летает при показах авиационной техники времён второй мировой войны. Подтверждение этому мы увидели, просмотрев видеоролик на мониторе, установленном тут же.

   Это был тот самолёт, на котором летали герои моей будущей книги, мысли о написании которой в то время блуждали во мне.

   Герои книги – пилоты, штурманы, радисты, техники – не просто летали на этих машинах, а в суровейших условиях Крайнего Севера, преодолевая нечеловеческие нагрузки, выполняли важнейшую государственную задачу по перегонке американских самолётов с Аляски на Чукотку и далее через Сибирь на советско-германский фронт для борьбы с фашизмом.

   Летая без должных метео- и радиообеспечения, в сложных климатических условиях, в туман и снежную мглу, в морозы, при которых твердело масло и, как спички, ломались резиновые шланги, советские авиаторы, повседневно проявляя мужество и героизм, перегоняли эти самолёты, чтобы они как можно скорее заняли своё место в авиационном строю, приближая Победу.

   Эта яркая страница в истории советской авиации в силу своей секретности долгое время оставалась в забвении и лишь в последние десятилетия о ней начали говорить, и надеюсь, что, в конце концов, заговорят в полный голос…

   Я стоял перед красавцем-самолётом, а он своими никелевыми крыльями, фюзеляжем, двойным килем как бы говорил: «Смотрите на меня, я жив, несмотря на возраст, я до сих пор умею летать! Я – память о тех людях, которые поднимали меня в небо войны, били врага и добивались победы!»

   Здесь, в «ангаре», рядом с исторической машиной, мною и было принято окончательное решение о написании этой книги.

В Америку на разведку

   Ровный гул моторов убаюкивал. Несколько человек в военной форме, расположившись поудобнее, насколько это было возможно, на жёстких скамейках военно-транспортного самолёта, дремали, прикрыв глаза. Золотистые пропеллеры на голубом поле петлиц выдавали в них авиаторов. Тело машины заметно подрагивало, преодолевая сопротивление воздушных масс, которые в этих северных широтах не отличаются спокойным нравом.

   Иногда самолёт заметно проседал, попадая в ямы, но это ни коим образом не отражалось на состоянии летевших. Для этой категории людей любой полёт был просто работой, а если выпадала возможность лететь пассажиром, то, как правило, это время использовалось для отдыха.

   Внезапно дверь, ведущая из кабины пилотов в салон, открылась. В проеме, заслонив его полностью своей мощной фигурой, стоял командир экипажа. Он обвёл взглядом пассажиров и, увидев того, кого искал, сделал шаг по направлению к сидевшему крайним у правого борта. Пилот тронул его за плечо и, склонившись к уху, громко, стараясь превзойти шум моторов, доложил:

   – Товарищ полковник!

   Пассажир открыл глаза, было заметно, что он не спал, а лишь сидел, опустив веки, и о чём-то думал. Взгляд его был осмысленным, а вид абсолютно свежим. Он кивнул головой.

   – Марково через пятнадцать минут. Давайте пройдём на Уэлькаль без посадки, пока есть погода.

   – Покажи карту, где мы находимся?

   Пилот взял планшетку, болтающуюся у левого колена и, приблизив её к собеседнику, ткнул пальцем в прозрачный целлулоид, прикрывающий карту местности, над которой пролетал самолёт.

   – Мы вот здесь, – это Марково. Если сделаем посадку, то до Уелькаля, он вот здесь, засветло не доберёмся.

   Полковник посмотрел на командира, потом на карту. Вид и сам жест этот говорил: ты, командир, мне показываешь так, как будто впервые я эту карту вижу. Важно, где мы сейчас находимся. Потом вскинул голову, задумался.

   – Согласен, давай без посадки, заскочим сюда на обратном. Топлива хватит?

   – Хватит, товарищ полковник, заправились по горловину.

   – Ну, тогда вперёд! – проговорил пассажир и вновь опустил веки.

   Сон ушёл, а вместо него нахлынули воспоминания. Прошло совсем немного времени с того памятного заседания Государственного комитета обороны, которое перевернуло его судьбу. Но несмотря на малый срок была проделана большая работа и сейчас он с группой авиационных командиров летит в Америку на Аляску.

   А произошло следующее.

   В начале августа 1942 года полковник Мазурук внезапно, по непонятной ему причине был вызван в Москву заместителем Наркома обороны по авиации генералом Новиковым. Оставив Мурманск, где он командовал второй авиагруппой ВВС Северного флота, прославленный полярный лётчик, Герой Советского Союза Илья Павлович Мазурук прибыл в столицу. Всю дорогу он терялся в догадках: зачем, по какому поводу вызывают? Перед дверью кабинета замнаркома он постарался зафиксировать на лице непроницаемую маску, за которой хотел скрыть бурю чувств, переполнявших его. Покидая приёмную, он прошёл мимо дежурного офицера, открывшего перед ним дверь и медленно, с осторожностью вошел в кабинет.

   – Товарищ замнаркома, полковник Мазурук по вашему приказанию прибыл! – доложил лётчик.

   – Здравствуй, Илья Павлович, – выйдя навстречу вошедшему и пожимая ему руку, проговорил генерал Новиков. – Садись, не смущайся.

   Посадив гостя за стол, сам сел напротив и стал расспрашивать, как идут дела на Севере, много ли приходится летать, как ведут себя немецкие лётчики. Отвечая со знанием дела на поставленные вопросы, Мазурук выбрал момент и спросил:

   – Товарищ замнаркома, но ведь вы меня вызвали не для того, чтобы узнать, как нам летается на Северах?

   – Да, ты прав, Илья Павлович, – проговорил Новиков усмехнувшись. – Ты прилетел в Москву не для этого, коли тебя так разбирает любопытство, сейчас введу в обстановку. Причина твоего прибытия в том, что тебя приглашают на заседание Госкомитета обороны, – увидев удивлённые глаза Мазурука, попытался успокоить его. – Не переживай, вместе пойдем. Главное, держись уверенно. Имей своё мнение, по возможности отстаивай его, но не до фанатизма. Короче, сам понимаешь, по обстановке…

   – Простите, товарищ Замнаркома, а почему вызвали меня? – несколько смущаясь, спросил Мазурук. – Где ГКО и где я?

   – Насколько мне известно, – продолжал Новиков, – планируется создание воздушного моста между Америкой и Советским Союзом. А поскольку он, по всей вероятности, должен проходить в северных широтах, то лучшего эксперта, чем ты, найти трудно.

   …Теперь, находясь в самолете, когда своими вопросами пилот согнал всю дремоту, Мазуруку вдруг вновь представился Кремль, кабинет Иосифа Виссарионовича Сталина, огромный стол, за которым сидят члены ГКО и приглашённые. Большинство лиц знакомо по портретам и фотографиям из газет.

   О ситуации, сложившейся с поставками военной техники от союзников, выступает начальник Генерального штаба.

   Сталин, Верховный Главнокомандующий, ходит по кабинету, неслышно ступая по ковру мягкими, шевровыми сапогами. Время от времени он подносит к бледным губам трубку, попыхивает ею, и аромат табачного дыма растекается по кабинету.

   – Скажите, товарищ Мазурук, а можно ли организовать доставку техники по недавно проложенному Северному морскому пути?

   Иосиф Виссарионович недоволен выводами Генштаба. Но, по привычке, не показывает этого, он использует иной прием. Он обращает свой вопрос «человеку от сохи», практику, полярному летчику. От Мазурука он ждет положительного ответа.

   – Нет, товарищ Сталин, нельзя, – ответ в тишине кабинета прозвучал излишне резко, категорично. Присутствующие в настороженности глядели на летчика.

   – А почему? – выдержав паузу, несколько удивлённо спросил Сталин. Тональность задаваемого вопроса почти не изменилась. В этом коротком вопросе была и хитрость, и ожидание прямых аргументов, и многозначительность, за которой невозможно было предположить, что последует.

   – Скоро, товарищ Сталин, в северных широтах наступает полярная ночь. В районах Севморпути авиация развита слабо и является только вспомогательной. Аэродромов мало. А те, что есть, не приспособлены к работе с авиационной техникой, они работали только с небольшими транспортниками. Но самое главное то, что запасов горючего там нет, и теперь доставить его туда невозможно.

   С каждым приведённым доводом Сталин мрачнел всё больше, наконец, повернувшись к Ворошилову и не скрывая раздражения, сказал:

   – Да, запасы наши в Рязани…

   – А какие возможности полётов через Камчатку? – вновь обратился к Мазуруку.

   – Тоже невозможно, товарищ Сталин. В этом случае значительная часть маршрута должна проходить над морем. Что касается материка, то на нём Джугджурские горы, Верхоянский хребет, аэродромов по существу нет, посадочные площадки создавать негде.

   В кабинете повисла тяжёлая пауза. Сталин подошёл к своему столу, нагнувшись, перевернул листок настольного календаря, подумал, что-то написал и, повернувшись к главкому ВВС, проговорил:

   – Послезавтра, товарищ Новиков, доложите предложения по трассе через Чукотку. Других вариантов нет…

   Прошёл год с начала нападения фашистской Германии на Советский Союз. Благодаря героическому сопротивлению советских войск и не менее героическим усилиям всего народа план молниеносной войны был сорван. Используя все ресурсы, задействовав все резервы, страна изо всех сил сопротивлялась врагу. Лозунг «Всё для фронта! Всё для победы!» стал главным приципом жизни советского народа.

   Созданная антигитлеровская коалиция пыталась повлиять на ход войны. Союзники, несмотря на настойчивость советской стороны, с открытием второго фронта не спешили. Их помощь сводилась к поставкам военной техники и продовольствия.

   И хотя эта работа была начата еще в октябре 1941 года, окончательно все вопросы, связанные с оказанием военно-технической помощи Советскому Союзу, были решены лишь после подписания 11 июня 1942 года документа под названием «Большой договор о Ленд-лизе».

   Чёткую перегонку нарастающего количества поставляемой из США военной техники удалось организовать не сразу. Географическая отдалённость Америки от Европейского театра военных действий, естественная, природная обособленность континентов самым серьёзным образом усложняли работу по поставкам военных грузов.

   В этот период основным маршрутом перегона самолётов по Ленд-лизу был «персидский коридор». Техника и продовольствие поставлялись пароходами от западного побережья Северной Америки по Тихому и Индийскому океанам, Аравийскому морю и Персидскому заливу, вокруг Африки, в порт Басра (Ирак). В Басре работала советская военная приёмка, которая принимала самолёты и направляла их в действующую армию.

   Путь самолётов через Ирак был относительно безопасным, но к лету 1942 года маршрут протяжённостью около семнадцати тысяч километров уже не мог обеспечить всё возрастающие объёмы поставок самолётов.

   Нельзя сказать, что маршруту через Басру не было альтернативы, она была – это путь через Северную Атлантику. Но насколько он был короче, настолько опаснее. На всём его протяжении активно действовали морские силы противника практически вдоль всего северного побережья Европы.

   В верхних эшелонах союзнических стран находились не только люди, приветствующие сотрудничество с «Советами», но и те, кому оно было не по душе. Об этом говорят случаи прямого предательства, в результате которого гитлеровцы получали информацию о движении конвоев союзников. Примером такого поведения стала, например, информация начальника штаба ВМФ Англии адмирала Паунда, переданная врагу летом 1942 года. Пользуясь переданными данными, противник встретил в море и потопил десятки союзнических кораблей морского каравана PQ-17 с техникой и вооружением. На дно океана было отправлено 210 бомбардировщиков, 430 танков, 3550 автомобилей и паровозов, 100 тысяч тонн военных грузов, которые предназначались для Сталинградской битвы. Напуганные ситуацией союзники решили резко сократить свою помощь морем по этому маршруту.

   В этой обстановке на первый план вышла задача создания безопасного воздушного моста между США и СССР. Поэтому обсуждение данного вопроса и было вынесено на заседание Государственного комитета обороны.

   Двое суток, отпущенных Сталиным для подготовки вопроса, пролетели как один миг. Штаб генерала Новикова с учётом консультаций и рекомендаций полковника Мазурука, который всё это время безотлучно находился в штабе, остановился на одном направлении, но из предлагаемых вариантов этого направления выбирался наиболее оптимальный.

   Через два дня, на очередном заседании Государственного комитета обороны, предложения по возможному строительству новой авиатрассы докладывал полковник Мазурук.

   – Товарищ Сталин! Товарищи члены Государственного комитета обороны! Мы изучили возможности создания воздушной трассы на северо-востоке страны. Наиболее предпочтительным выглядит маршрут с Аляски через Берингов пролив, центральные районы Чукотки и Колымы до Якутии и далее до Красноярска.

   – Каково расстояние между конечными точками?

   – Шесть тысяч четыреста пятьдесят километров, товарищ Сталин.

   – Вы знакомы с предполагаемым маршрутом?

   – В 1934 году наши пилоты Леваневский и Слепнёв, при спасении челюскинцев летали с Аляски на Чукотку на самолётах, оборудованных лыжами.

   – Если мы там успешно летали в 1934 году, то сейчас наши соколы справятся с этой задачей не хуже, – заметил Сталин. – В чём вы видите трудности при создании трассы?

   «Мы летали», «наши соколы», – Верховный сегодня помягче», подумал Мазурук.

   – Авиатрассу Аляска – Красноярск нужно создавать практически заново. На сегодняшний день район, по которому она должна пройти, геодезически не исследован и не приспособлен для воздушных сообщений. Нет точных карт через горы, тундру и тайгу. Трасса должна пройти через самую суровую климатическую область планеты, средняя температура зимой тут достигает минуса пятидесяти градусов по Цельсию. В том районе даже магнитные компасы работают неустойчиво. Сейчас трасса частично разведана гидросамолётами. Основной маршрут планируется провести через крупные населённые пункты Анадырь, Магадан, Якутск, Киренск, что в определённой степени облегчит задачу создания основных базовых точек трассы.

   – У советских людей никогда не было лёгких путей, они успешно справлялись с любыми задачами. – сказал Сталин. – Других вариантов у нас нет. Государственный комитет обороны считает, что к созданию воздушной трассы Аляска – Красноярск нужно приступить немедленно.

   Он выдержал паузу, присутствующие почувствовали, что решение у него созрело заранее, а здесь он озвучивал его уже как решение Госкомитета обороны. Верховный Главнокомандующий продолжал:

   – В связи с необходимостью скорейшего ввода в эксплуатацию этой воздушной трассы и незамедлительного начала перегонки по ней самолётов, а также с учетом знаний северных условий, начальником строительства этой трассы предлагаю назначить товарища Мазурука. Кроме того, – сказал он, повернувшись к лётчику. – Будете командовать перегоночной авиационной дивизией, к формированию которой необходимо приступить немедленно. Создание этой трассы – важнейшая государственная задача, поэтому всем наркоматам необходимо оказывать строителям авиатрассы всяческое содействие.

   Очередная пауза повисла в кабинете, но никто не решился её нарушить. Сталин начал набивать трубку и продолжил:

   – Мазуруку и его пилотам некогда будет заниматься приёмкой самолётов у союзников, им надо летать. Поэтому организуйте комиссию по приёмке, направьте туда Мачина, ему старьё не подсунут.

   По итогам этого заседания был издан приказ Наркомата обороны № 100/92, который стал отправной точкой при проведении всего комплекса мероприятий и придал законную силу развёртыванию полного перечня работ по строительству трассы и организации перегонки самолётов.

   Решение о создании воздушной трассы Аляска – Сибирь (Алсиб), для перегонки американских истребителей и бомбардировщиков было не случайным и, пожалуй, единственно правильным в той непростой геополитической обстановке.

   Скорее всего, к принятию решения о строительстве воздушной трассы на северо-востоке страны Сталина подтолкнула деятельность США на Аляске. Здесь после начала войны с Японией возникла необходимость создания военных баз на Тихоокеанском побережье. Решая эту задачу, правительство США приступило к строительству на Североамериканском континенте воздушной трассы, которая протянулась с юга на север на полторы тысячи миль. Она начиналась в штате Монтана, пересекала Канаду и заканчивалась на Аляске. Советский Союз от Аляски отделял лишь Берингов пролив.

   Получив информацию о том, что русские начали строительство аэродромов на северо-востоке своей страны, президент США Ф. Рузвельт в своём письме к Сталину предложил, чтобы американские лётчики доставляли самолеты до Байкала. На что Сталин ответил: «…Мне кажется, что это дело можно будет поручить советским летчикам».

   Верховный Главнокомандующий не желал впускать на Дальний Восток «глаза» союзников, отношения с которыми носили пока не определившийся характер. Более того, руководству военной приёмки на Аляске было отдано негласное распоряжение о том, что ни один американский лётчик не должен перелететь Берингов пролив за штурвалом перегоняемого самолёта, и это указание было выполнено неукоснительно.

   Создание воздушной трассы Аляска – Сибирь привело в движение огромные массы людей. Жизнь громадного региона на востоке страны заметно оживилась…

   Мазуруку пришлось на время оставить лётную работу и погрузиться в выполнение задач по строительству авиатрассы. Мандат депутата Верховного Совета СССР и Золотая звезда Героя Советского Союза открывали перед начальником строительства трассы огромные возможности, о которых тот ранее и не подозревал. Он находил взаимопонимание со всеми, кто так или иначе соприкасался со строительством. Даже сотрудники НКВД отступали, если приходилось решать вопросы о передаче какихлибо объектов под опеку воздушной трассы.

   В работе по строительству новых и реконструкции старых аэродромов, основных и запасных, работали местные жители: чукчи, якуты, эвенки. Тишину вековой тайги нарушили многочисленные голоса людей, рокот тракторов, треск сучьев падающих деревьев, перестук топоров, молотков, скрежет пил по дереву, лай собак местных каюров.

   Слова Сталина о том, что советские люди справятся с любой задачей, оказались пророческими. Эти советские люди в большинстве своём были гулаговскими зеками. Своим каторжным трудом, в условиях недоедания, борясь с болезнями, практически при полном отсутствии средств механизации, вручную, теряя своих товарищей, они выполняли эту задачу государственной важности. Руководство лагерей строго следило за выполнением бригадами норм выработки. Работали в три смены. Начальство спешило, чтобы к октябрю 1942 года закончить строительство взлётно-посадочных полос, казарм, столовых, ангаров, пунктов приёмных радиостанций, медпунктов, метеостанций на трассе протяжённостью в 4400 километров. В этих условиях в кратчайшие сроки было построено семь авиабаз: Уэлькаль, Марково (Чукотка), Сеймчан (Колыма), Оймякон, Якутск, Олекминск (Якутская АССР), Киренск (Иркутская область) и работы по расширению их сети продолжались. Обеспечение подвоза топлива, запасных частей, оборудования, инструментов решалось размещением баз, которые располагались на пересечении воздушной трассы с крупными реками – Анадырь, Лена, Енисей.

   Огромное количество людей летом по рекам, а снежными зимами на санях, подводах и оленьих упряжках завозили на аэродромы массу нужных грузов: горючее, запчасти, продовольствие. Чтобы завершить описание будущей воздушной трассы, нужно отметить, что в том регионе, где она должна пройти, силы и средства обеспечения полётов, систему радиосвязи пришлось создавать практически на пустом месте. В ходе строительства по трассе было установлено двадцать четыре комплекта радиостанций и радиопеленгаторов, но техника была маломощной и не давала устойчивой радиосвязи. На радиостанциях отсутствовали радиомаяки. Другими словами, летать в этих краях предстояло практически без радионавигации, то есть исключительно по расчётам штурманов.

   Серьёзные проблемы были и в метеорологическом обеспечении. Существующая до строительства сеть метеостанций на западных участках от Красноярска до Якутска, особенно севернее маршрута, была весьма редкой. На восточных участках дело обстояло еще хуже. На перегоне от реки Алдан до поселка Уэлькаль (около двух с половиной тысяч километров) функционировало лишь три метеостанции.

   Параллельно с проведением строительных работ необходимо было позаботиться о подборе людей, которые должны были работать на этой трассе, перегонять самолёты, осуществлять инженерно-техническое обслуживание. С этим делом местные руководители и гулаговские узники справиться не могли. Было решено часть лётного и инженерно-технического состава, тех, кто имел опыт приёмки и перегона самолётов в других миссиях и знал американскую технику, перебросить на Аляску. Кроме того, в перегоночные полки направлялись авиаторы из полярной авиации, лётчики и штурманы, имеющие боевой опыт на фронтах войны с фашистами, а также выпускники авиационных школ и училищ.

   Начальник трассы, понимая важность задания, летал с площадки на площадку, лично проверял ход строительства, знакомился с особенностями каждого аэродрома. Когда он впервые прилетел в Уэлькаль, его поразила взлётная полоса, основа которой была собрана из деревянного бруса.

   – Молодцы, хорошая идея, неплохая полоса получается, – сказал Мазурук начальнику строительства, когда они закончили осмотр площадки. – Как думаете, она сможет выдержать напряжённую работу?

   – Должна выдержать. Надеюсь, что даже в весеннюю распутицу устоит. Основание очень хорошее, песчаная коса, – ответил начальник строительства.

   Илья Павлович и дальше вспоминал бы самые разные эпизоды из теперешней своей работы, но внезапно почувствовал, что закладывает уши, это сразу вернуло его к действительности. «Не иначе, как на снижение пошли, – подумал он, – быстро, однако, долетели». Открыв глаза, увидел, что его спутники тоже зашевелились.

   Самолёт коснулся колёсами земли, бодро пробежался по недавно построенной полосе и, уверенно подрулив к сверкающему свежей краской, раскрашенному, как шахматная доска, аэродромному домику, остановился. Винты замедлили свой бесконечный бег и, наконец, замерли. Полковник Мазурук спустился по стремянке на землю и в ожидании спешившего к самолёту начальника строительства аэродрома поочерёдно согнул в коленях ноги, разминая их после долгого полёта.

   – Здравствуй, Николай Васильевич, – поздоровался Мазурук с пытавшимся доложить подошедшим.

   – Здравия желаю, Илья Павлович! – хозяин аэродрома приложил руку к треснутому козырьку видавшей виды, потрёпанной фуражки и лишь после этого ответил на рукопожатие.

   – Ну как, готов принимать самолёты?

   – Недоделки ещё есть, Илья Павлович. Но они такие, что на лётной работе не отразятся. Ждём назначенного коменданта и аэродромную команду. Передадим хозяйство, и с Богом!

   – Хорошо, я не сомневался в том, что вы справитесь с задачей.

   Полковник бросил взгляд на немолодого уже человека, который, впрочем, как и все, кто работал с ним, не жалел ни себя, ни вверенных ему людей для успешного строительства аэродрома.

   – Завтра утром мы летим на Аляску, ночевать будем у тебя, сможешь разместить?

   – Конечно, смогу, Илья Павлович, у нас всё готово: и ночлег, и ужин, да и утром голодными не отпустим.

   – Ну, молодец, считай, что это твой первый экзамен на перегоне. Скоро через тебя пойдут борта и туда, и обратно, будет много экипажей, лётчиков, техников. Им и отдыхать нужно будет, и питаться, к этому надо быть готовым, – Мазурук доверительно положил руку на плечо начальника строительства. – Ты, Николай Васильевич, дай команду на размещение экипажа и моей команды, а мы с тобой пройдёмся посмотрим, что изменилось после моего отъезда.

   Илья Павлович подождал, пока начальник строительства давал указания своему заместителю, и когда тот закончил, они пошли вдоль стоянки самолётов. Осмотрели аэродромный домик, командно-диспетчерский пункт, места будущего размещения личного состава.

   Около одного из домов Мазурука заинтересовала группа рабочих, копавших траншею под кабель связи. Грунт был тяжёлый, глина после дождя налипала на обувь большими комьями и было видно, что сапоги и ботинки рабочих давно промокли. Обувка просто разваливалась, а у одного и того больше, хозяин, чтоб совсем не остаться босым, подвязал подошву верёвкой.

   – Кто это? Твои? – нахмурившись, спросил Мазурук. – Почему рабочие работают в грязи без резиновых сапог?

   – Нет, это не мои. Это расконвоированные заключённые из соседнего лагеря, – потупившись, ответил начальник строительства. – За спецодежду отвечает лагерное начальство, но у них там свои порядки…

   – Понятно, передайте этому начальству мою озабоченность. Я сейчас улечу, а через три дня буду возвращаться с Аляски, надеюсь, этого срока хватит для решения вопроса.

   – Хорошо, передам, – сказал начальник строительства и сделал какую-то пометку в своём блокноте…

   Утром следующего дня группа советских авиационных специалистов во главе с полковником Мазуруком вылетела на Аляску. Главной их целью было знакомство с руководством американской авиабазы, на которой планировалось размещение советской военной миссии, осмотр места будущего базирования нашей военной приёмки и размещения первого перегоночного полка.

Гостеприимная Аляска

   Приземление советского краснозвёздного самолёта если не переполошило, то существенно взволновало население Фербенкского аэродрома «Ладд-Филд». Было заметно, что его здесь ждали. Все, кто был свободен, высыпали на лётное поле, разглядывая непривычные для глаза формы иностранного самолёта.

   Когда винты транспортника остановились, бортмеханик, высунувшись из входного люка, махнул рукой двум американским механикам, которые пытались подтащить к входному люку трап, давая им понять, что этого делать не надо. Он вытащил из чрева самолёта свою стремянку, установил её, сошёл вниз и стал в сторону, отдавая честь появившемуся в проёме люка полковнику.

   Мазурук не спеша спустился на бетонку, огляделся и увидел, как к самолёту лихо подкатил джипик, за рулём которого сидел американский полковник в пилотке, лихо сдвинутой на правую бровь. Он заглушил мотор и направился к гостю. Следом за ним спешил офицер, приехавший с ним в машине.

   Полковник подошёл, поднёс правую руку к пилотке и затем по-американски резко опустил её и представился:

   – Полковник Кэтчэтмен, начальник Управления по военным поставкам для Советского Союза. Я рад приветствовать вас на земле Северной Америки. Надеюсь, ваше пребывание здесь будет приятным и ускорит процесс начала нашей совместной работы во имя победы над фашизмом.

   Его переводил офицер, прибывший с ним и говоривший на русском языке почти без акцента.

   – Это старший лейтенант ВВС Соединённых Штатов Америки, Николай де Толли, – представил его Кэтчэтмен. – Лучший лётчик авиабазы Фербенкс.

   Последнее предложение офицер переводить не стал. Назвав себя, он совсем по-русски, в традициях русского офицерства, слегка склонил голову.

   – Это очень известная и уважаемая фамилия в России, – сказал Мазурук. – Вы имеете к ней отношение?

   – Да, я прямой потомок знаменитого генерала Барклая де Толли, – скромно ответил старший лейтенант.

   – Это дворянская скромность не позволила вам перевести слова полковника о том, что вы являетесь лучшим лётчиком авиабазы?

   – Думаю, что скорее профессиональная. Умение летать надо показывать в воздухе, а не рассказывать о нём на земле, ведь вы это хорошо понимаете, – сказал де Толли, выразительно переводя взгляд на звезду Героя.

   – Да, наверное, вы правы, – согласился с ним Мазурук. – Переведите, пожалуйста, этот разговор полковнику, а то наш диалог не совсем корректен в присутствии человека, не знающего русского языка.

   Полковник смотрел на них, прислушиваясь к незнакомой речи, а когда Николай перевёл ему слова Мазурука, заулыбался, обнажая в широкой улыбке крепкие, белоснежные зубы. Он похлопал гостя по плечу и сказал:

   – Я знаю! Эти русские парни всегда опасаются, что их неправильно поймут. В Америке на эти мелочи не обращают внимания.

   Взяв Мазурука под локоть и, направляя его к машине, продолжал:

   – Я специально не взял с собой штатного переводчика и попросил поехать со мной старшего лейтенанта, подумал, что вам будет приятно встретить здесь соотечественника.

   – Спасибо, это действительно очень приятно.

   Они сели в машину, которая, сорвавшись с места, понеслась к маячившим вдалеке зданиям местного гарнизона.

   В своём кабинете Кэтчэтмен посадил гостя на кожаный диван, рядом расположился старший лейтенант де Толли, сам полковник сел в кресло, напротив. Дежурный офицер принёс виски, шампанское, содовую воду, вазу с фруктами, всё это расставил на столе.

   – Официальный обед начнётся через полтора часа, – объяснил ситуацию хозяин кабинета. – Поэтому предлагается лёгкий фуршет, в процессе которого я расскажу вам о городе, авиационной базе и вновь созданной на американском континенте воздушной трассе, если вы не возражаете.

   Он светился радушием. Все его действия говорили о стремлении к тому, чтобы советскому полковнику понравилось на американской земле. Старший лейтенант чётко и быстро переводил разговор двух старших офицеров, которые практически не замечали, что общаются через переводчика.

   – Спасибо за оказываемое мне внимание, буду рад познакомиться с этим интересным краем, – сказал гость.

   – Хорошо, но прежде чем начать рассказ, я хотел бы поднять тост за ваш благополучный прилёт. Виски? Шампанское?

   – Мы же с вами полярные лётчики, – рассмеялся Мазурук.

   – Я так и предполагал, но гостеприимство обязывает, – полковник взял бутылку с красивой этикеткой, разлил в три стакана на четверть от донышка, из другой бутылки долил содовой, до уровня в полстакана. – Я знаю, в России предпочитают водку, но, к сожалению, у нас её не оказалось.

   – Ничего, это дело поправимое, тем более, что виски тоже достойный напиток, – успокоил собеседника гость.

   Кэтчэтмен взял стакан, присутствующие его поддержали. – Господин Мазурук, я искренне рад вашему прилёту на американскую землю и хочу предложить выпить за то, чтобы ваш визит положил начало большой совместной работе лётчиков двух стран, дружбы двух народов во имя победы над фашизмом.

   Он встал, чокнулся с поднявшимися офицерами и по-русски сказал:

   – За здоровье!

   Все рассмеялись и выпили по глотку.

   Полковник подошёл к противоположной стене, на которой висел большой планшет, закрытый шторками и раздвинул их. Гостям открылась карта Северной Америки с ярко выделенной территорией США. На ней кружочками и флажками были обозначены аэродромы и базы военно-воздушных сил. Красная линия, соединяющая между собой эти кружочки, начиналась на материковой части страны, пересекала Канаду и заканчивалась на Западе Аляски.

   – Перед вами карта Северной Америки. На ней изображена перегоночная воздушная трасса. Она начинается от форта Грейт Фолз, штат Монтана, – полковник взял висевшую рядом с планшетом указку и стал показывать на карте места, о которых говорил.

   – Следующий аэродром находится на границе США и Канады, у канадского города Летбридж. Дальше трасса проходит над отрогами Скалистых гор, пересекает Британскую Колумбию и территорию Юкона. Всего по трассе подготовлено десять аэродромов. При перегонке самолетов к нам на Север, предполагается несколько промежуточных посадок.

   Кэтчэтмен пригубил виски и продолжал:

   – Эту протянувшуюся с юга на север трассу, мы построили за восемь месяцев и двенадцать дней. Она хорошо оборудована радионавигационными средствами. По всей трассе созданы метеостанции, которые уже начали работать и выдавать метеосводки. На сегодня американская сторона реально готова перегонять значительное количество самолётов на Аляску и передавать их союзникам.

   За рассказом полковника быстро пролетело время, отведённое для беседы. Вошедший в кабинет дежурный офицер доложил, что их ждут в офицерском клубе.

   Когда Мазурук с Кетчетменом прибыли к месту проведения встречи, то увидели около двадцати американских офицеров. Они общались с советскими специалистами и членами экипажа самолёта, прилетевшими на рекогносцировку.

   Разговор происходил очень своеобразно. Каждый говоривший жестами старался разъяснить сказанные слова. Усиленно помогая себе руками, он показывал, что хочет сказать. Тот момент, когда до собеседника доходил смысл сказанного, вызывал бурю восторга у обоих собеседников. Смысл всех разговоров сводился к обмену сувенирами, которые очень интересовали американцев. Увидев вошедших, присутствующие несколько стихли.

   После приглашения все прошли в соседнее помещение и заняли места за накрытым столом. Обед проходил, как это часто бывает, вначале несколько официально, затем более свободно.

   Открывая встречу, полковник Кетчетмен произнёс тост, в котором говорил о победе над фашизмом, о здоровье Рузвельта и Сталина, о взаимопомощи и совместной работе. После того как выпили, командир американцев подарил Мазуруку хорошо выполненную модель американского бомбардировщика.

   Выслушав приветственные слова в свой адрес и в адрес советского народа, мужественно сражающегося с гитлеровским фашизмом, полковник Мазурук, в свою очередь, поблагодарил американцев за тёплую встречу и оказываемую помощь. В качестве ответного сувенира вручил американскому полковнику бочонок с красной икрой и бочонок водки, чем окончательно покорил всех присутствующих.

   Два дня, отведённых для знакомства с американской базой, пролетели быстро. Проделанная за это время работа позволила принять решение по предстоящему размещению специалистов советской военной миссии, которая будет принимать самолёты, и лётно-технического состава, участвующего в их перегонке в СССР.

   Полковник Кэтчэтмен правильно понял смысл визита и сделал всё для того, чтобы установить хорошие, добрососедские отношения между людьми, выполняющими одну задачу. Эта задача, как он неоднократно подчеркивал, позволит ускорить победу над фашизмом. Благодаря его заботам трасса Аляска – Красноярск начала получать для обеспечения полётов нужное современное оборудование, которое пока лежало на складах союзников.

   Начальник этой новой воздушной трассы улетал с Аляски успокоенный. Здесь всё было готово для начала работы. Теперь все силы нужно было направить на завершение строительства аэродромов на советской стороне и можно начинать перегонку самолётов, в которых – все понимали – очень нуждался наш фронт.

   Аэродром Уэлькаль встретил Мазурука дождём. Приняв решение долго здесь не задерживаться, он не вышел из самолёта и, пока шла заправка топливом, пригласил встречавших его начальника строительства аэродрома и начальника лагеря к себе на борт для беседы.

   – О, я вижу, что начальник лагеря правильно понимает мою озабоченность, коли решил встретиться, – сказал Мазурук, пожимая руки встречающим.

   – Да я бы и в прошлый раз встретился с вами, товарищ полковник, просто не было меня на месте, когда вы прилетали. Мне передали ваши замечания, они устраняются. Что касается обуви, то все резиновые сапоги со склада выданы. Их получили те, кто работает на земляных работах. Впредь будем за этим следить.

   – Это хорошо, что вы меня поняли. К людям, работающим на строительстве, должно быть человеческое отношение. Их руками выполняется задача, поставленная товарищем Сталиным. И даже оказавшись в заключении, это – люди. Прошу вас не забывать об этом.

   Время пролетело быстро, самолёт заправили топливом и подготовили к вылету. После доклада пилота о готовности, хозяева аэродрома распрощались, посетовав на то, что гость отказался от обеда.

Боевой вылет отменяется

   Вот и прошёл первый военный год. Для авиационного штурмана Александра Сорокина он пролетел очень быстро. Находясь в строю с первого дня войны, Александр окреп, возмужал и теперь не казался молоденьким, не нюхавшим пороха «штурманцом». Участие в боях за Ленинград, Калининский, затем Западный фронт, дневные и ночные бомбардировки, полёты в немецкий тыл к партизанам – это была его постоянная, будничная работа. Вылетая на задания по бомбардировке эшелонов, механизированных колонн и других вражеских объектов, он приобрёл боевой опыт. Полёты в тыл к немцам приучили его быстро ориентироваться в обстановке и самостоятельно принимать решения, от которых зачастую зависел успех боевого задания.

   Это в мирное время двенадцать месяцев – срок большой, поскольку все события идут своим чередом, в основном, планируемые, каждое в отведённое ему время. Мирная жизнь совершенно не ставит перед человеком те вопросы, на которые в войну приходится отвечать немедленно и единственно правильно. На войне время как бы спрессовывается. За час можно пережить то, что не переживёшь за всю свою жизнь.

   Солидный боевой опыт делал Сорокина несмотря на молодость уважаемым и авторитетным человеком. Этому способствовало и очередное воинское звание, полученное весной. Теперь он был лейтенантом. Оно сделало Александра, как ему самому казалось, взрослее и мужественнее, особенно в глазах тех молодых ребят, которые, окончив трёхмесячные курсы, прибыли в полк на доукомплектование. Вместе с тем он без всякой кичливости, чем мог помогал молодёжи, как говорили в авиации, становиться на крыло.

   Вот и сейчас на предполетной подготовке, где штурманы второй эскадрильи готовились к выполнению задания по ночной бомбардировке крупного железнодорожного узла, Александр быстро справился с задачей. Он, с учётом метеоусловий, рассчитал время, нанёс на карту маршруты подхода к заданным целям бомбометания, места расположения вражеской ПВО, полученные от разведки. Закончив эту работу, лейтенант взялся помогать младшему лейтенанту Спиридонову, прибывшему в полк полторы недели назад, терпеливо разъясняя ему особенности полёта. Вдруг дверь открылась, и на пороге показался помощник дежурного по полку.

   – Разрешите, товарищ капитан? – спросил он, обращаясь к штурману эскадрильи, руководившему подготовкой, и, не дожидаясь ответа, объявил:

   – Лейтенанта Сорокина – к командиру полка!

   Штурман нахмурился: не дело прерывать подготовку к полетам, но, однако, командир без серьезной причины вызывать не будет.

   – В чем провинился, Сорокин? – спросил он и, увидев удивленное лицо самого лейтенанта, сказал: – Ладно, беги, там узнаешь. Покажи только свою карту.

   Собрав свое нехитрое штурманское хозяйство в портфель, с картой в руках лейтенант подошел к руководителю.

   – Да я, в принципе, закончил, товарищ капитан, – сказал он, разворачивая карту.

   – Вижу, молодец. Остальные указания получишь перед вылетом. Свободен!

   – Есть!

   Перед штабом полка Сорокин увидел две легковушки. Рядом с зеленой эмкой командира стояла бежевая, изрядно заляпанная грязью машина с незнакомыми номерами. Проходя мимо, он обратил внимание на то, что водитель незнакомой машины явно не из авиации. «Странно, – подумал лейтенант, – если у командира полка гости, то зачем ему понадобился я?»

   А сердце ёкнуло: «За что»? Этот вопрос как-то неосознанно всплыл в его голове еще раньше, как только объявил помдеж, но здравая мысль «Не за что» быстро прогнала тревогу. Зато сейчас, при виде этой чужой легковушки, неприятный вопрос зазвучал с новой силой, постепенно вытесняя из головы все остальные мысли.

   Войдя в штаб, он увидел начальника штаба, вышедшего из кабинета командира и быстрым шагом направлявшегося к себе. Проходя мимо лейтенанта, он улыбался и скороговоркой проговорил:

   – А Сорокин! Давай к командиру, там тебя ждут…

   «Если улыбается, значит, ругать не будут», – подумал Александр. Он поправил пилотку, расправил гимнастёрку и уверенно постучал в дверь.

   Войдя в кабинет, увидел, что за столом командира сидит незнакомый полковник со сверкающим орденом Боевого Красного Знамени на груди. На лице блестели красные от бессонницы живые глаза.

   Командир полка занял место за приставным столом. Рядом с ним сидел незнакомый майор с пехотными эмблемами в синих петлицах гимнастёрки.

   – Товарищ полковник! – громко и бодро обратился лейтенант к незнакомому полковнику, резонно считая, что коли тот сидит за командирским столом, значит, он и старший. – Разрешите обратиться к командиру полка.

   – Это я тебя вызывал, лейтенант, – сказал полковник, – проходи, садись, разговор будет долгий.

   Сорокин прошел к столу, присел на краешек стула напротив командира полка и вопросительно посмотрел на него. Тот ободряюще кивнул.

   – Моя фамилия Назаров, – продолжал полковник. – Я из Управления кадров ВВС, а ты, я вижу, штурман, по фамилии?

   – Сорокин, товарищ полковник, – подхватил Александр, всё ещё не понимая, чего от него хотят.

   – Ну, вот и познакомились, – чуть улыбнулся полковник. Перебрав на столе папки, он вытащил одну из них и прочитал: – Сорокин Александр Сергеевич. Ну прямо как Пушкин.

   – А его в полку иначе, как Пушкин, и не зовут, – добавил командир полка.

   Эти простые фразы, прозвучавшие из уст старших командиров, разрядили обстановку, напряженность ушла.

   – Ну что ж, значит, и у нас будет Пушкиным, – продолжал Назаров.

   – Простите, а я никуда из своего полка не собираюсь уходить.

   – А вас, лейтенант, пока никто не спрашивает, куда и зачем вы собираетесь или не собираетесь уходить, – полковник перешел на «вы». Его эта фраза прозвучала довольно жёстко. Сорокин не понимал, что происходит и что за странные разговоры ведет этот полковник. Летные экипажи, наверное, уже ушли отдыхать перед выполнением ночного задания, а он сидит в кабинете и ничего не может понять, у кого это «у нас» он будет Пушкиным. Между тем полковник с той же, прежней доброжелательностью спросил:

   – Анкета у тебя, Сорокин, неплохая, из большой крестьянской семьи, в авиацию пришёл по комсомольскому призыву. Как дома? Всё ли нормально?

   – Всё нормально, все живы, здоровы.

   – Отец на фронте?

   – Да, с января. Он уже в возрасте – боюсь за него.

   – Война, Саша, дело всего народа, – проговорил полковник, – Ты помнишь сказку Гайдара о Мальчише-Кибальчише? Сейчас, как в той сказке, на смену раненых и погибших приходят новые силы.

   И, обратившись к командиру полка, спросил:

   – А как у него со штурманской подготовкой?

   – Со штурманской подготовкой отлично. Летать любит, работает уверенно, летает ночью, один из немногих в полку, кто летал к партизанам, принимал участие в бомбардировках Берлина. Рассматривается кандидатом на выдвижение на должность штурмана звена, – четко доложил комполка.

   – Ну, если было бы по-другому, он бы тут перед нами не сидел. Интересно складывается жизнь у нашей молодежи. Вот сколько знакомлюсь с молодыми пилотами и штурманами, не перестаю удивляться, как интересны их судьбы, насколько они различны, настолько и схожи. Вот смотрите. Большая крестьянская семья, из бедноты, – тормошил личное дело полковник. – Шестеро детей, он третий. Пошёл после школы учиться на ветеринара, – тут его левая бровь удивлённо поползла вверх.

   – А что, животных любишь?

   – Полюбил, когда учился, а при поступлении об этом не думал.

   – А чего ж тогда в зоотехникум поступал?

   – Вообще-то я хотел поступить в медицинский.

   – Ну и что? Провалился?

   – Да нет. Поступил бы и в медицинский, но не вытянул бы – там не давали стипендию. Жить было не на что, из дома помочь не могли по понятной причине. В зоотехникуме же студентов кормили.

   – Получается, что в ветеринары пошёл за тарелку щей, – улыбнувшись, добродушно съязвил полковник.

   – Ну, получается…

   – А как же попал в штурманское училище?

   – В техникуме я был комсоргом группы, а когда комсомол взял шефство над авиацией, я не мог в стороне оставаться, пошел в райком, получил путевку, а остальное вы знаете.

   – Да, остальное, как у всех, – задумчиво проговорил полковник. – А вот скажи мне, лейтенант, по словам командира, ты неплохой штурман, а мог бы, к примеру, летать без маяков и в плохую видимость?

   – За линией фронта нам маяки никто не ставит, их там нет, но ничего, летаем и ночью, задание выполняем.

   – Значит, уверен в своих знаниях и опыте?

   – Давать себе оценки, товарищ полковник, неправильно, обо мне спросите у командиров. С хорошим экипажем могу выполнить любую задачу.

   – Молодец! Мне все ясно. Анатолий Петрович, у вас будут вопросы? – обратился полковник к майору, который за время разговора не произнес ни слова, только сидел, внимательно слушал и зрительно изучал Сорокина.

   – Да, товарищ полковник, у меня есть вопрос. Скажите, лейтенант, не было ли среди ваших родственников кулаков, подкулачников или раскулаченных?

   – Нет, товарищ майор, моя семья из бедняков, отец с матерью в молодости батрачили, при советской власти работали в колхозе.

   – А репрессированных или врагов народа?

   – Нет, не было. Все живут в деревне, всё на виду. Толькотолько начали жить более-менее, война…

   – Какой иностранный язык изучали в школе?

   – И в школе, и в военном училище изучал английский, говорить не могу, но прочитать простой текст сумею и переведу.

   – Это хорошо, – сказал майор и, обращаясь к старшему по званию, продолжал: – В принципе, товарищ полковник, мы с Сорокиным знакомы по документам, сейчас познакомились живьём, с нашей стороны возражений не будет.

   Александр сидел и ждал, чем закончится этот разговор. Ему уже стало понятно, что речь идёт о его переводе куда-то, но для чего? Зачем? Ведь фронт везде фронт. Всюду надо летать за линию фронта, всюду надо бомбить врага.

   Полковник Назаров взял из лежащей на столе пачки «Казбека» папиросу, размял её и закурил.

   – Вот теперь, когда решение принято, настало время рассказать тебе, лейтенант Сорокин, что привело нас с майором Паниным сюда и для чего мы здесь с тобой и некоторыми твоими товарищами разговариваем. Принято решение переучить часть лётного состава на новую авиационную технику. Эта техника американская, лучше она или хуже нашей, думаю, вы там разберётесь. От того, как вы освоите самолёты союзников, будет многое зависеть на фронте. Большего я тебе ничего сказать не могу, вскоре всё сам узнаешь. Предупреждаю, о нашем разговоре лучше ни с кем не делиться. Есть вопросы?

   Они, вопросы, конечно, были, но в эту минуту Сорокин уже понимал, что задавать их нет никакого толку. Ему не хотелось уезжать из полка и вновь влезать в курсантскую шкуру. Но что поделаешь… Он промолчал.

   – Вот и правильно. Мы на войне и должны быть там, где Родина прикажет, – отчеканил Назаров. Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Пожимая лейтенанту руку, добавил: – Здесь тебе летать уже не придётся, иди к начальнику штаба за документами, он получил все распоряжения.

   – Есть! – отрапортовал штурман и, четко повернувшись кругом, вышел из кабинета.

   Странная судьба у военных людей. Её повороты порой так круты и непредсказуемы, что и представить себе трудно. Вот с утра готовился лейтенант Сорокин к ночному вылету на боевое задание, а уже перед обедом идёт к начальнику штаба полка за предписанием на отъезд к новому месту службы. Сорокину вспомнилась улыбочка, с которой встретил его майор Скворцов, теперь-то понятно, что он уже тогда всё знал и получил команду на оформление документов.

   К двери был приколот тетрадный листок с надписью: «Начальник штаба». Сорокин постучал в дверь и, приоткрыв её, заглянул в кабинет.

   – Разрешите, товарищ майор? Меня к вам направили за документами.

   – А, Сорокин. Сейчас начальник строевого отдела принесёт предписание и вперёд, на Восток. Рад, небось?

   – Да нет. Какая радость – из полка уезжать.

   – Ну, это ты зря, – не согласился начальник штаба. – Я вот с тех пор, как был подбит и списали с лётной работы, сижу с бумагами, планами, расписаниями и мечтаю о полётах. Веришь, ночами снится. А у тебя такая возможность! Освоишь новую технику, будешь летать. Ты, считай, вытащил счастливый билет. Похорошему завидую.

   В дверь постучали.

   – Заходите! – прервал свою агитационную речь начальник штаба.

   В кабинет с пачкой документов в руках вошёл начальник строевого отдела. Это был пожилой старший лейтенант, призванный из запаса. Гимнастёрка сидела на нём как-то неуклюже, хотя свежеподшитый подворотничок отливал белизной. Сапоги блестели, но сидели они на нём как-то не так. Не являли собой того шикарного атрибута, каковыми выглядят они у кадровых военных. Тот шик, с которым носили сапоги кадровые, был непостижим для людей, призванных с гражданки. Роговые очки с толстыми стёклами завершали невоенный облик штабиста.

   – Товарищ майор, документы на лейтенанта Сорокина.

   – Да, Петрович. Давай сюда, мы их ждём.

   Старший лейтенант положил папку на стол и попросил разрешения выйти.

   – В приказе на вылет изменения сделали?

   – Так точно, и в приказе, и в плановой таблице. Сильно возмущался командир экипажа Сорокина, не хочет другого штурмана.

   – Ничего, привыкнет, никуда не денется, – пробурчал начальник штаба. Повернувшись к лейтенанту, добавил:

   – Ну вот, Александр Сергеевич, распишитесь.

   А куда ехать-то, товарищ майор? – спросил Сорокин, которого этот вопрос волновал с того самого момента, как стало ясно, что придётся уезжать, но ответа на свой вопрос он до сих пор не получил.

   – Не торопись, всё узнаешь. Вот, смотри: предписание к новому месту службы, продовольственный и вещевой аттестаты, твоя лётная книжка, все отзывы и характеристики положительные. А вот и проездные документы. Станция назначения: город Иваново. Ответил я на твой вопрос? Ответил. Куда пошлют после переучивания, не знаю. Предупреждаю, в Иваново должен явиться послезавтра, поэтому времени на раскачку у тебя нет. Через полтора часа на станцию пойдёт машина, я предупрежу, чтобы без тебя не уезжали. Желаю удачи, и чтобы все посадки были мягкими.

   Начштаба поднялся.

   – Счастливого пути!

   – Спасибо, товарищ майор.

   Александр положил документы в планшетку и, торопясь, покинул кабинет. Было время обеда. Понимая, что возможность нормально поесть в дороге реально отсутствовала, он решил быстро перекусить в лётной столовой, а заодно и проститься с товарищами, которые в это время наверняка находились там. Лётная столовая встретила его рабочим гулом. Разговор, звон посуды, стук ложек и вилок – всё это сливалось в тот неповторимый шум, который невозможно было спутать ни с каким другим. Из патефона, который где-то раздобыл и установил здесь для поднятия настроения лётного состава начальник продовольственной службы батальона обеспечения, звучало модное танго «Утомлённое солнце нежно с морем прощалось…»

   Сорокин посмотрел в правый дальний угол столовой, где за всегда обедал его экипаж. Место штурмана было ещё не занято. Он подошёл, повесил планшетку на спинку стула, и как можно бодрее произнёс:

   – Привет, ребята!

   – А, Пушкин, привет! Лёгок на помине, – скороговоркой проговорил стрелок-радист Петька Иванченко. – А мы обсуждаем кандидатуру нового штурмана. Что у тебя-то случилось? Почему уходишь от нас?

   – Погоди, Петя, не части, ты не за телеграфным аппаратом, во-первых, – остановил его командир. – А во-вторых, чаще вспоминай древнюю мудрость: «Не лезь поперёк батьки в пекло». Меня от командования кораблём ещё никто не освобождал.

   – Ох, опять! Прошу прощения, командир, это всё моя хохляцкая любознательность, – стал оправдываться Иванченко. – Но ведь вы всё равно зададите эти вопросы. – Конечно, задам. Украинскую любознательность никакого отношения не имеет к твоей болтливости, понял? Сиди и слушай, что старшие говорят.

   – Понял командир, но я…

   В это время командир жестом остановил попытавшегося оправдаться радиста и, обратившись к штурману, спросил:

   – Что случилось, Саня? Почему тебя сняли с полётов? Говорят, к командиру полка вызывали, а у него будто бы в гостях верхние особисты. Я уж ругаться начал, сказал, что без тебя не полечу. Но ты ведь знаешь, что в таких случаях нам говорят?

   – Знаю, командир. Отказ от выполнения задания – военный трибунал.

   – Точно. Да ведь я и не думал отказываться, хотел тебя поддержать.

   – Спасибо, я так и подумал. На самом деле со мной страшного ничего не случилось, вызвали на беседу, предложили переучиваться на другой тип самолёта. Пытался отказаться, но мне ответили примерно так же, как и тебе.

   – Вот оно что, – задумчиво проговорил командир. – Ну ладно, снял ты тяжесть с моей души. Я уж думал, что не уберёг штурмана. А куда ехать-то и когда?

   – Через час машина на станцию, проездные – до Иваново, куда дальше, на какие самолёты – не знаю.

   – Но это ничего, главное, что в строю, остальное приложится. Жаль, что не можем проводить тебя по-человечески, вылет, сам знаешь.

   Все как-то дружно умолкли. Доели борщ, быстро проглотили макароны по-флотски, запили всё это компотом и пошли всем экипажем провожать штурмана.

   Подошли к штабу, у которого уже стояла машина. Увидев лётчиков с вещами, направляющихся к автомобилю, начпрод, который, вероятно, и ехал на станцию по делам своей хлопотной службы, подошёл к ним и спросил:

   – Ребята, кто едет? Давай в кузов, времени нет, опоздаем к поезду.

   На прощание командир обнял Александра.

   – Спасибо тебе, Саша, за всё. С тобой я чувствовал себя уверенно. Удачи!

   – И тебе, командир, спасибо. Счастливо оставаться.

   Командир отвернулся, а штурман, обняв радиста и пытаясь избавиться от кома, предательски подступившего к горлу, проговорил ему в ухо:

   – Береги командира, Петя.

   – Удачных полётов, Сашок! – в свою очередь пожелал Иванченко.

   Забросив вещи, лейтенант Сорокин легко запрыгнул в кузов полуторки, которая уже тронулась с места. Потом встал, снял фуражку и помахал ею своим друзьям. Грузовик свернул на просёлок, и аэродром остался позади.

   Александр примостился в углу кузова. Чувства, которые он переживал, были незнакомы. Его охватила грусть и даже печаль расставания с друзьями. Здесь оставались те, с кем вместе жили, ели, пили, летали на бомбёжки, садились на вынужденную и улетали из-под самого носа фашистов. Несмотря на все трудности такой жизни, здесь было всё известно, всё было близким и родным. А ждала его новая жизнь, новые самолёты, новые друзья.

   От всего этого перехватывало дух и было немного не по себе. Его пугало неизвестное. Успокаивало лишь то, что этот переезд от него не зависел.

Внезапный вызов

   Лето 1942 года. Ирак. Город Басра. Советская военная миссия по приёмке самолётов, получаемых от союзников по Ленд-лизу. Здесь на местном аэродроме американские специалисты передавали советской стороне прибывшие морем самолёты, после чего наши лётчики эстафетой перегоняли их на советско-германский фронт.

   В ангаре, где стояло несколько самолётов, ожидавших своей очереди на приёмку, за походными столиками на аккуратных раскладных стульчиках с брезентовыми сидениями расположились советские и американские инженеры, которые подписывали акты приёма-передачи очередного американского самолёта, бомбардировщика В-25 «Mitchell».

   Несмотря на ранний час было довольно жарко. Ангарная тень не спасала. От металлической крыши этого аэродромного сооружения тепло шло, как от печки-буржуйки. Американские вентиляторы, которые, медленно вращаясь под потолком, словно крылья волшебной мельницы, гоняли по ангару воздух своими огромными лопастями, прохлады не приносили.

   – Как же надоела эта жара, – вытирая со лба пот уже мокрым носовым платком, проговорил старший инженер на приёмке Борис Кисельников.

   В это время зазвонил телефон.

   – Дежурный, слушаю, – поднял трубку дежурный техник.

   Он внимательно слушал, что ему говорили на другом конце провода и по ходу этого телефонного сообщения уже трижды проговорил магическое для каждого военного человека слово «Есть!» Произнеся его в последний раз, положил трубку. Повернувшись к работающим офицерам, он, чтобы его услышали, прокричал:

   – Старшего инженера Кисельникова и инженера по радиооборудованию Радоминова – срочно к командиру.

   – Что там опять случилось? – проворчал Кисельников. Он поставил свою подпись на последнем экземпляре акта, поднялся и повернувшись к инженеру по радиооборудованию продолжил: – Вот, помяни моё слово, Женя, в очередной раз просовещаемся, а потом, в самое пекло, когда солнце в зените, будем догонять, – махнул рукой и закончил своё грустное выступление: – Эх, где наши милые русские берёзы и проливные, недельные дожди? Пошли, мой друг, пошли.

   Когда вышли из ангара, Кисельников спросил:

   – Слушай, Женя, а не натворил ли ты чего-нибудь? А меня как твоего непосредственного начальника за упущения в воспитательной работе? – и он, подозрительно прищурившись, посмотрел на Радоминова.

   – Да нет, Борис Васильевич, я же всё время у вас на глазах.

   – А, может быть, когда я сплю? – подначивая, не унимался тот. Ему, Кисельникову, нравился этот инженер: хорошо знает своё дело и смело берется за любую работу.

   – В это время, – сказал Радоминов, – я, к сожалению, тоже сплю.

   – А отчего это – «к сожалению?» В наше, брат, военное время лишний час сна – это залог успешного выполнения боевой задачи, – попытался пошутить Кисельников.

   Они пересекли бетонную стоянку, направляясь к коттеджу, в котором располагалось руководство советской военной миссии.

   Когда подошли к крыльцу, входная дверь резко распахнулась, и на крыльцо выскочили раскрасневшиеся, сияющие от улыбок девушки – Лена Макарова и Наташа Финелонова. Они были переводчицами советской военной миссии. Увидев инженеров, бросились к ним, торопясь сообщить сногсшибательную новость. Лена не удержалась и от нахлынувших чувств даже чмокнула каждого из них в щёки.

   – Ой, мальчики, представляете, вызвал командир и, – Макарова сделала голос нарочито суровым: – «Сержант Макарова и сержант Финелонова, немедленно собирайтесь. Вас вызывают в Москву. Вылет через два часа». Представляете? Если повезёт, я уже сегодня буду дома!

   Лена выпалила всё это одним залпом. Ей казалось, что её радость должны разделить все. Офицеры стояли опешившие. Во-первых, они никак не ожидали от Леночки такого проявления чувств, она была всегда очень стеснительна, строга и не допускала по отношению к себе никакой фамильярности. Вовторых – не это ли является причиной и их вызова к старшему начальнику?

   – И чему же вы тут радуетесь? А почему – в Москву? Причину вызова вы хоть узнали? – придержал собравшихся было бежать девушек Кисельников.

   – Нет, – смутившись, сказала Наташа. – Приказал быстро сдавать дела и сегодня же попутным бортом в Москву.

   – А может быть, эти? – Евгений кивнул головой в сторону домика, где располагался особый отдел.

   Наташа пожала плечами:

   – Думаю, нет, повода не давали, – оптимизма, однако, в голосе поубавилось. – А вы чего сюда в разгар рабочего дня?

   – Да тоже вызвали, а причина неизвестна, – ответил Кисельников.

   – Может быть, вас тоже в Москву? – улыбнулась Лена.

   – Слишком разные у нас с вами епархии. Ну, да ладно, сейчас всё узнаем, пошли, Женя, – сказал он, направляясь к двери.

   Когда поднялись на крыльцо, Радоминов услышал, как Кисельников пробормотал себе под нос фразу:

   – Странны дела твои господи.

   В кабинете командир поднялся им навстречу.

   – Вот что, ребята, садиться не предлагаю, некогда. Прямо сейчас необходимо сдать дела, собрать вещи и быть готовыми через два часа вылететь на Москву. Пришла шифрограмма: вас срочно вызывают в Управление кадров.

   – За что? – вырвалось у Евгения.

   – Этого я не знаю, – ответил командир. – Но, судя по всему, какая-то новая работа. Трудно нам будет, но приказ есть приказ.

   – Товарищ командир! – обратился Кисельников, – а можно улететь завтра? Два часа – нереальное время для всех этих сборов.

   – Реальное, Борис Васильевич, ты же сам знаешь, команда из Москвы… Борт уже на стоянке. Всё, вперёд, приказы не обсуждаются.

   – Есть! – офицеры развернулись кругом и, как-то ссутулясь, вышли из кабинета.

   – Вот такие, брат, дела, – как будто сам себе проговорил Кисельников. – Сдавать дела, а некогда и не кому.

   – Борис Васильевич, у меня в Басре часы в ремонте, забрать бы, – растерянно спохватился Радоминов.

   – Странный ты, Женя, человек, какие часы? Ты же всё слышал своими ушами. У тебя нет времени даже на стоянку сбегать. Будет о чем вспоминать – какие были хорошие часы…

   Через два часа у стремянки, приставленной к распахнутому входному люку зелёнобрюхого «Дугласа», собралась группа офицеров, покидающих Басру, вызванных в Управление кадров. Кроме переводчиц Лены Макаровой и Наташи Финелоновой, инженеров Кисельникова и Радоминова, здесь находились еще три пилота: Гамов, Блинов и Вуколов, а также два штурмана – Демьяненко и Решетов.

   Для каждого из них вызов в Москву был неожиданностью и рождал тревожные, но радостные чувства. С одной стороны, все они работали в миссии со дня её основания и уже попривыкли к друг другу и местным особенностям. А с другой стороны, новое дело, которое засветилось на московском горизонте, влекло к себе неизвестностью. Но нет-нет, да и возникали в голове каждого улетающего тревожные мысли:

   – А может быть, где-то прокололся? Может быть, чтонибудь дома? Но почему тогда в группу входят разные специалисты?

   Мысли эти вслух не озвучивались, но настроение-то портили.

   Улетающие окружили командира экипажа и задавали разные вопросы, пытаясь выведать причину их срочного вызова. Но тот их разочаровал:

   – Нет, ребята, честное слово, не знаю. Летел сюда, вёз экипажи для перегона «американцев», по радио получил команду, чтобы забрать вас и лететь в Москву. Объявили даже время вылета, так что ничем помочь не могу.

   В это время на джипе подъехали командир с заместителем.

   Как выяснилось, ждали их.

   – Вы уж извините, что не собрали личный состав, – сказал командир. – Ситуацию знаете не хуже меня. На прощание хочу от лица всех ваших товарищей, остающихся здесь, и от себя лично сказать спасибо за вашу работу. Каждый из вас честно выполнял свой долг, не считаясь ни с усталостью, ни со временем. Если понадобятся характеристики, получите самые хорошие. А теперь до свидания! Может, ещё свидимся.

   Он подходил к каждому, обнимал, произнося при этом «спасибо!». Подойдя к Лене, замявшись, поцеловал руку. Та улыбнулась и, приподнявшись на цыпочки, чмокнула командира в щёку. Командир, покраснев, подошёл к Наташе и её поцеловал осторожно в щёку.

   Покидающие Басру были растроганы таким прощанием. Начальник приёмки, будучи значительно старше их, считался в офицерской среде человеком строгим, не подверженным никаким слабостям, но и тот проявил сентиментальность. Пассажиры, вслед за экипажем, гуськом поднялись по стремянке на борт, винты самолета начинали вращаться.

   Когда взлетели, Гамов, пилот бомбардировщика, в прошлом инструктор Балашовской лётной школы, которому приходилось не только учить летать молодых пилотов, но и заниматься их воспитанием, зная, что на новое дело нельзя идти с плохим настроением, спросил, сверкая белозубой улыбкой:

   – Ну что, ребята, неизвестность пугает? Не переживайте, всё будет хорошо. Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут, а со взводом-то мы как-нибудь справимся.

   – Нет, товарищ старший лейтенант, – возразила Петру Лена Макарова. – Если бы на фронт, вы летели бы без переводчиков, здесь что-то другое. Я от американцев слышала, у них прошла информация о том, что где-то на Севере создаётся новая военная приёмка.

   – Да ты что, Лена, веришь союзникам? Они второй фронт скорее открывали бы, а не рассказывали девчонкам об открытии приёмок, – возразил Гамов. – Пойду, схожу к пилотам, проверю их мастерство.

   Справка

   Старший лейтенант Пётр Павлович Гамов, родом с Южного Урала, окончив семь классов и два курса рабфака, работал слесарем на Челябинском механическом заводе. По призыву «Комсомолец – на самолёт!» поступил в Балашовскую лётную школу, которую окончил в 1936 году.

   За хорошую лётную подготовку был оставлен в школе лётчиком-инструктором, а уже в 1939 году был назначен командиром звена.

   Пётр с первых дней войны просился на фронт, но в декабре 1941 года его вместо фронта, как хорошо подготовленного пилота, направили в Ирак, на аэродром вблизи морского порта Басра, где работала советская военная миссия по приёмке самолётов, прибывающих от союзников морем в Персидский залив.

   Отсюда, будучи командиром звена, он перегонял в Кировобад американские бомбардировщики А-20 «Бостон» и В-25 «Митчел». Это было до сегодняшнего дня, а сегодня, он, как и все, кто летел с ним в одном самолёте, по приказу начальника приёмки срочно собрал вещи и вылетел в Москву.

   – Слушай, Петя! – остановил поднявшегося Гамова Кисельников. – Поговори с командиром, может сядет в Тегеране, хотя бы на пару часов. У каждого из нас остались динары, хорошо бы истратить, возможно, успеем каких-нибудь сувениров купить.

   Все пассажиры поддержали Бориса, и Гамов уже не с проверкой, а с поручением коллектива направился в кабину пилотов.

   Он заглянул к штурману. Тот, взглянув на приборы, что-то сверял с картой. Тут же, на карте, лежал транспортир. С помощью линейки он отложил угол и прочертил на карте ему одному понятную линию.

   Постоял за креслом командира корабля, рассматривая примеченные им на земле ориентиры. Самолет шел по тому же маршруту, по которому они перегоняли бомбардировщики.

   Всё это было неинтересно Гамову. Экипаж был занят делом, а ему, лучшему лётчику военной приёмки в Басре, успешно освоившему разные типы американских самолётов, скучно было лететь в роли пассажира. Узнав у командира, что в Тегеране им разрешена посадка, он вернулся к своим товарищам в салон для пассажиров.

   – Всё, ребята, договорился. садимся в Тегеране, – весело возвестил Гамов.

   Пётр увидел, что рядом с Леной Макаровой есть свободное место, на него и нацелился приземлиться.

   – Вы не будете возражать, мадемуазель, – спросил он, уже усаживаясь поудобнее.

   – Да нет, садитесь, – сказала Лена.

   Пётр тотчас прикрыл глаза и сделал вид, что задремал…

   С переводчицей Леной Макаровой Гамов познакомился в Басре два месяца тому назад. Получив полётное задание на перегон бомбардировщика из Басры в Москву, он шёл по коридору штаба, где его и остановила девушка с сержантскими погонами. Военная, не по росту, гимнастёрка висела на худеньких плечах, под пилоткой просматривалась стриженая под машинку голова. Её бледность, худоба и стрижка явно свидетельствовали о том, что она девушка недавно переболела тифом.

   – Простите, пожалуйста, вы – старший лейтенант Гамов?

   – Да, мадемуазель, это я. Чем могу быть вам полезен?

   Он давно не общался с представительницами прекрасного пола и было ему приятно поговорить с девушкой. Будучи одним из ведущих лётчиков военной приёмки, Пётр, конечно, гордился этим. Профессиональная гордость вселяла в него определённую самоуверенность.

   – Я – переводчица военной приёмки, Мне сказали, что вы улетаете в Москву, не могли бы завезти посылочку моим близким? – как заученный урок выпалила девушка.

   – Отчего же? Конечно, смогу, если там нет ничего запрещённого.

   – Да, что вы! Пачка сахара, плитка шоколада, мыло, зубная паста. Для Москвы сейчас это роскошь, а я накопила.

   Заметив её смущение, Гамов поспешил успокоить девушку:

   – Не переживайте, довезу в лучшем виде и передам из рук в руки. Когда вы мне её принесёте, я живу в общежитии для лётчиков.

   – Ой, что вы, у меня всё с собой, – Она раскрыла брезентовый портфельчик из-под технической документации, раздвинув в нем бумаги, достала аккуратно заклеенный свёрток.

   – Вот здесь всё написано и адрес, и телефон.

   – Я думал килограммов на пять, а это, что? В кармане поместится, – усмехнулся Пётр.

   И они расстались. Только по надписи на переданной посылке Гамов узнал, что девушку зовут Елена Макарова.

   В следующую свою командировку в Москву Гамов сам нашёл Лену и спросил надо ли что-нибудь передать? Она обрадовалась такой возможности, быстренько собрала, что могла, и так же благополучно, как и первую от нее передачу, Петр доставил адресату вторую посылку. На этом их отношения остановились.

   Когда самолёт приземлился в Тегеране и зарулил на ближайшую к контрольно-диспетчерскому пункту стоянку, пассажиры вышли и собрались вокруг командира корабля.

   – В вашем распоряжении два часа, – сказал он, указав на свои часы. – Ждать никого не буду.

   – Командир, – обратился к пилоту майор Кисельников. – А может, переночуем здесь, а завтра, с утречка, на старт и к обеду мы в Москве.

   – Нет, лететь надо сегодня.

   – Между прочим, перед вылетом я обратил внимание, что под левым двигателем подкапывало масло, – поддержал Бориса Васильевича старший лейтенант Радоминов. Он говорил это таким тоном, будто деликатным образом подсказывал командиру решение.

   – А чего вы так хотите задержаться? Не надоела вам ещё эта жара?

   – Да, конечно, надоела. Но ведь летим в Москву, команду на вылет дали внезапно, у каждого на руках какие-то деньги, а едем с пустыми руками. Хоть бы сувениров купить, – вступила в уговоры и Лена Макарова.

   Командир экипажа после некоторой паузы сказал:

   – Ладно, попробую, только до решения вопроса отсюда никуда не расходиться, – и, забрав с собой штурмана, отправился к руководителю полётов.

   В авиации привыкли ждать то погоды, то разрешения на вылет. И наши пассажиры, расположившись в тени крыла, чтобы скоротать время, стали слушать разные авиационные байки, которых каждый из них знал не мало.

   Механик самолёта, молоденький сержант, закончив заправку, очень внимательно осмотрел капот левого двигателя и, ничего не обнаружив, направился к пассажирам. Он тихо подошёл, отозвал Радоминова и вежливо спросил:

   – Товарищ инженер, а в каком месте вы масло видели?

   Евгений посмотрел на механика, похлопал его по плечу и сказал:

   – Запомни, брат, масло есть всюду, где есть трущиеся детали. Когда оно есть – это хорошо, а вот когда его нет, тогда беда – жди катастрофы.

   Механик понял шутку, улыбнулся и пошёл заниматься своими вопросами.

   Вскоре вернулся экипаж, и командир, вылезая из дежурного джипика, спросил, все ли на месте, никого не потеряли?

   – Докладываю, авиационный бог сегодня на вашей стороне, вылет отложен до восьми утра завтрашнего дня, размещение всех в аэродромной гостинице. Опоздание исключается, ждать никого не буду, в восемь ноль – колёса от земли. Все свободны.

   Пассажиры обрадовано загалдели и, взяв из вещей всё необходимое для ночлега, гурьбой пошли устраиваться в гостиницу.

   Всю вторую половину дня они бегали по магазинам, где тратили свою наличность. Вернувшись из города, собрались в комнате Гамова, отметили завершение работы в Ираке и возвращение на Родину.

   В восемь часов утра двухмоторный транспортный самолёт с красными звёздами на крыльях взмыл в тегеранское небо и взял курс на Москву. Пассажиров этого необычного рейса ждала новая, неизвестная и, как потом оказалось, очень насыщенная событиями жизнь и трудная, но интересная и любимая работа.

Назначение

   Самолет, подлетая к Москве, шел на снижение и уже прошел дальний привод. Пассажиры, находившиеся на борту, прильнули к иллюминаторам.

   – Заходим с юго-востока, – проговорил Гамов, неплохо знавший аэродромы московской зоны. – Вот, смотрите, под нами Москва-река, думаю, что «упадем» в Люберцах.

   И он не ошибся. Двухмоторный транспортник, коснувшись колесами взлетно-посадочной полосы, пробежал по ней, завернул на рулежку и, выполняя указания дежурного по стоянке самолетов, флажками указывавшего, где надо остановиться, замер на месте.

   Двигатели замолкли, и, хотя винты продолжали крутиться по инерции, наступила тишина. Пассажиры суетливо стали собирать вещи, готовясь к выходу. Из кабины пилотов вышел командир корабля и, вежливо выслушав благодарность за полет, сказал:

   – Мы приземлились на аэродроме в подмосковном городе Люберцы. За вами прибыл автобус, который доставит вас к месту назначения. Наша миссия на этом окончена, до свидания, желаю всем удачи, а пилотам счастливых взлетов и мягких посадок.

   Спустившись вслед за экипажем по приставленной к входному люку стремянке, они увидели стоявший несколько в стороне автобус, от которого по направлению к ним быстрым шагом шел подполковник в авиационной форме с папкой в руках. Он подошел к группе пассажиров. Поздоровался с каждым за руку и представился:

   – Инспектор Управления кадров ВВС подполковник Истомин. С благополучным прибытием вас на родную землю. Мне поручено встретить вас и доставить в Главный штаб ВВС. Ждем вас со вчерашнего вечера, поэтому времени на раскачку нет. Прошу без особых промедлений всех в автобус.

   После того как все разместились в автобусе, подполковник открыл папку, заглянул в какие-то листочки и сделал перекличку, называя каждого по фамилии. Уточнив списки, он захлопнул папку и сказал:

   – Все правильно, все на месте. Поехали, Митрофаныч, – обратился он к пожилому красноармейцу, сидевшему за рулем.

   И автобус запылил по аэродрому.

   – Товарищ подполковник, а куда мы едем? – поинтересовался неугомонный Гамов.

   – Могу сказать одно – в Управление кадров Военно-воздушных сил Красной армии, остальное узнаете на месте.

   – Хорошо, что не в особый отдел, – на ухо Лене сказал Гамов, разместившийся в автобусе рядом с ней.

   Девушка ответила:

   – Если бы по-другому, за нами приехала бы другая машина, другого цвета, с другими окнами.

   Гамов лишь молча согласился. Доехали сравнительно быстро, без происшествий. В бюро пропусков Главного штаба ВВС им выдали уже готовые пропуска, и они всей группой двинулись за подполковником Истоминым, уверенно шагавшим впереди.

   Все они были здесь впервые и поэтому, проходя по коридорам, с интересом и некоторым благоговением рассматривали на ходу окружающую обстановку. Шли они по красной ковровой дорожке, покрывавшей дубовый паркет по всей длине коридора. Справа и слева кое-где в простенках между высокими дубовыми дверьми с массивными бронзовыми ручками висели различные картины военной тематики, в которых явно преобладали авиационные мотивы.

   Истомин остановился у одной из дверей. Табличка голубого цвета, висевшая на высоте глаз, извещала: «Приемная». Он открыл ее и, указывая на стулья, стоявшие вдоль стен, любезно сказал:

   – Заходите, товарищи, присаживайтесь. Сейчас доложу командиру, вас пригласят, – и, постучав в дверь, находившуюся в приемной слева, скрылся за ней.

   Сидевший за столом полковник, правый рукав которого венчала красная повязка с надписью «Дежурный по Управлению», с интересом глядел на вошедших. Они неуверенно вошли в приемную и, несколько задержавшись в дверях, подталкивая друг друга, смущенно проходили вперед, занимали места на стульях в ожидании приглашения. Исподтишка каждый из них изучал окружающую обстановку.

   Комната, в которую они попали, представляла собой типичную приемную, ничего особенного, основной и главной деталью интерьера был массивный стол дежурного. На столе слева стояла такая же массивная настольная лампа с основанием из серого мрамора, на котором выделялась белая кнопка выключателя. Зеленый абажур на ажурном металлическом каркасе делал лампу по-особому величественной и внушительной.

   Середину стола занимал чернильный прибор с двумя чернильницами. В стаканчиках, стоящих рядом, находились: в одном – остро отточенные цветные карандаши, в другом – перьевые ручки. Здесь же на подставке стояла небольшая деревянная модель истребителя «И-16» с красными звездами на крыльях. Непосредственно перед дежурным лежала рабочая тетрадь, в которую он, судя по всему, записывал все, что касалось его дежурства.

   За спиной дежурного находилось окно, прикрытое белой шелковой французской шторой, волны которой своим видом очень напоминали морские. Справа сверху донизу висел шнур, потянув за который можно поднимать или опускать штору.

   По верхнему краю окна располагалась черная труба светомаскировки, которая, по всей вероятности, закрывала окно в темное время суток. По бокам окна висели тяжелые шторы бежевого цвета, перетянутые в нижней половине шнурами с массивными кистями на концах.

   Весь правый угол приемной занимал мощный несгораемый шкаф. Вдоль стен располагались стулья для посетителей. Слева от входной двери стояла вешалка, на которой висела офицерская плащ-накидка, по всей вероятности, принадлежавшая дежурному. В правом углу разместились часы.

   Эти часы заслуживали особого внимания. Деревянный корпус цвета мореного дуба высотой около двух метров был украшен искусной резьбой, часы являли собой произведение искусства. Резные оконца на корпусе подчеркивали наличие у них сложного механизма. За верхним круглым окношком четко вырисовывался циферблат, по римским цифрам которого прыгала тонкая секундная стрелка. Минутная и часовая стрелки, украшенные ажурной вязью, двигались неторопливо и незаметно. За двумя параллельными стеклами, расположенными ниже, лениво раскачивался маятник, золотое блюдце которого показывалось то в одном, то в другом окне. За маятником просматривались звуковые стержни, способные издавать звук при ударе по ним в определенное время молоточками.

   Вся обстановка, атмосфера, царившая здесь, показывали высокий уровень этого учреждения. Люди, впервые попавшие сюда, чувствовали себя придавленными существами, чьи судьбы решались в этих кабинетах.

   – Никогда не думал, что придется побывать в этих стенах, – сказал, смущенно кашлянув, Кисельников.

   – Вы не одиноки, Борис Васильевич, – тихо проговорил молодой штурман Николай Решетов.

   В это время неожиданно для всех раздался мелодичный, довольно громкий звон, от которого все вздрогнули, а потом – улыбнулись. Это часы возвестили о том, что прошли очередные четверть часа.

   Открылась дверь кабинета, появившийся на пороге подполковник Истомин пригласил всех войти. В большом и несколько продолговатом кабинете у дальней стены стоял массивный дубовый стол, из-за которого навстречу вошедшим поднялся генерал. На его уставшем лице выделялись живые, но красноватые от недосыпания глаза. Он предложил всем сесть за другой стол, стоявший пообочь. Когда все расселись, генерал сказал:

   – Товарищи! Времени у нас очень мало, поэтому буду краток. Все вы работали в Басре. Принимали от союзников и перегоняли на фронт авиационную технику. В связи с изменением обстановки на фронтах и увеличением количества поставляемых самолетов так называемый «персидский коридор» сегодня уже не может удовлетворить нас ни сроками поставки, ни количеством единиц.

   В связи с этим Государственный комитет обороны во главе с товарищем Сталиным принял решение создать новую военную приемку с новым маршрутом перегонки. Получать самолеты будем в Соединенных Штатах Америки, на Аляске, а перегонять через Берингов пролив, Чукотку и Колыму до Красноярска. Дальше самолеты пойдут частично по железной дороге, частично своим ходом на фронт.

   Вам, людям, имеющим опыт работы по приемке и перегону самолетов в Ираке и хорошо зарекомендовавшим себя, командование ВВС оказывает высокое доверие, посылая на Аляску. Вы станете ядром новой советской военной миссии и будете первыми советскими людьми, кто прибудет туда для работы. От того, как вы организуете приемку и перегон самолетов, будет зависеть не только количество получаемой техники, но и ее качество, способность этих самолетов побеждать фашистов в небе.

   Все указания получите у своих специалистов-направленцев. С лётчиками встретится заместитель Главкома по боевой подготовке, со штурманами – главный штурман ВВС. Вам сегодня подготовят документы, получите их у Истомина, – кивнул он в сторону подполковника. – Завтра необходимо быть в Иваново, там вас уже ждут.

   – А мы? – спросила Наташа, смутившись.

   – А вам, милые девушки, придётся расстаться со своими сопровождающими, – улыбнувшись, ответил он. – Вас сейчас проводят в инженерную службу, там с вами поговорят, а потом вы переходите в распоряжение начальника новой приёмки полковника Мачина.

   Генерал помолчал.

   – Не могу не предупредить о секретности тех сведений, которые вы получили в этом кабинете, но вы люди проверенные, и я на вас надеюсь. Какие будут вопросы? – выждав паузу, продолжал: – Поскольку вопросов не поступило, я понимаю, что все вы готовы к выполнению поставленной задачи. Желаю успешной работы. От вас зависят успехи наших летчиков в небе войны. Все. Удачи вам! – он поднялся, тем самым давая понять, что разговор окончен.

И снова учёба

   Аэродром, расположенный вблизи города Иваново, был местом формирования авиационной перегоночной дивизии. Сюда направлялись лётчики, штурманы, инженерно-технический состав, все те, кто был отобран для работы в авиационных полках на новой перегоночной трассе.

   Прошедшие предварительный отбор лётчики и штурманы по прибытию в Иваново сразу вливались в активную работу. Они изучали американские самолеты и выполняли тренировочные полёты на них.

   Командиры и политработники дивизии и полков тщательно изучали профессиональные и морально-боевые качества прибывающих авиаторов. Отбор кандидатов в перегоночные полки был строгим. Если в течение трех попыток взлёта и посадки лётчик допускал ошибки, то он отчислялся и убывал в распоряжение Управления кадров ВВС, где решалась его дальнейшая судьба. В результате такой работы из пятёрки отобранных лётчиков только один направлялся в штаты формируемых частей.

   В основу учебно-тренировочных полётов наряду с изучением особенностей эксплуатации американской техники были положены продолжительные полёты по компасу, отрабатывались техника пилотирования в закрытой кабине, взлёт и посадка на ограниченных полосах, умение пользоваться средствами радионавигации. Совершенно новая для советских авиаторов американская техника требовала хотя бы элементарных знаний английского языка, совершенно иных метрических мер (мили, футы, дюймы, галлоны и т. д.), освоения лётчиками приборной доски самолёта, всех приборов и агрегатов, а также радиотехники. Лётчики, в кратчайшие сроки должны были освоить технику пилотирования на новой для них материальной части, а техники и механики научиться ее эксплуатировать.

   Не менее сложной была и штурманская подготовка: изучение маршрутов над сибирскими просторами, знакомство с характерными для этой части страны климатическими и погодными условиями, освоение навигационного оборудования для выхода на приводную радиостанцию и многое другое. Вся эта работа проходила в обстановке строгой секретности. Даже отобранный для выполнения столь необычных задач личный состав не знал, что его ждёт впереди. Считали, что готовятся для того, чтобы воевать на самолётах союзников. И только с прибытием летчиков, перегонявших Ленд-лизовские самолеты по Южной трассе, из иракского порта Басра в Тегеран и далее в Кировабад, собранные в Иваново авиаторы стали догадываться о предстоящей работе.

   Лейтенанту Сорокину, прибывшему одним из первых, было непонятно, зачем его заставляют изучать американские бомбардировщики, их приборы и прицелы. Зачем это штурману? Но будучи добросовестным человеком он стремился постичь всё, чему учили. Его жизненный опыт и опыт боевой работы подсказывали, что всё, чему их учат, пригодится в полётах. Он учился переводить данные американских приборов на нашу систему мер. Вспоминал курс английского языка, а точнее сказать, начал заново его изучать, потому что те знания, которые были, даже базовыми можно было назвать с большой натяжкой.

   Прошло несколько дней. Саша уже пообвыкся в обстановке и перестал задавать себе разные вопросы. О том, чтобы задавать их другим, не могло быть и речи. Он просто делал то, что от него требовали старшие начальники. Его фронтовой опыт, боевые вылеты на бомбёжки вражеских объектов ставили его в один ряд с уважаемыми в коллективе людьми. Но он в силу своей природной скромности старался ничем не выделяться, был таким же, как все.

   В тот день после занятий он, пообедав в столовой, пришёл в казарму, где размещался лётный состав, чтобы взять тетради для самоподготовки. Обычно пустая казарма была не похожа сама на себя. Ходили какие-то люди с вещевыми мешками, размещались, кто-то снимал гимнастёрку и, взяв полотенце, шёл в умывальник, кто-то искал земляков, однокашников, или товарищей по совместной службе. Словом, в казарме царила та суета, которая обычно происходит по прибытию большого пополнения.

   Александр подошёл к своей койке, на соседней, ранее пустовавшей, лежала гимнастёрка с лётными эмблемами и кубарями старшего лейтенанта в петлицах. «Кажется, пополнение прибыло, будет веселее», – подумалось ему. С равнодушным видом он полез в тумбочку за тетрадями.

   – А в соседях у меня – штурман, – услышал Сорокин над головой. – Как зовут? Откуда?

   – Прибыл с Западного фронта, летал на Ил-4. Если коротко, то всё, – закончил Саша и улыбнулся.

   – А меня зовут Пётр. Пётр Гамов. Не слышал? – так же весело доложил сосед. – Это не удивительно, но, надеюсь, еще услышишь. Хотя уже услышал от меня, – он заразительно рассмеялся и продолжал. – Последнее место службы – военная приёмка в Басре и перегон союзнических самолётов из Ирака в Союз. Кстати, тоже бомбёр, так что мы с тобой ещё полетаем.

   И он оказался прав, в последствии им пришлось много летать вместе, в одном экипаже, садиться на вынужденную и спасать друг друга, но об этом позже…

   Быстро пролетели дни формирования дивизии. Настал момент, когда закончилась учёба, весь лётно-технический состав распределили по полкам и эскадрильям. Казалось бы, совсем недавно началась эта работа, а вот, поди ж ты, все задачи выполнены, от винта!

   На донесение комдива полковника Мазурука о завершении формирования соединения ответом пришёл приказ о передислокации. Дивизия погрузилась в эшелоны, и побежали вагоны по рельсам Транссибирской магистрали на Восток.

Ночные откровения

   Гамов и Сорокин попали в один авиационный полк и одну эскадрилью. Нельзя сказать, что они стали друзьями, но психологическая совместимость у них была полная. Взрывной, бесшабашный характер пилота Гамова прекрасно сочетался с неторопливой рассудительностью штурмана Сорокина. Оба любили авиацию, и каждый считался уже профессионалом в своем деле.

   Ранним августовским утром железнодорожный состав, в котором выдвигался первый авиационный полк, закончил погрузку и отошёл от станции Иваново. Бессонная ночь и напряжение последних дней дали о себе знать. Люди, погрузившись в теплушки и добравшись до нар, с облегчением завалились на них. Усталость накатила так, что не прошло и получаса, как все отключились, вагоны погрузились в сон.

   Прошёл день, наступила ночь. Александр слышал сквозь сон, как состав иногда останавливался, скрежеща по рельсовому полотну колёсами, откуда-то издалека, как будто из другого мира, слышались станционные звуки: голоса людей, шипение и пыхтение паровозов, их гудки.

   Днём, ближе к вечеру, на одной из станций его попытался разбудить боец, дневаливший в их теплушке:

   – Товарищ лейтенант, там на перроне для нашего эшелона развёрнута кухня, раздают горячий обед, вставайте, а то проспите.

   – Ладно, хорошо, спасибо, – сквозь сон пробормотал Сорокин и перевернулся на другой бок.

   У него даже для такого святого дела, как горячий обед, не было сил. Он продолжал спать, а на стыках рельс стучали и стучали вагонные колеса…

   Когда-то с ним это уже было: и «теплушка», и железнодорожная станция с её неповторимым вокзальным шумом. Состояние было непонятное, казалось бы, сон ушёл, но пробуждение не наступило. То, что с ним происходило и воспоминанием назвать было нельзя, он как бы заново переживал всё, что уже было с ним когда-то.

   В начале января 1942 года, после перехода наших войск в наступление под Москвой при выполнении одного из боевых заданий самолёт, на котором был штурманом младший лейтенант Сорокин, оказался подбитым. Пилот кое-как дотянул машину до линии фронта, но, пролетев над нашей территорией километров двадцать, они плюхнулись на картофельное поле. Самолёт был в таком состоянии что восстановлению не подлежал, но, к счастью, пилот и штурман не пострадали, они остались живы и, более того, не получили ни единой царапины. Добравшись на перекладных до полка, они пошли на доклад к командиру. Тот был несказанно рад вернувшимся.

   – Вот, Николай, – сказал он, выслушав пилота. – Говорю вам постоянно: оставляйте снаряды на обратный путь. Ведь «Мессер» тебя, как курёнка, взял, голыми руками, ты даже не огрызнулся. А он это почувствовал и влупил в тебя весь боезапас.

   – Да если бы весь, мы бы здесь не стояли, – огрызнулся пилот. – Он задел только краем.

   – Согласен, манёвр ты совершил вовремя, но самолёта-то нет?

   – Самолёта нет.

   – Ну, а поскольку вы всё равно остались безлошадными, то откомандировываетесь в тыл, на завод, там получите новую машину и опять в бой.

   – Спасибо, товарищ майор, не волнуйтесь, ваше доверие оправдаем, – обрадовано в два голоса заверили лётчики. Ещё бы, такая удача, совершенно новый самолёт, это ведь совсем не то, что летать на латаных-перелатаных машинах.

   Наскоро собравшись, получив командировочные документы, они отправились на ближайшую железнодорожную станцию. Ни Александр, ни его командир экипажа не знали и знать не могли о том, что Ставкой принято было решение о подготовке к выброске большого воздушного десанта под Вязьмой. Не предполагали и того, что они вошли в состав тех, кто будет этот десант бросать. Так они оказались в товарном вагоне, переоборудованном для перевозки людей, который был прицеплен к составу с железнодорожными платформами. Этот состав, разгрузив у линии фронта новенькие «тридцатьчетвёрки», отправлялся в тыл за новой партией техники и личным составом.

   Было раннее утро или, скорее, поздняя ночь, когда Саша проснулся. Его разбудил скрежет колёс. Он понял, что поезд начал резкое торможение, по всем признакам состав приближался к станции. Стук колес на стыках звучал все реже. Саша открыл глаза: у буржуйки, на колченогом табурете, за таким же колченогим столом сидел боец, который пытался писать кому-то письмо при тусклом свете коптилки. При этом он часто и старательно слюнявил химический карандаш, от которого все губы у него были синефиолетового оттенка. Печка, сделанная из металлической бочки, светилась в полумраке вагона ярко красным пятном. По всему было видно, что угольных брикетов для прожорливой буржуйки дневальный не жалел. Состав дернулся и с немыслимым шумом и грохотом остановился, разбудив всех, кто еще спал.

   Соскочив с нар, Александр хлопнул дневального по плечу:

   – Все обманываешь несчастных девушек? Помоги-ка мне лучше дверь открыть.

   Вдвоём откатили дверь теплушки. Ее открыли настолько, чтобы образовавшаяся щель смогла пропустить через себя человека. Саша выглянул наружу и, спрыгнув на землю, огляделся. Мороз был таким крепким, что перехватило дыхание. Состав стоял на каком-то запасном пути, пропуская мимо себя эшелоны к линии фронта. Из других теплушек тоже выпрыгнули несколько человек, чтобы глотнуть свежего воздуха и размять ноги. Впереди по ходу поезда угадывалась станция. Отдельные бойцы, кто с чайником, кто с котелком, побежали к ней, чтобы за время стоянки раздобыть кипятку.

   Станция, в целях соблюдения светомаскировки, была полностью затемнена. Лишь далеко впереди светилась одинокая лампочка, которая освещала место заправки паровозов водой. От нее вертикально вверх, до бесконечности, поднимался светящийся столб. Искрящиеся голубыми искрами кристаллы влаги, превратившиеся от мороза в микроскопические льдинки, преломляясь в электрическом свете, создавали иллюзию прожекторного луча. Это было красиво.

   Уходящий в небо столб света напомнил ему ночное берлинское небо, рассеченное прожекторами, шарящими по нему в поисках советских бомбардировщиков, налетевших на германскую столицу. Тогда, на его глазах в перекрестие этих прожекторов попал самолет, на котором штурманом летал его земляк и друг по училищу Мишка Скворцов. Вражеские зенитки подожгли машину, и она ярким факелом рухнула на землю. Это была первая потеря близкого человека, которая произошла на его глазах. Саша до сих пор не мог забыть ни того полета, ни Мишку Скворцова, ни тех, ставших ненавистными лучей прожекторов.

   Проходящий по параллельному пути воинский эшелон дополнил картину звуковым эффектом. В перестуке колес ему явно слышался собачий лай немецких зениток. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Проходящий эшелон пролетел мимо, подняв за собой тучу снега, которая с огромной скоростью понеслась вслед за ним. Стало тихо. Станционный громкоговоритель хрипло вызывал начальника станции к телеграфу.

   Внезапно рядом с собой Александр услышал, что к нему обращаются.

   – Товарищ младший лейтенант, – стоянка не меньше двух часов, я сейчас сбегаю за кипятком, а потом приглашаю на горячий чай, есть сухари, а у вас может быть и шоколад найдётся?

   Боец-дневальный, с которым он расстался всего минуту назад, намекал на его принадлежность к авиации, где лётному составу выдавали шоколад.

   – Спасибо, я погуляю, пока стоим, а чайку попьём, когда тронемся. Дойдя до головного вагона и развернувшись в обратную сторону, Саша увидел, что позади их состава, на параллельном пути остановился другой эшелон. В предрассветных сумерках проглядывались вагоны-теплушки, из которых начали выпрыгивать люди.

   Пустынная до того платформа вскоре стала похожа на потревоженный муравейник. Подойдя поближе, он увидел, что хаотичное на первый взгляд движение имело какой-то порядок. Выпрыгнувшие на землю бойцы не просто куда-то бежали, а, подчиняясь чьим-то командам, собирались в отдельные группы, строились и куда-то уходили.

   Александр не был любопытным, он не интересовался обычно теми действиями, которые его не касались. Но здесь что-то удерживало и не просто удерживало, а тянуло туда, к этим людям. Он подошел к месту выгрузки и пошел вдоль вагонов, всматриваясь в помятые, не выспавшиеся лица бойцов. Это были необстрелянные резервисты. Их выдавали и возраст, и неуверенные движения, и внешний вид, который явно указывал на то, что военная форма надета на случайных людей, не умеющих носить ее, и что случилось это совсем недавно.

   Вдруг его внимание привлёк пожилой боец, неуклюже спрыгнувший на землю и, не понимая, что дальше делать, стоял, испугано оглядываясь. Ёкнуло сердце. Что-то неуловимое, но очень знакомое показалось ему в этом красноармейце. «Неужели? – подумал он. – Этого не может быть». Его мозг задавал вопросы, а ноги уже несли к этому бойцу.

   – Папа! – закричал он. – Папа, это ты?

   На крик обернулось несколько человек и среди них тот, к которому он бежал. Да ошибки не было, это был его отец, Сергей Митрофанович Сорокин. Они обнялись, по щекам обоих потекли слёзы.

   – Папа, как же ты? Ведь твой год ещё не мобилизуют?

   – Вот так, сынок, мобилизуют, – ответил отец, вытирая слёзы сына.

   – Сорокин, в чём дело? – спросил, подойдя, командир роты.

   – Да вот, товарищ капитан, сына встретил.

   – Сына? Ну, значит повезло. Разрешаю уйти с последним взводом, это пятнадцать минут времени, других вариантов нет, – и повернувшись к лётчику, закончил. – Извини, лейтенант, больше ничем помочь не могу.

   Командир роты отошёл, на ходу дал команду своему ординарцу немедленно собрать командиров взводов и, опустив голову, зашагал к головному вагону.

   Отец и сын стояли друг напротив друга, пожилой резервист и молодой, полный сил и энергии лётчик. Они о чем-то спрашивали друг друга, что-то отвечали, но всё это говорилось невпопад. Главное было то, что они видели друг друга.

   В такие минуты время летит особенно быстро. Закончил построение последний взвод, готовый двинуться в путь.

   – Пора идти, сынок, а то ведь не догоню, – проговорил, засуетившись, отец.

   – Подожди, – сказал Саша. Он ловким движением сбросил с себя меховой реглан, снял свитер и, оставшись в одной гимнастёрке, скомандовал: – Снимай шинель, пододень свитер.

   – Да, что ты, Саша, а ты?..

   – Я, папа, нормально. Одевайся быстрее, а то действительно не догонишь.

   – Сорокин, догоняй, – крикнул старшина роты, уходивший с последним взводом.

   Отец с сыном крепко обнялись. Саша через солдатскую шинель отца почувствовал, как вздрагивают его худые, костлявые плечи.

   – Успокойся, папа, не надо, – проговорил он, с трудом сдерживая слёзы.

   Александр взял руки отца в свои и подул на его пальцы, чтобы своим дыханием хоть немного согреть. Вид этих не гнущихся, посиневших от холода пальцев, которые давно не видели рукавиц, кольнул его в сердце. Он достал из кармана кожаные меховые перчатки, сунул их за пазуху отцу и сказал:

   – Всё, беги, сообщи свою полевую почту, я буду писать тебе.

   – Спасибо, сынок, – обернувшись на бегу, прокричал отец. – Обязательно напишу…

   – Саша, что случилось? Ты спишь?

   Кто-то яростно тормошил его за плечо. Александр открыл глаза и, не понимая, что с ним и где находится. Испуганный вид Петра Гамова, вернул его к действительности.

   – Что с тобой? Ты плачешь? – вопрошал Пётр.

   Саша приходил в себя. Он с удивлением обнаружил, что и лицо его, и подушка, на которой он спал, – мокрые от слёз.

   – Ничего, Петя, – смутился он. – Похоже, это я во сне. Представляешь, последняя встреча с отцом на какой-то станции. Его после формирования отправили на фронт, и мы случайно встретились.

   – Это здорово! Хоть во сне отца увидел.

   – Но во сне всё было, как на самом деле. Та встреча ведь была в действительности, и мне посчастливилось пережить её ещё раз, – он потянулся рукой в изголовье, достал полотенце, вытер им лицо. – Представляешь, а ведь при встрече с отцом таких слёз не было.

   – Это нормально, тогда ты был в полном сознании, были какие-то тормоза, а в забытьи тормозов нет, и ты свои эмоции не сдерживал.

   Они помолчали.

   – Может чайку попьём, смотри, чайник пыхтит, как самовар, – нарушил молчание Пётр.

   – У меня где-то сухари были, – поддержал его Сорокин.

   – А у меня заварка есть, и сахарок найдётся…

   Пётр сыпанул в чайник две хороших щепотки чая, который вместе с сахаром достал из вещмешка и, присев за сколоченный из досок стол, разлил по кружкам ароматную жидкость.

   – Давай, присаживайся, – сказал он, подвигаясь на лавке. – И что с отцом? Жив, нет? – продолжая разговор, спросил Пётр.

   – Да, жив, воюет в пехоте. Вот только крайнее письмо от него получил ещё в части, перед отъездом в Иваново. Поэтому, как сейчас – не знаю.

   – Ну, Бог даст – всё хорошо будет, – Пётр осторожно, чтобы не обжечься, отхлебнул из кружки и стал размачивать сухарь. – Слушай, Сань, помнишь, при первой встрече, если не ошибаюсь, ты говорил, что тебя в Иваново направили прямо с фронта?

   А потом мы как-то не пересекались. Расскажи, как там воюется?

   – Да, нормально. Я уже как-то пообвыкся к фронтовой жизни. Мирных полётов у меня почти и не было. Сразу после училища попал на Финскую, и на этой войне – с первого дня.

   – Смотри-ка, ведь ты на четыре года младше меня, а уже участник двух войн. Я в это время всё курсантов вывозил.

   – Ну, Петя, ты готовил кадры, не менее почётно, чем воевать. Ведь это дело доверяют лучшим. Я видел твои посадки в Иваново – любовался. Даже неспециалист скажет, что так сажать самолёт может только настоящий пилот.

   – Да, ладно, Саша, не придумывай. Летаю, как все, но, конечно, стараюсь, – польщённый похвалой, Гамов зарделся и продолжал, – а правда, говорят, что ты участвовал в бомбардировках Берлина? Расскажи.

   Саша не любил рассказывать о себе. В этот же раз всё было настолько необычно и душевно, что он не мог отказать. Он рассказал Гамову, как год назад, в августе сорок первого, для усиления полка торпедоносцев морской авиации Балтийского флота, совершавших налеты на Берлин, из состава дальней бомбардировочной авиации было выделено две эскадрильи. Группу в пять самолетов возглавлял майор Щелкунов и группу в семь самолетов – капитан Тихонов. Усиление принял командир полка торпедоносцев подполковник Преображенский.

   – Мы думали, как прилетим на Эзель, где тогда базировался полк, так сразу получаем боевое задание и на Берлин. Но не тут-то было. Командир полка поручил своим флагманским специалистам, так у моряков называются штурман полка, начальник связи полка и все главные специалисты – ввести в строй вновь прибывших, научить их всему, что постигли сами в дальних ночных полетах. Флагманский штурман капитан Хохлов собрал около себя нас, всех вновь прибывших штурманов.

   – Для начала давайте познакомимся с теми, кто прибыл к нам для усиления.

   Он стал называть фамилии прибывших, названные вставали и докладывали о том, что окончили, где летали, что бомбили. Несмотря на молодость (самому старшему было двадцать четыре года), все имели опыт боевой работы.

   Ребята на профессиональные вопросы отвечали грамотно, со знанием дела. Меня тоже поднял, я доложил по форме, дополнительных вопросов не возникло, я сел. И тут Хохлов удивил нас всех:

   – Ну, вот и познакомились. Хотя, подождите, прежде чем непосредственно приступить к подготовке к полетам по выполнению задания государственной важности, хочу задать вопрос. Я слышал, что к нам прибыл штурман по фамилии Пушкин, но на самом деле такой фамилии в списках нет, не могу понять, как это могло произойти?.. Где же Пушкин?

   Ребята, естественно, засмеялись и все как один повернулись ко мне. Пришлось подняться:

   – Младший лейтенант Сорокин.

   – Это я уже слышал, вы докладывали – сказал флагштурман, – а причём здесь Пушкин?

   От этого вопроса я смутился еще больше.

   – Все просто, товарищ капитан, мои имя и отчество: Александр Сергеевич, как у Пушкина, поэтому с училища у меня такой псевдоним…

   Флаг-штурман долго всматривался в меня, потом сказал:

   – Ну, что же, теперь ясно. Вы и внешне чем-то похожи. А если вы, товарищ Сорокин, будете так же хорошо бомбить врага, как Пушкин писал поэмы, то назвали вас Александром Сергеевичем не зря. Садитесь. Начнем работать.

   Вот так училищное прозвище пришло за мной и на Балтику.

   В конце занятий руководитель сказал:

   – Очень рекомендую каждому самостоятельно, пешим посамолётному, пройтись по всему маршруту. При появлении вопросов обращайтесь без стеснения. И последнее. Прошу обратить внимание на экипировку. В полет идти в зимнем меховом обмундировании, включая унты. Всё. Свободны.

   И здесь, как всегда нашёлся остряк-самоучка, Женька Самохвалов:

   – Товарищ капитан, вы ничего не перепутали, ведь на дворе – начало августа?

   – Август для романтиков на Рижском взморье, а для нас на высоте семь тысяч метров – суровая зима. И давайте выполнять получаемые указания без комментариев, это будет залогом успешного выполнения боевой задачи. Всё! Вопрос не обсуждается…

   Наконец-то настал день, когда нас допустили к полёту на Берлин. На этот раз вылет на задание был спланирован смешанной группой. Нас, армейских летчиков, отправили в полёт вместе с морскими, имеющими опыт полётов на Берлин.

   Взлёт был тяжёлым. Моторы, натужно ревели, выдавая всю мощь, на которую способны. Старт, разбег, до конца взлетки остаётся всего несколько десятков метров, а колеса все еще на грунте. Три подвешенные авиабомбы весом по двести пятьдесят килограммов каждая тянут вниз, не давая самолёту оторваться от земли. Несмотря на то, что мы все атеисты, при этом взлёте каждый про себя повторял:

   – Господи, помоги! Дай взлететь!

   Мы чётко понимали, что не взлететь нельзя. За понятием «не взлететь» была катастрофа и практически гибель. Мы знали, что подобное на этом аэродроме случалось. Я сидел в штурманской кабине и, глядя на приборы, докладывал командиру экипажа по СПУ1:

   – До конца полосы сто метров… пятьдесят метров…

   – Зна-ю, Са-ша! – сквозь зубы цедил командир. – Поехали! – И что есть силы потянул штурвал на себя.

   Самолет приподнял нос, пробежал еще несколько метров на задних шасси и тяжело оторвался от земли.

   – Ну, слава богу, главное сделано, теперь будет полегче, – выдохнул командир, направляя самолет на набор высоты, повёл его к месту боевого построения группы.

   Потрёпанным моторам наших самолётов было тяжело, они выдавали всё, на что были способны, выводя машину в нужный эшелон. Внизу под крылом пенились по-осеннему темные волны Балтики. Их белые гребешки с высоты казались такими легкими и невинными, что хотелось прикоснуться к ним. Но было не до сентиментальностей. Началась боевая работа. Вошли в зону облаков, под которыми скрылись волны. Облачность становилась все плотнее. Уже не стало видно других самолетов, идущих в одном строю. Я от напряжения даже вспотел. Полёт шел вслепую, приходилось учитывать скорость полета, скорость ветра, сверять курс самолета с картой, определять наше местонахождение. Изредка давал командиру поправки на курс и скорость.

   Прошли Балтику, началась материковая часть полета. Облачность стала менее плотной. Кое-где в ее разрывах проглядывала земля. Это радовало. Но то, что появилась возможность сориентироваться по местности, с лихвой перекрывалось опасностью обнаружения в ночном небе. Когда вышли из облаков, командир уточнил местонахождение и, поняв, что самолет от группы не оторвался, идет по курсу, выдерживая временной график, похвалил:

   – Ай да Пушкин, ай да сукин сын! По прилету сто грамм с меня!

   Я порадовался, вообще-то командир был скуп на похвалу.

   – Не пью, товарищ командир.

   – Ты это серьезно? – спросил он. – С первого дня воюешь и не пьешь? Тогда ты вдвойне молодец.

   Мы прошли Штеттин, ничего не нарушало спокойствия полета. Скоро Берлин. Я внимательно всматривался в ночное небо, стараясь разглядеть огни города, ведь они, по ориентировкам флаг-штурмана, должны были видны издалека. Но вокруг царила мгла. По штурманским расчетам должен быть виден город. По всей вероятности, немцы стали всерьёз заниматься светомаскировкой.

   Я увидел, как ведущий подал сигнал. Я доложил командиру:

   – Выходим на боевой курс. Курс – сто тридцать, идем со снижением. До цели десять минут.

   – Ну, смотри, «Сусанин»! – проговорил командир. – Куда привел, что бомбим – все в твоих руках. Работай внимательно.

   Вдруг, как только самолеты легли на боевой курс, небо взорвалось светом. С земли ударили столбы прожекторов, которых становилось все больше и больше. Они шарили по небу, разыскивая наши бомбардировщики.

   Но всего этого я уже не замечал. Я выходил на цель. Ведь штурманов ещё на курсантской скамье учат, что выход на цель и есть момент истины. Только от него, штурмана, зависит результат полета. Я мельком взглянул в прицел бомбометания, но ничего не увидел, в окуляре – тёмная ночь, цель не видна, взглянул на курс – стрелка четко стояла на сто тридцать градусов, да я и не сомневался в этом. Взял в руки секундомер, стал считать:

   – Десять, девять, восемь… три, два, один… первая пошла! – крикнул я и нажал кнопку сброса.

   Машину подбросило вверх, а я продолжал считать:

   – Три, два, один… вторая пошла! – Кнопка сброса отправила вторую бомбу в цель.

   – Три, два, один…третья пошла!

   Самолет, как живое существо, облегченно запел моторами и с набором высоты пошел на разворот, чтобы лечь на обратный курс. И только сейчас с удивлением для себя я обнаружил, что небо передо мной испещрено прожекторными лучами. В процессе боевой работы я не замечал всего, что творилось вокруг. Внезапно увиденная и осознанная картина ошеломила меня.

   Неба не было. Окружавший нас непроницаемый мрак разрывали смертельные нити огненной паутины. Лучи вражеских прожекторов вспарывали ночной небосвод. Они метались из стороны в сторону, отыскивая наши самолеты, и не дай бог! – зацепить любую из них. В ослепительно-ярких синевато-фиолетовых лучах на чернильно-чёрном фоне вспыхивали белоснежные купола разрывов зенитных снарядов.

   Позади, внизу в кромешной тьме яркими очагами пламенели последствия бомбардировки. А вокруг и впереди черная мгла, рассеченная прожекторными лучами, пугающая своей непредсказуемостью.

   Вдруг впереди слева я увидел, как в луч прожектора попал краснозвёздный Ил-4. Было видно, как он маневром стремится выскочить из этого проклятого луча, но тот цепко держал свою жертву, к нему подключались все новые и новые пучки света.

   Бомбардировщик оказался в центре смертельных линий. Казалось, что всё стреляющее с земли, направило жерла своих орудий в сторону этого мечущегося в прожекторных лучах самолета. Лучи прожекторов вокруг него стали молочно-белыми от разрывов зенитных снарядов. Но вот среди этой белизны показался черный след, который с каждой секундой становился все гуще. Это было попадание. Сбитая машина падала, сопровождаемая лучами, продолжая гореть. Мы понимали: шансов на спасение у экипажа нет, под крылом глубокий вражеский тыл.

   – Командир, кто это? – спросил я.

   – Если не ошибаюсь, Решетников… – тихо проговорил командир.

   – Там же Мишка Скворцов! – закричал я. – Этого не может быть, как же так?

   С Мишкой мы вместе учились в училище и служили в Гатчинском полку, вместе летали на задания, его гибель была выше моего понимания. Я видел этот горящий самолёт и не мог поверить, что там, за стёклами штурманской кабины горит мой друг, Мишка, Скворцов.

   – Мы ничем им помочь не сможем, – жестким голосом сказал командир и, чтобы вывести меня из прострации, сказал: – Не расслабляться, а то пойдем вслед за ними.

   Гибель Мишки стала для меня шоком. За месяц войны, конечно, были случаи невозвращения товарищей с боевого задания, но здесь, на моих глазах, погиб мой друг, которому я ничем не смог помочь. Эта невозможность прийти на помощь острой занозой засела в мозгу. Мысли не отпускали меня. Даже выполнение штурманских обязанностей отошло куда-то на второй план. Рукавом реглана я вытер лицо: то ли пот, то ли слезы… Командир понимал, что творится у меня на душе и для отвлечения от тяжелых мыслей вслух заметил:

   – Ну все, прожектора прошли. Саша, где мы?

   Этот голос, прозвучавший в наушниках, вернул меня к действительности, я огляделся и с удивлением для себя обнаружил, что прожекторов действительно нет, зенитных разрывов не наблюдается. Посмотрел на карту и сказал:

   – Прошли зону ПВО Берлина, через двадцать пять минут – Балтийское море…

   Я выполнял свою работу на автомате. Проверял скорость, сверял курс, старался загрузить себя работой, но это мало помогало. Внезапно я почувствовал, что начинает мерзнуть спина. Представляешь? Во время боевой работы пот застилал глаза, меховая одежда реально мешала, а сейчас, в спокойном полёте, – холодно. А ведь смеялись, когда надевали в полет меховые регланы и унты.

   Конец ознакомительного фрагмента.