Враги народа. Реквием по русским интеллигентам

Книга рассказывает о семье замечательных российских учёных, на долю которых в XX веке выпали суровые испытания: аресты, лагеря, ссылки. Пройдя сквозь ужас сталинских репрессий, они сумели сохранить человеческое достоинство и остаться патриотами. О том, какой вред был нанесен при этом отечественной науке, остаётся только догадываться. Рассчитана на широкий круг читателей.В оформлении обложки использованы фотографии из семейного архива Паншиных-Артемьевых. Дизайн С.М. Зенкиной.
Издательство:
SelfPub
Год издания:
2019

Враги народа. Реквием по русским интеллигентам

   Антология жизни

   Враги народа

   Реквием по русским интеллигентам

   Ульяновск, 2015


   «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и её пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно».

   В.И. Ленин. Из письма М. Горькому


   «Гореть Иосифу Виссарионовичу вечно в аду…»

   Из разговора


   К Читателю

   Представляю на Ваш суд двадцать седьмую книгу из цикла «Библиотека «Антологии жизни»». Посвящена она замечательной семье русских учёных Черновых-Паншиных-Артемьевых. Семье русских интеллигентов, которым в российском ХХ веке была уготована трудная, трагическая судьба.

   Каток сталинских репрессий прошёлся здесь не раз, методично и основательно, изломав и искорёжив всё: судьбы, надежды, замыслы. Не говоря уж о том, какой вред был нанесён отечественной науке и значит Отечеству.

   Так получилось, что я работал над этой книгой более 25 лет. И вот к каким мыслям за эти годы пришёл. Может быть, главной причиной нашего вечного неустройства является то, что власть (какого бы цвета она ни была), с недоверием относится к интеллигенции. С подозрением. С настороженностью.

   С этими людьми и в самом деле нелегко. Больше всех знают и хотят знать ещё больше. Часто задают вопросы: зачем и почему. Лезут со своими «устаревшими» представлениями и принципами в дела «эффективных менеджеров». Трудноуправляемы. Чересчур ценят честь и личное достоинство.

   …Прикрываясь именем народа, поколение за поколением у нас топчут и гнобят интеллигенцию. Навеки прилипшее к этому слову прилагательное «гнилая» стало поистине проклятием России.

   Когда, осознаем это? Бог весть…

   Искренне Ваш, Геннадий Дёмочкин.


   Для начала немного мистики

   В понедельник, 6 октября 2014 года я в первый раз предметно занялся рукописью о Паншиных-Артемьевых. До этого лет 15 или 20 не слышал ни от кого слово «Бирск». (Городок маленький, в Башкирии, – ни в прессе, ни в интернете я упоминаний о нём не встречал).

   И вот ни раньше, ни позже, а именно в тот самый понедельник ко мне «в гости» в «Одноклассниках» зашёл некто Владимир Морозов, 56-ти лет от роду. Дальше стояло слово «Бирск». Я понял это как знак и написал ему. У нас состоялся такой диалог:

   Я: – Привет, Владимир! Это мистика, но сегодня я начал новую книгу, связанную с Бирском. И вижу Вас в гостях…

   Вы чем в Бирске занимаетесь?

   Он: – В Бирске в последние годы бываю в отпуске и в выходные, работаю в Уфе. Но вы живёте в Ульяновске, что вдруг книга о Бирске?

   Я: – Буду писать о семье Артемьевых. Он биолог, не знали такого?

   Он: – Нет, хотя сам биолог. А чем он прославился и чем связан с Бирском?

   Я: – Он генетик, работал с Вавиловым. Долго сидел при Сталине. У вас работал в педе. У вас похоронен.

   Он: – Вот не знал! Непременно наведу справки.

   Я: – Если займётесь, то у меня будут к Вам просьбы…

   Он: – Чем смогу…

   Я: – Спасибо.

   Рассказал жене про этот диалог. Она говорит: «Это тебе Ирина Борисовна знак подаёт». Надеюсь, этот знак – добрый, мол, попробуйте-ка, Гена, ещё разок… Итак, как говорится, помолясь, приступаю…


   Ирина Борисовна Паншина, в замужестве Артемьева:

   – И был такой смешной случай… Можно рассказать смешной случай?

   Идём мы однажды с Георгием Васильевичем по Невскому, заходим в Дом книги, знаете, такой громадный магазин. По дороге целуемся, конечно. Входим. Жоржик, по обыкновению, роется в книгах.

   В это время со спины к нему подходит Вавилов.

   Я, студентка, конфужусь, издали кланяюсь ему. Он улыбается, спрашивает о здоровье моего отца и видит Георгия.

   Тот вдруг радостно улыбается, хлопает Вавилова по плечу и говорит:

   – О, что вы тут делаете!?

   Вавилов засмеялся:

   – Да я тут, собственно, покупаю книги…

   Я столбенею, ведь Георгий тоже студент и, насколько я знаю, с Николаем Ивановичем они не знакомы.

   Ну, Вавилов сразу ушёл на второй этаж, а я подхожу к Жоржу и спрашиваю:

   – Ты знаешь, с кем сейчас разговаривал?

   – Да, это какой-то биолог, он был у нас на опытной станции.

   – Это не какой-то биолог, это академик Вавилов!


   13 октября 2014 года. Утром по «России-1» документальный фильм о Раде Аджубей (дочери Хрущёва). Пожилая женщина, сидя у себя дома, делится главными впечатлениями своей долгой жизни. В какой-то момент заговорила об ужасном времени террора и репрессий, которое прекратил её отец. «Наверное, нет ни одной семьи, которую не задел бы весь этот ужас». Потом что-то об учёных, о Лысенко и фраза: «А уж судьба Вавилова это вообще…»

   Потом спохватилась: «А вы ведь можете и не знать, кто такой Вавилов… Это сейчас будет неудивительно…» Видимо, оператор и осветители, сидевшие перед ней были совсем молодые ребята. И Рада Никитична вкратце рассказала о судьбе Николая Ивановича Вавилова.

   Я подумал: «А ведь она права. Надо обязательно держать в уме то, что твой слушатель (или читатель) в силу разных причин может не знать элементарных на твой взгляд вещей.

   По-хорошему бы надо так: каждое следующее поколение впитывает знания своих предшественников и затем узнаёт и нарабатывает что-то своё. У нас сейчас из-за провалов в образовании (с какой целью его развалили?) новое поколение может не знать элементарного.

   Поэтому мой рассказ о судьбе семьи Артемьевых-Паншиных обязательно требует какого-то исторического фона, иначе «юниорам» будет многое непонятно. Когда-то Ирина Борисовна, прочитав мою машинописную рукопись, раскритиковала меня. Мол, смешал в кучу эпизоды из жизни её семьи, фрагменты стенограмм ХХ и ХХII съездов, другие факты из серии «Хроника террора». Она не приняла эту форму и резко возразила против неё.

   Прошла четверть века, я написал в этом жанре 32 книги. И я снова прихожу к тому, что судьбу семьи Артемьевых-Паншиных просто так не расскажешь. Это часть истории страны, её народа. И нужно хотя бы объяснять, о ком идёт речь в монологах моих героев.


   Результаты поиска по теме «Вавилов»:

   Николай Иванович Вавилов (1887-1943) – российский биолог, генетик, растениевод, географ, академик АН СССР и АН УССР (1929), академик, организатор и первый президент (1929-1935) Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. В.И. Ленина (ВАСХНИЛ), в 1935-1940 гг. – её вице-президент.

   Николай Вавилов организовал ботанико-агрономические экспедиции в страны Средиземноморья, Северной Африки, Северной и Южной Америки, установил на их территории древние очаги происхождения и разнообразия культурных растений, заложил основы госсортоиспытания полевых культур. Обосновал учение об иммунитете растений, открыл закон гомологических рядов в наследственной изменчивости организмов (1920).

   Н.И. Вавилов – автор концепции линнеевского вида как системы (1930). Инициатор создания многих научно-исследовательских учреждений, в том числе Всесоюзного института растениеводства. Член ЦИК СССР (1926-1935), президент Всесоюзного географического общества (1931-1940). Премия имени Владимира Ильича Ленина (1926).

   Мировой авторитет в своей области, член многих зарубежных научных обществ.

   Позднее, один из его учителей, выдающийся агрохимик Д.Н. Прянишников скажет о Вавилове: «Мы не говорим, что он гений только потому, что он наш современник».


   Как я познакомился с Ириной Борисовной… Было это в 1984 году, в мае или начале июня, я тогда работал редактором многотиражной газеты Ульяновского сельхозинститута, а жили мы в студгородке. И вот как-то в ожидании служебного автобуса «в учхоз» ко мне подошёл доцент зоофака (когда-то закончивший сельхозакадемию имени Тимирязева) Владимир Григорьевич Королёв, спросил про мои планы на лето, а потом предложил совершить путешествие на моторной лодке по трём рекам: Белой, Каме и Волге. «К тому же я вас познакомлю с женщиной из очень интересной семьи…»

   Оказалось, что Королёвы до переезда в Ульяновск жили в Бирске под Уфой, где Владимир Григорьевич преподавал в пединституте. Там он познакомился и сдружился с Георгием Васильевичем Артемьевым и, естественно, с его супругой Ириной Борисовной. Рискну даже сказать (Владимира Григорьевича уже не спросишь, он ушёл в 1998 году), что встреча с Артемьевым была для Королёва одной из главных в жизни – так много и так тепло он о нём рассказывал.

   Ну, а непосредственным поводом для поездки в Бирск была та самая моторная лодка, небольшой катер «Прогресс», который после смерти Георгия Васильевича несколько лет стоял бесхозным, а теперь Королёв у Ирины Борисовны его купил и вот нужно было перегнать судно в Ульяновск.

   На предложение Владимира Григорьевича я ответил согласием и позвал «ещё одним матросом» своего коллегу Володю Топоркова. Так втроём мы оказались в Бирске.

   …В старенький частный домик на улице Фрунзе нас впустила маленькая старушка с удивительно молодыми глазами и заливистым смехом. Я с интересом осматривал её жилище, книги до потолка, картины и фотографии на стенах, ещё не очень понимая, в пространство каких людей я оказался допущен.

   Корю себя за то, что в тот, первый приезд (мы ведь «приехали по делу») мало вслушивался в разговоры и воспоминания Ирины Борисовны с Королёвым, мало что записывал и вообще «хлопал ушами». (Да и немудрено: шёл 1984 год, о том, что через несколько месяцев грянут перестройка и гласность, ещё никто и не подозревал; тема сталинских репрессий после хрущёвской оттепели оказалась вновь глубоко запрятанной, и я, «советский лопушок», даже не всегда понимал, о чём в этих разговорах идёт речь).

   Запомнился «распорядок дня» хозяйки. Раз пять-шесть на дню она уходила «полежать», а потом возвращалась к нам бодрая и весёлая. Ещё запомнилось, как она собирала по утрам малину и подавала нам её к завтраку.

   На третий день, наняв лошадь с телегой и приторочив к ней «Прогресс», мы стали осторожно спускаться к Белой.

   Ирина Борисовна прощально щёлкнула по нам своим ФЭДом и, что удивительно, прислала потом фотографии. А я тогда ещё не знал, что через три года снова сюда вернусь.


   Из Записок Ирины Борисовны

   Наша биография

   «Я хочу, чтобы наша жизнь была известна моим детям и внукам. Она интересна не только с личной, но и с общественно-политической стороны. Кроме того, потомки должны знать о своих предках всё: и их работу, и увлечения, их вкусы. А главное – их физиологически-медицинскую сторону. В дальнейшем, может быть, человечество будет размножаться не стихийно, как всё живое, а следуя указаниям генетики и медицины. Это исключит несчастные браки и неполноценных детей. Поэтому я постараюсь описать своих предков с этой точки зрения.

   Это не литературное произведение, это только даты и факты, о которых я спешу написать, так как мне много лет. Игорь и Юра! Прочтите и допишите всё, что найдёте нужным. Печатайте в трёх экземплярах и пришлём друг другу.

   Василий Егорович Чернов (дедушка по матери). Профессор, хирург, педиатр, бактериолог. Участник русско-турецкой войны. Лечил гемофилию наследника Николая II – забыла, как звали мальчика. У бабушки был портрет царской семьи с дарственной подписью Николая II деду. В Киеве на Батыевой горе дед построил первый в России бактериологический институт на пожертвования киевских богачей, у которых он лечил детей. Умер от «грудной жабы» лет в 60.

   Работал очень много, преподавал в университете, имел большую практику как знаменитый педиатр. Бедных лечил бесплатно, оставляя им деньги на лекарства. Похороны деда были всенародными. За его катафалком шёл весь город. У бабушки было фото – весь Крещатик был запружен народом. Ездил верхом, косил, летом в деревне много ходил пешком.

   Построил избу, где содержал врача и сестру и сам принимал крестьян».


   Результаты поиска по теме «Чернов Василий Егорович»

   Биография (2 марта 1852 – 9 сентября 1913, Киев). Русский учёный-медик, общественный и политический деятель. Профессор Императорского Киевского университета св. Владимира, действительный статский советник, организатор и первый председатель Киевского клуба русских националистов.

   Родился в Тифлисской губернии в семье солдата. Учился в Воронежской гимназии и Императорской медико-хирургической академии, окончил которую в 1874 году, и в этом же году был признан лекарем. С 1877 года состоял на военно-медицинской службе, принимал участие в русско-турецкой войне 1877-1878 годов: врач Конного казачьего полка, санитарного отряда Общества Красного Креста, Ясского эвакуационного барака, Ольвиопольского госпиталя.

   21 мая 1883 года Чернов защитил докторскую диссертацию «О всасывании жира взрослыми и детьми во время лихорадочных заболеваний и вне их». С 1883 года служил в Общине сестёр милосердия святого Георгия в Можайском районе Санкт-Петербурга, в 1885 году Императорской военно-хирургической академией признан приват-доцентом по детским болезням.

   В 1886 году был определён исполняющим должность главного врача детской больницы святой Ольги Императорского человеколюбивого общества в Москве. Кроме того был утверждён в должности попечителя Усачёвско-Черняевского женского училища. (Историческое здание училища на Зубовской улице, 14, одно из самых старых строений на Девичьем поле).

   В 1887 году В.Е. Чернов переехал в Москву, где был назначен главным врачом больницы святой Ольги, и вскоре стал приват-доцентом Московского университета, где начал преподавать учение о детских болезнях. В 1889 году Чернова назначили экстраординарным профессором на кафедру детских болезней Университета святого Владимира в Киеве.

   Чернов активно участвовал в организации медицинского дела в стране. Он был участником Четвёртого съезда Общества русских врачей в Москве, бактериологического съезда в Пятигорске в 1903 году, Первого международного гигиенического конгресса в Нюрнберге в 1904 году. С 1892 года он был директором Киевского Мариинского детского приюта, за заботливость «о благоустройстве и обеспеченности» которого в 1893 году удостоился благодарности Государыни Императрицы.

   В 1896 году Чернов был назначен директором Киевского Бактериологического института. Кроме того, он был организатором и директором детской клиники при Александровской больнице в Киеве, а также учредителем педагогического совета Медицинского общества при Высших женских курсах, одним из основателей Общества борьбы с заразными болезнями, организатором женских курсов Общества трудовой помощи интеллигентным женщинам, состоял членом Физико-медицинского общества в Киеве.

   Чернов был первопроходцем применения антидифтерийной сыворотки А.Д. Павловского в Юго-Западном крае, внёс значительный вклад в формирование и развитие школы киевских педиатров. Он устроил дневной приют для бедного населения в построенном им здании в Киеве на Зверинце, бесплатно отвёл площадь для устройства 2-х классной министерской школы в своём имении в Верхнячке Уманского уезда. Кроме всего прочего, Чернов являлся директором свекло-сахарного завода «Верхнячка».

   Политическая деятельность

   «Гроза, пронёсшаяся над Россией в 1905 году, и ещё больше та грязь и позор, которые она за собой оставила, заставили Василия Егоровича из мирного учёного стать передовым борцом за русские национальные идеалы», – говорилось в одном из некрологов Чернова.

   В 1908 году совместно с Анатолием Савенко Чернов стал организатором и первым председателем Киевского клуба русских националистов. Клуб вскоре стал одной из ведущих организаций консервативного направления в Юго-Западном крае, он собрал национально-ориентированных представителей киевской интеллигенции, духовенства, купечества и других сословий различных политических взглядов. Всех их объединяло стремление охранения национальной идеи русского народа (который тогда включал в себя белорусов, великороссов и малороссов).

   13 мая 1910 года при обсуждении доклада Д.Я. Балясного «Финляндский вопрос в его прошлом и настоящем» Чернов отметил: «Сановники, заботясь только о собственной карьере, о собственном благополучии, или помогали финляндцам, или предательски молчали. У них не было гражданского мужества, чтобы бороться за правду и права России. Таков вообще правящий Петербург, бездушный, безнародный. Спасение наше – в обновлении сил власти посредством тесного соприкосновения с живыми силами народной стихии».

   Чернов был решительным сторонником принятия законопроекта о введении земства в Западной Руси, о чём заявлял Императору Николаю II Александровичу и председателю правительства П.А. Столыпину, которого называл «глубоким патриотом и глубоким националистом», и сильно возмущался, когда правая группа Государственного Совета провалила законопроект.

   Среди семейных реликвий Черновых-Паншиных долго хранилась белая фуражка Василия Егоровича с пятнами крови Столыпина: Чернов как раз был в Киевском оперном театре, когда Богров стрелял в премьер-министра, и оказывал смертельно раненому Столыпину первую помощь.

   К этому времени Чернов страдал склерозом сердечных сосудов и 6 сентября 1913 года во время заседания комитета по сооружению памятника П.А. Столыпину с ним случился первый сильный припадок болезни, повторившийся через два дня. Несмотря на все меры, принятые профессорами и врачами, окружавшими больного, в ночь на 9 сентября 1913 года Чернов скончался и был похоронен на кладбище «Аскольдова могила» в Киеве.

   Подытоживая деятельность Чернова, профессор И.А. Сикорский тогда писал в некрологе:

   «Наиболее крупной заслугой последних лет жизни почившего было выступление к деятельности в роли председателя Клуба русских националистов в Киеве. Он предпринял решительные националистические шаги, создал движение, объединил работников, вдунул живую душу в тело…

   Нашёлся человек, который твердою рукою и ясным национальным сознанием осветил горизонты, показал пути, поруководил сомневающимися и нетвёрдыми и всех объединил для действия. Все увидели, что русский национализм чужд извилистостей и хитростей, чужд коварству, … что это чистый и честный политический психизм – прямодушный и благородный как и его киевский председатель!»

   О Василии Егоровиче Чернове есть статья в «Энциклопедическом словаре Брокгаузена и Ефрона».


   Из Записок Ирины Борисовны

   «Раиса Капитоновна Ушкова (Чернова), бабушка по матери. Имела 7 детей. Две девочки умерли от дифтерита, заразившись от отца-врача. Екатерина – моя мать. Дария – впоследствии жена профессора химии Гришкевича-Трохимовского. Татьяна – актриса, умерла от туберкулёза лёгких лет в 40. Анна – в 1919 году вышла замуж за офицера и бежала с ним через Крым в Болгарию; дальнейшее неизвестно. Алексей исчез во время гражданской войны лет в 18-20.

   Бабушка была маленькой, очень полной, очень доброй, религиозной, её все уважали и любили. Для всех зятьёв она была матерью. Внуки от неё не отходили. На даче она собирала с нами грибы, учила меня вязать и вышивать, сама делала это прекрасно. Очень мило пела старинные романсы. У моей матери слуха не было, у меня тоже, а у моего брата Кирилла был абсолютный слух и прекрасная музыкальная память. У нас с Игорем – нет.

   Бабушка умерла после 60 лет тоже от «грудной жабы».

   Паншин Аркадий Иванович (дед по отцу). Помещик Тульской губернии. Имел конный завод и по вопросам коневодства переписывался с Чарльзом Дарвином. Единственное сохранившиеся письмо мой отец передал Н.И. Вавилову. Сейчас оно хранится в читальном зале библиотеки ВИРа на углу Невского и Мойки в б. Строгановском дворце.

   Аркадий Иванович умер в 40 лет, когда его сыну (моему отцу) было 10 лет».


   Результаты поиска по теме «Аркадий Иванович Паншин»

   (…) «В 1885 году возникает Киевское общество охотников конского бега, организатором которого был Аркадий Иванович Паншин, а его помощником – Евгений Иванович Кобец.

   Эта организация была построена уже на более серьёзных принципах, в неё вошли уважаемые в городе люди. Президентом общества стал князь Николай Васильевич Репин – киевский губерский предводитель дворянства. По его инициативе был создан устав общества, избрано руководство, в которое вошли известнейшие меценаты и конезаводчики того времени: Бродский, Терещенко, Толли, Корчак-Новицкий, Паншин. Именно при их правлении были проведены первые в истории зимние и весенние бега, а также основано первое в России рысистое дерби стоимостью десять тысяч рублей. С 1889 года на Киевском ипподроме начал функционировать такой неизменный, доживший до нас атрибут, как тотализатор».


   Из Записок Ирины Борисовны

   «Паншина-Шпилер Александра Алексеевна. (Бабушка по отцу). Умерла от рака желудка лет в 60 в 1920 году в Киеве, куда её привезла из Тулы дочь Анна (родилась в 1884 году).

   Анна Аркадьевна всю молодость провела с матерью в Риме и Венеции, где занималась живописью и музыкой. И она, и её брат Борис (мой отец) прекрасно играли на рояле, владели многими языками, а тётка Анна ещё и прекрасно рисовала. Позже она работала художником в Детгизе, иллюстрировала детские книги, в том числе книги о маленьком Ленине.

   Отличительной чертой её характера была невероятная медлительность, хотя рисовала она легко и быстро».


   Три последующие года я нет-нет да и вспоминал поездку в Бирск и Ирину Борисовну. За окном бурлила перестройка. Московские передовые издания (особенно журнал «Огонёк» Виталия Коротича) массированно выдавали публикации о годах сталинщины, о репрессиях, о страшных злодеяниях сталинизма.

   Мы зачитывались «Детьми Арбата» Рыбакова, «Белыми одеждами» Дудинцева, «Верным Русланом» Вадимова, «Саночками» Жжёнова. Но когда я прочёл «Зубра» Даниила Гранина, да ещё увидел среди героев этого документального романа Игоря Борисовича Паншина, я понял, что мне надо снова ехать в Бирск!

   Попросил Владимира Григорьевича Королёва созвониться с Ириной Борисовной и получить её согласие. Дождался отпуска, взял на работе профессиональный магнитофон «Репортер-7», запасся (не без труда!) кассетами, залез в тощую семейную кубышку и, оставив жену с тремя детьми (младшему Данилке не было и годика), упылил по зову сердца в творческую командировку.


   Из Записок Ирины Борисовны

   «Паншин Борис Аркадьевич, мой отец. Родился 6 августа 1884 года. С десяти лет после смерти отца стал управлять имением. Зимой отец учился в 1-й киевской гимназии, а летом жил в Мокром (так называлось их имение). В старших классах зарабатывал репетиторством, т.к. все доходы от имения отсылались Александре Алексеевне (матери) за границу.

   Окончив гимназию с золотой медалью, отец поступил в Киевский университет святого Владимира, где с первого курса дружил с И.И. Шмальгаузеном, в последствие академиком-дарвинистом и борцом с лысенковщиной. Оба они работали у профессора А.Н. Северцова, у которого отец сделал свою первую работу по зоологии, и которая была напечатана в немецком биологическом журнале.

   В 1905 году отец активно участвовал в студенческих волнениях, за что был арестован и к государственным экзаменам готовился в Лукьяновском тюремном замке. Его невеста, дочь профессора Киевского университета Василия Егоровича Чернова, педиатра, хирурга и бактериолога – Екатерина Васильевна – носила ему в тюрьму продукты, книги и ждала его освобождения.

   В 1907 году отец окончил университет, в 1908-м они поженились, в 1909-м родилась я. При университете отца не оставили ввиду политической неблагонадёжности, и он уехал в имение деда Чернова – в село Верхнячка Уманского уезда Киевской губернии, где занялся селекцией сахарной свеклы, овсов и других злаков».


   ххх

   Вот как рассказывал об этом периоде сам Борис Аркадьевич в ходе следствия в 1940 году:

   «Моя жена – дочь профессора Киевского университета. Отец жены – помещик, имел своё имение около 1000 десятин и состоял членом акционерного общества Верхнячского сахарного завода. Я стал арендатором у своего тестя, арендовал около 800 десятин… Работал также управляющим арендными имениями Верхнячского сахарного завода, кроме того, я заведовал находящейся в то время при Верхнячской экономии селекционной станцией».


   Из Записок Ирины Борисовны

   «После смерти деда в 1911 году управление всем имением бабушка Раиса Капитоновна Чернова передала моему отцу. К этому времени уже были успехи в селекции овсов, был выведен сорт (названия не помню), который впоследствие был районирован на Украине.

   Летом мы жили в Верхнячке, зимой в Киеве. В 1911 году родился мой брат Кирилл, в 1914-м – Игорь».


   Случилось так, что через два года после моей второй поездки к Ирине Борисовне в Бирск, другой журналист, корреспондент Всесоюзного радио Игорь Горяев оказался в командировке в Норильске. Цитирую его очерк «Судьбы людские», опубликованный в сборнике «Репрессированная наука»:

   «Было это летом 1989 года в Норильске. Директор местного краеведческого музея любезно откликнулась на просьбу порекомендовать человека с интересной судьбой. Ничто не кольнуло, когда я переносил в записную книжку имена и телефоны людей. Сидя потом в гостиничном номере и просматривая список, размышлял: в чей же дом постучаться? Одна из фамилий как будто… Нет, незнакома. Но вроде бы читана где-то: Паншин Игорь Борисович.

   Звоню, получаю приглашение.

   На пороге небольшой квартирки в доме на центральной улице Норильска меня встречает поджарый мужчина со шкиперской бородкой, очень подвижный и громкий – признак ослабленного слуха. По виду – свежеиспечённый пенсионер. Потом выяснится, что ему 75, что первейшая страсть его – горные лыжи зимой и охота с рыбалкой летом. А ещё прежде придётся пережить чувство неловкости и досады на собственную память: ведь у Гранина читал я эту фамилию, в его «Зубре»! Да, это был тот самый Игорь Борисович Паншин, который с лета 1943 года и до конца войны был одним из сотрудников Н.В. Тимофеева-Ресовского, возглавлявшего отделение генетики Института изучения мозга в Берлин-Бухе.

   Два дня магнитофонные кассеты вбирали в себя неторопливый рассказ человека, судьба которого столь изобиловала случайностями и резкими поворотами. Впрочем, и сам характер времени был таков…»


   Таким образом я стал обладателем бесценных воспоминаний младшего брата Ирины Борисовны. Спасибо коллеге Горяеву, с ним нам потом предстоит поработать на «Радио России».


   Результаты поиска по теме «Тимофеев-Ресовский»

   Тимофеев-Ресовский Николай Владимирович (1900-1981), биолог, генетик, доктор биологических наук. Один из величайших биологов ХХ века и наиболее ярких учёных-энциклопедистов, в значительной степени определивших пути развития многих областей современной биологии.

   Учился на Естественном отделении Физико-математического факультета Московского университета. В 1918-1919 гг. служил в Красной Армии. В 1922-1925 гг. – исследователь в институте экспериментальной биологии под руководством Н.К. Кольцова.

   По приглашению директора Берлинского Института мозга профессора Оскара Фогта и по рекомендации Н.К. Кольцова и Наркома здравоохранения Н.А. Семашко в 1925 г. Н.В. Тимофеев-Ресовский был командирован в Берлин, где создал Отдел генетики и биофизики в Институте исследований мозга в окрестностях Берлина–Бухе.

   В 1935 г. он опубликовал (совместно с К. Циммером и М. Дельбрюком) классическую работу «О природе генных мутаций и структуры гена», ставшую важной вехой в становлении биофизического и молекулярного подхода к проблемам генетики.

   Научно-исследовательская деятельность Тимофеева-Ресовского в предвоенной Германии внесла фундаментальный вклад в ряд областей современной биологии. Здесь он открыл и обосновал фундаментальные положения современной генетики развития и популяционной генетики. Он также принял участие в создании основ современной радиационной генетики.

   В 1937 году Николай Владимирович получил от официальных советских властей приказ вернуться в СССР, однако Н.К. Кольцов предупредил его, что в СССР его скорее всего ждёт арест, и Тимофеев-Ресовский отказался вернуться в Советский Союз.

   В 1945 году органы НКВД арестовали Тимофеева-Ресовского в Берлин-Бухе и депортировали в СССР. Военная коллегия Верховного суда РСФСР приговорила его к 10 годам лишения свободы как невозвращенца, и он был отправлен в Карагандинский лагерь, известный своими жестокостями «Карлаг», где оказался на грани смерти от истощения.

   Благодаря советскому урановому проекту, которому требовался специалист по защите от радиации, Тимофеев-Ресовский был через некоторое время разыскан министром А. Завенягиным, отправлен на излечение от пеллагры (большие дозы сильных лекарств привели к отслойке сетчатки – тогда он потерял центральное зрение) и затем в секретный институт.

   В 1947-1955 гг. Н.В. Тимофеев-Ресовский руководил биофизическим отделением Лаборатории «Б» в Сунгуле на Урале.

   В 1956 году Н.В. Тимофеев-Ресовский в Свердловске, в институте биологии Уральского филиала АН СССР создал лабораторию биофизики. Одновременно он читал лекции на физическом факультете Уральского университета (1955-1964). Докторскую диссертацию Тимофеев-Ресовский защитил в Свердловске только в 1963 г.

   В 1964 году был приглашён в г. Обнинск (Калужская область), где в Институте медицинской радиологии Академии медицинских наук СССР организовал и возглавил Отдел общей радиобиологии и генетики.

   В 1956-1968 гг. Николай Владимирович организовывал неформальные семинары и летние школы по генетике и теоретической биологии, которые привлекли к генетике и эволюционной теории многих молодых биологов.

   В 1968 году по лживому доносу был снят с работы и лишён возможности вести семинары и летние школы. Донос был написан человеком, которого Николай Владимирович считал своим учеником.

   С 1970 года вплоть до кончины Тимофеев-Ресовский работал в Институте медико-биологических проблем Министерства здравоохранения СССР. Принимал участие в разработке программы биологических экспериментов на искусственных спутниках Земли, а также в обсуждении и обработке результатов этих экспериментов.

   Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский – член многих иностранных академий, скончался в Обнинске, после тяжёлой болезни 28 марта 1981 г.

   Тимофеев-Ресовский был посмертно реабилитирован только в 1992 году.

   Биография Н.В. Тимофеева-Ресовского была положена в основу документального романа Даниила Гранина «Зубр».


   Из Записок Ирины Борисовны

   «В октябре 1917 года мне было 8 лет. Я смотрела в окно нашей киевской квартиры по Караваевской, 13 (напротив химических лабораторий университета) на толпы студентов с красными флагами.

   С 1918 года отец стал работать в Сортоводно-семенном Управлении Сахаротреста (ССУ) сначала начальником, а потом научным руководителем».


   Игорь Борисович Паншин, биолог, генетик:

   – Жили мы очень хорошо. Зарплата и положение отца (ленинское увлечение специалистами) были настолько весомыми, что нас «разуплотнили», вернув пятикомнатную квартиру. В доме регулярно устраивались концерты. Отец был одарённым в музыкальном отношении человеком. Одно время он даже собирался стать профессиональным музыкантом. В доме бывал часто Пантелеймон Норцов – тогда ещё восходящая звезда, играл Генрих Нейгауз. Постоянный участник этих вечеров – Наталия Шпиллер, – в будущем народная артистка, солистка Большого театра. Натка приходилась мне каким-то образом и двоюродной сестрой, и чуть ли не троюродной бабушкой – сложные там были переплетения.

   Так что жизнь была довольно насыщенной, интересной.

   В 1924 году отца направили в Германию и Польшу. Цель – знакомство с организацией сахарной промышленности, селекцией сахарной свеклы. А главным образом – выяснение вопроса относительно концессии по производству свекловичных семян. Сравнив зарубежный опыт с собственными достижениями по селекции семян, Борис Аркадьевич от концессии отказался: сами обойдёмся! А вскоре после возвращения его уволили, а потом и арестовали.

   Это был 25-й год, первый арест отца. Любопытная история! Вместе с отцом в эту командировку ездил некто Шнайдер, немец или немецкий подданный. Фирма, опыт которой они отправились изучать, очень была заинтересована в концессии. И, я полагаю, именно это стало причиной доносов Шнайдера на отца в ГПУ. Такого же мнения и его «однодельцы» – высококвалифицированные агрономы Саликов, Грюнер. Их письма хранятся у меня. Вот так начинались дела о вредительстве.

   А этот Шнайдер из ГПУ не вылезал. Потом он был директором Мироновской сельскохозяйственной селекционной станции. Зарплату получал в валюте. А после того, как развалил всю работу станции, спокойно себе уехал в Германию. Я потом наводил о нём справки: процветал, обласканный фашистами. А отец просидел тогда десять месяцев. По теперешним меркам это – пустяк. Протестовал, десять дней держал голодовку. Тогда была ещё хоть какая-то тень законности. Дело его попало следователю Мелешкевичу – старому, опытному юристу. И он прекратил дело. Такой категории, как реабилитация, тогда не было. Вас просто выпускали на свободу, и вы шли устраиваться на работу, словно ничего и не случилось. Но – лиха беда начало!


   Из Записок Ирины Борисовны:

   «Матери удалось в Харькове (или в Москве?) попасть на приём к Дзержинскому, и на следующий день отец был освобождён и продолжал работать в сортоводно-семенном управлении Сахаротреста.

   В 1927 году Управление было частично реорганизовано и часть его сотрудников переведена во вновь организованный Украинский Научный Институт свеклы (УНИС) на Батыевой горе в предместьях Киева. Там же работал бывший студент отца Н.А. Щибря. В 1926-1928 гг. отец читал несколько курсов в Масловском с/х техникуме, позже в Харьковском с/х институте.

   В УНИСе, в химической лаборатории, работал в эти годы молодой биохимик А.И. Опарин, впоследствии, видный учёный, создатель одной из первых теорий возникновения жизни на земле.

   Отец был человеком очень здоровым, энергичным, живым, целеустремлённым. Делал всё быстро. Писал он много и почти без помарок, но почерк у него был очень мелкий и трудночитаемый. Свободно разбирала его руку только мама, а в последние годы я.

   С детства мы ездили с родителями на Днепр, гребли на полутриггерах (лодки с подвижными сидениями и выносными уключинами), плавали, бегали, спали на песке под перевёрнутыми лодками, зимой ходили на лыжах в Ботаническом саду и Голосеевском лесу под Киевом. Летом отец уезжал по селекционным станциям. Там он ходил по полям, проверял работу станций. В 1925 или 1926 году он взял нас с собой на селекционную станцию Березотоги под Лубнами на реке Ворскла. Купались, плавали, ездили на лодке. Кирилл рисовал, я и Игорь ловили бабочек и синих стрекоз, сделали несколько ящиков коллекции. У Игоря в 12 лет была уже неплохая коллекция бабочек, и мы всё умели делать: морить, расправлять. В старом помещичьем парке, где мы жили, на лужайках и полянах летали махаоны, аполлоны, падолириусы, разные перламутровки, радужницы, белянки и прочие. Всей этой красоты сейчас нет и в помине. В Башкирии увидеть обычную лимонницу – счастливый случай. Иногда летают крапивницы и то редко. Вот результат удобрений и ядохимикатов.

   Игорю было 14 лет, когда отец отправил его в ихтиологическую экспедицию по Днепру. Игорь вернулся чёрный от загара и, лёжа на ковре в кабинете отца, писал свою первую научную работу.

   Часто дома или на природе отец обнимал меня за плечи и мы ходили с ним по его кабинету или по полевым дорогам, и он рассказывал мне о своих работах, о планах дальнейших исследований или статей. Я была старше братьев и получалось так, что я чаще других была вместе с отцом, а может, так было и задумано, тем более, что я была биологом, а Кирилл физиком, Игорь же яростным дрозофилистом: и летом, и зимой сидел в лаборатории, считая мух. Я же бывала на практике и несколько раз вместе с отцом. Я очень любила такие наши прогулки-беседы».


   Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, биолог, генетик:

   «Если бы я писал научно-популярную книгу, я бы прежде всего воспел дрозофилу – сочинил бы нечто вроде оды этому насекомому, верному помощнику тысяч генетиков, начиная с 1909 года. Оду за её откровенность. Или за её болтливость. Болтливый объект, который хорош тем, что он плохо хранит тайны природы… Невежды любят говорить о том, что дрозофила не имеет хозяйственного значения. Но никто и не пытается вывести породу жирномолочных дрозофил. Они нужны, чтобы изучать законы наследственности. Законы эти одинаковы для мухи и для слона. На слонах получите тот же результат. Только поколение мух растёт за две недели. Вместо того, чтобы из мухи делать слона, мы из слона делаем муху!»


   Из Записок Ирины Борисовны

   «В 1929-1930-х годах началась «чистка» аппарата всех учреждений, особенно она коснулась интеллигенции. В ССУ были «вычищены», а потом арестованы отец и все начальники отделов, все ведущие работники: Соляков, Лебов, Грюнер, Нестеров, Федоров и др. Просидели они 9 месяцев и были освобождены после голодовки протеста, организатором которой был, видимо, отец. Когда отец вернулся из тюрьмы и вечером лёг на кровать, я увидела, что у него нет живота. Вместо живота была яма, провал.

   В 1931 году началась коллективизация. По улицам ходили толпы голодных, с едой было очень плохо, в Киеве ещё что-то было, а в деревнях люди умирали от голода».


   Игорь Борисович Паншин:

   – После той первой отсидки отец короткое время проработал в Харькове, Наркомземе. Потом опять вернулся в Киев, в сортоводносеменное управление, руководил по существу всей селекционной работой на Украине, целой сетью семенных станций. В 30-м году последовал его второй арест. Это было время широкой облавы на «вредителей»: процесс Промпартии, Кондратьев, Чаянов… На этот раз отец просидел семь месяцев и тоже вышел на свободу после недельной голодовки.

   В те «благодатные» времена (1925, 1930 гг.) это было ещё возможно, я помню, как носил ему вместе со съестными передачами в том числе и иностранные журналы. Его монография «Сортоводство» написано главным образом в тюрьме.

   Отец мой был человеком железного здоровья, я не помню ни одного случая его даже малого заболевания, в тюрьме в одиночной камере он регулярно занимался гимнастикой…

   И вот после этой второй отсидки мы переехали в Ленинград. Отец уже давно собирался уехать с Украины, полагая, что в России можно жить, а там – нет. Я вот сейчас считаю, что на Украине этот 37-й год начался значительно раньше, «посадки» начались значительно раньше. И какие были гарантии, что через год-два отца опять не арестуют? Как рассуждали? ЧК не ошибается, раз посадили – значит, что-то было. Поэтому отец решил воспользоваться давними связями с Николаем Ивановичем Вавиловым и переехать в Ленинград, в его институт.

   Ещё с 1925 года между ними наладилась переписка. Это, между прочим, опубликовано в двухтомнике эпистолярного наследия Вавилова. Николай Иванович живо интересовался вопросами селекции, а отец, как я уже говорил, руководил практически всей этой работой на Украине с солидной финансовой базой. Это позволяло ему оказывать Николаю Ивановичу поддержку в некоторых его начинаниях, в частности в организации экспедиций. Кроме того, они встречались на всяких съездах, где Борис Аркадьевич выступал с научными докладами. Так что контакты были тесные. И вот он перебрался в Институт растениеводства под крылышко Вавилова, куда, надо сказать, стекались все наиболее квалифицированные агрономические кадры…


   Из Записок Ирины Борисовны

   «Паншина Екатерина Васильевна (урождённая Чернова), мама.

   Я думаю, что моя мать до последних дней была влюблена в отца. Она его очень ревновала, что доставляло ему немало неприятного. Впрочем, не любить его, я думаю, жене было невозможно. Здоровье у мамы было неважное. В молодости у неё был туберкулёз, который несколько раз обострялся. После ареста отца (1940 г.) у неё началась гипертония и были несколько раз сердечные приступы.

   Позднее, после войны, у неё было два инсульта, после третьего она умерла. Сколько я помню мать, она всегда курила, отец же не курил никогда».

   Артемьев Василий Николаевич, отец моего мужа.

   Должен был по желанию отца-священника тоже стать попом, но избежал этой участи благодаря своему неукротимому характеру. Возвращаясь после каникул в Киевскую Духовную Семинарию и лёжа на второй полке вагона, он увидел на столике прекрасный громадный кулич и сырную пасху, украшенные, как было принято, цветами из крема и крестом из жжёного сахара. Поскольку ехавшие внизу старухи спали, он наклонился и скусил крест и цветы с обоих кулинарных чудо-изделий. Однако он не учёл, что это были «святые» изделия и везли их в Киев для освещения во время заутрени. (Церковная, очень торжественная служба, где объявляется, что «Христос воскрес». После этого объявления священником хор подхватывает эти слова и долго звучит прекрасный торжественный гимн. В это время священник выходит из церкви и освещает яйца, куличи и сырные пасхи, расставленные вокруг всей церкви. Всё это лежит или на столах, или на полотенцах на земле и священник идёт вдоль этого ряда и кропит «святой водой» яства. Служитель несёт за ним серебряный сосуд со святой водой, куда священник макает большую кисть в золотой или серебряной оправе и разбрызгивает святую воду на людей и еду. Это очень торжественный и красивый ритуал. Весенняя ночь, толпы людей в церкви и кругом неё, везде горят свечи, торжественное пение, праздничные одежды людей и предвкушение «разговения» – прекрасной сытной еды после девятинедельного поста. В некоторых семьях этот пост строго выдерживался, даже детям не давали «скоромной пищи»).

   И вот Василий совершил такое кощунство. За это он был с позором изгнан из семинарии, после чего ему была только одна дорога – в ветеринары. Ни в какие другие высшие учебные заведения после семинарии не принимали. Так он стал ветеринаром кавалерийского полка, который к войне 1914 года стоял под Ровно. Его жена, Людмила Анатольевна (девичью фамилию не помню) была учительницей и происходила тоже из «жеребячьего» роду. Так звали в народе поповские семьи.

   В 1909 году у них родился сын Георгий, которого звали в семье Жоржиком. Во время революции Людмила Анатольевна с сыном жила в Киеве, а Василий Николаевич долго пропадал на фронтах гражданской войны, и только в 1919-20 годах вернулся в Киев. Вскоре они разошлись. В.Н. уехал в город Малин под Киевом, где работал ветврачом и к нему часто приезжал из Киева сын. К этому времени Жорж окончил электропрофшколу и одно время работал электромонтёром в Малине, живя у отца (около года). В 1927 году Жорж держал в Киевский политехнический институт, выдержал на 5, но принят не был. В 1928-м он держал туда опять, и после поездки в Харьков в Народный Комиссариат Просвещения с трудом добился приёма на биофак КИНО, где мы с ним впервые и встретились. Василий Николаевич работал в это время в большом совхозе под Малином.

   В 1937 году я приехала к Г.В. в Сочи, лето мы провели, работая на Сочинской Опытной Станции, а осенью уехали в отпуск к Василию Николаевичу. Он встретил нас, стоя у входа в хату на одном колене и декламируя латинские стихи Вергилия или Овидия, прославляющие невесту и жениха. Содержание он нам сообщил потом, т.к. мы, конечно, ничего не поняли. К этому времени В.Н. окончательно оглох. Во время войны 1914 года он был тяжело контужен и стал терять слух. Тем не менее, имея слуховой аппарат, он обходился без него. Меня он не понимал, а с сыном свободно разговаривал. Так же свободно он говорил с работающими у него женщинами. Они звали его Васыль Мыколыч и относились с доверием и совершенным послушанием. Также уважительно относилась к нему его сожительница Христина Романовна.

   Уже после ареста Жоржа, в конце войны, В.Н. прислал нам в Москву посылку с сушёными яблоками, семечками и топлёным маслом. Тогда это был царский подарок! Он очень хотел увидеть внука.

   Забирая в 1948 году мать в Караганду, Жорж не смог заехать к отцу. В 1955 году после первой реабилитации, Василий Николаевич собрался переехать в Норильск к сыну. К этому времени Христя умерла, и он остался совершенно один. Всё роздал и продал, купил билеты в Норильск и, садясь на лошадей ехать на станцию, упал у телеги мёртвым. Жорж очень тяжело переживал эту смерть, он очень любил отца, копией которого был сам. Видимо, у В.Н. была та же аневризма аорты, от которой погиб и Жорж.

   Артемьева Людмила Анатольевна, мать моего мужа.

   После рождения сына не работала, начала работать метеорологом-вычислителем после революции. Сына любила эгоистической любовью, доставляя ему немало осложнений в жизни.

   В Норильске у неё испортилось зрение, операцию сделали поздно, и она почти ослепла. В 1962 году она умерла, видимо, от нефрита или рака печени. Диагноз был приблизительный. Всю жизнь она прекрасно, профессионально вышивала и очень это любила.

   Георгий Васильевич Артемьев, мой муж.

   Я знала трёх людей весёлых, блестяще остроумных. Это были академики Б.Л. Астауров, Н.П. Дубинин и мой муж, причём Жорж, по-моему, превосходил их обоих.

   С умным, весёлым и ядовито-остроумным студентом Жоржем Артемьевым я познакомилась в 1928 году, поступив в Киевский университет. Не прошло и недели, как мы уже были навсегда влюблены друг в друга».


   Во второй свой приезд в Бирск я, как говорится, на полную катушку «включил журналиста». Я смотрел, я слушал, я спрашивал. Домик состоял, как мне помнится, из трёх комнат. Та, что побольше, гостиная, вся была в книгах. У одной стенки стоял шкаф, полностью забитый фотоальбомами. Альбомы – от старинных, дореволюционных (их мало), до самодельных «Альбомов для рисования», заполненных снимками о периоде в Норильске и уже в Бирске – по годам, вернее, по летним сезонам.

   Это была богатейшая фотолетопись, и в неё мы даже не углублялись – чтобы только пролистать эти альбомы, понадобилась бы, наверное, целая неделя.

   Помню, что Ирина Борисовна показала мне старые фотографии: своих бабушек, дедушек, родителей, братьев.

   Все её рассказы тоже не записывал, берёг плёнку. Теперь я понимаю, что самое интересное она могла рассказывать как раз не в микрофон, а вот за таким листанием старых фотоальбомов.

   Я прожил у Ирины Борисовны три или четыре дня. Она отвела мне местечко в маленькой спальне (может быть, это была комната Георгия Васильевича?), а сама уходила куда-то вглубь дома.

   По утрам мы садились завтракать, и тут я уже включал магнитофон. Эти завтраки длились часа по три – я только успевал переворачивать, менять и подписывать кассеты. По-хорошему, мне надо было делать это месяц. Или даже два. Так много могла бы рассказать Ирина Борисовна. Но – как уж получилось…


   Ирина Борисовна:

   – Киевский университет назывался тогда Киевским Институтом Народней Освиты (КИНО), где лекции частично читали на украинском языке. Слово «университет» считалось крамольным, сказать, что ты учишься в университете – за это выгоняли. Хотя КИНО для учебного заведения – название малоубедительное. Позже КИНО переименовали в ВИНО (Выщий Институт Народней Освиты), получилось совсем уж неважно.

   В Москве и Ленинграде университеты продолжали работать, а в Киеве университет должен был исчезнуть. Хотя помещался он в том же здании и преподавали в нём старые профессора.

   Что значило тогда поступить в высшее учебное заведение человеку не рабоче-крестьянского происхождения? Мой старший брат Кирилл поступал три раза, выдерживал на круглые пятёрки, но приняли его только на третий год. И то не в тот вуз, в который он хотел. Кирилл великолепно рисовал и мечтал стать архитектором. Но вместо Архитектурного был принят в Энергетический и в конце концов стал очень способным математиком и физиком.

   Мы держали экзамены по куриям: была курия рабочих, курия крестьян и курия интеллигенции. Рабочий и крестьянин мог выдержать на двойки и его принимали. А мы выдерживали на пятёрки и нас не принимали.

   Я держала на химфак, очень любила химию (один из моих дядек был профессором химии, я постоянно бывала у него в лаборатории), но на химфак я не попала, меня еле-еле приняли на биофак. А мой будущий муж, Жорж Артемьев, который был тоже очень способным молодым человеком, три года держал в политехнический и в результате ходатайств, поездок в Харьков, всякой мольбы и скандалов его приняли в университет на биофак.

   Так что дети интеллигенции буквально продирались в высшие учебные заведения. Сейчас это кажется совершенно диким, но тогда это была жизнь.

   Атмосфера в институте была такая, что к интеллигенции относились настороженно. Жорж Артемьев демонстративно ходил в белом воротнике и в галстуке. Так его чуть ли не на комсомольском собрании прорабатывали, что он ходит в такой буржуазной одежде. Надо было ходить в косоворотке. И девушкам надо было носить красный платочек. А кольцо надеть, туфли на каблуках, или бусы повесить – да ты что? Это отрыжка капитализма.

   Комсомольцами мы, конечно, не были. Нас только что терпели. Мы были парии. Причём, на Украине это всё было значительно резче, чем в России. Хотя, например, на нашем курсе у меня были очень хорошие отношения с крестьянскими мальчишками. И влюблены они в меня были, и стихи писали. А вот комсомольская верхушка… Был у нас такой «незаможник», это значит безземельный колхозник. Глупый, завистливый, он всячески старался настроить всех против нас. А нас было несколько человек – киевлян некрестьянского происхождения.

   И такая газета студенческая была. На листе ватмана писалось, что вот Артемьев вместо того, чтобы ухаживать за идеологически выдержанной девушкой, ухаживает за дочкой профессора.

   …Я уже не помню, какие там подробности, но нас страшно прорабатывали. Причём, мы с Георгием то были страшно влюблены друг в друга, то ссорились. Но чаще были рядом. На переменках бежали в забегаловку, какой-то кефир попить. Жрать было нечего абсолютно…

   Перед практикой 1930 года мы опять поссорились, но всё же Жорж пришёл на вокзал меня проводить и принёс букет роз, в середине которого торчал чертополох!

   В КИНО на курс младше нас учился Меркурий Гиляров, высокий, тощий, очень неуверенный в себе молодой человек. Мы с Жоржем взяли его в свою компанию, всюду ходили вместе и звали его почему-то Бусиком.

   С дедом Меркурия, тоже профессором Киевского университета, дружил мой дед, профессор Чернов. Наши отцы были тоже знакомы, а мы дружили все университетские годы, да и всю последующую жизнь, хотя иногда подолгу не видались.

   Умер Меркурий Сергеевич в 1986 году, будучи академиком-секретарём биологического отделения АН СССР.

   Тогда на биофаке органическую химию нам читал Сергей Николаевич Реформатский, сравнительную анатомию Михаил Михайлович Воскобойников. Первый был известным учёным, профессором, другом моего деда и учителем моего отца, а второй только начинал свою научную работу.

   Ботанику у нас вёл профессор Владимир Васильевич Финн, маленький, сухонький, ужасно смешной человек с такой вот бородавкой. С Финном был анекдотический случай.

   С нами на курсе училась Натка Левшина, её отец был ботаник, хороший знакомый моего отца и профессор Московского университета. (Не знаю, почему он оказался на Украине). Левшин съездил в очередную экспедицию и привёз много семян. Натка приносит на занятия пакетик с семенами и говорит нам: «Что я сейчас сделаю с Финном!..» И шепчет нам с Жоржиком: «Это икра».

   Тут появляется Финн, Натка радостно щебечет: «Владимир Васильевич, папа вернулся из экспедиции, и он перепутал семена. Не могли бы вы определить, что это за растение?» Владимир Васильевич говорит: «Ну хорошо, Левшина, отнесите семена лаборантке».

   Через сколько-то дней, а может, через неделю Финн говорит на занятиях: «Левшина, зайдите к Марии Васильевне, ваши семена взошли». Жоржик поднимает руку: «Разрешите и мне пойти». – «Идите, Артемьев, идите». Ну, и я, конечно, тоже пошла в лаборантскую. И что же мы увидели? На подоконнике стоит ящик, покрытый стеклом, а из земли ровными рядками торчат головки килек.

   Финн был доволен до невозможности. А Натка ужасающим образом была посрамлена.

   И ещё был такой случай. У меня дома была масса всякой живности и были рыбки. И мы вместо того, чтобы идти на лекции, брались с Жоржиком за ручки и бежали в магазин за кормом для моих рыбок.

   Была весна, а Киев весь стоит на горах и все эти талые воды журчат, бегут по Владимирской горке, вниз на Крещатик, а потом в Днепр… И какой уважающий себя студент будет сидеть на лекциях, когда кругом такая красота и всё расцветает? И вот мы с Жоржем мчимся на Владимирскую горку, потом я требую сделать кораблик, он выдирает кусок из лекции, складывает кораблик и пускает его в этот клубящийся ручей…

   Рядом кто-то покашливает. Я поднимаю глаза и вижу мою маму. (А Георгий Васильевич мою мать боялся панически). Мама на меня выразительно смотрит и показывает взглядом на другую сторону улицы. А там стоит профессор Финн. Он узнаёт маму, подходит к ней, кланяется, а мы с Жоржиком в это время потихоньку сматываемся.

   А по профессору Реформатскому в Киеве сверяли часы! Если Сергей Николаевич идёт по этой улице, то это значит сейчас 8.45. Если идёт по этой – значит без пяти девять. Ровно в 9 часов он входил в аудиторию и ничто – ни дождь, ни гром, ни революция – не могло этому помешать.

   Выключайте вашу чертопхайку! (Это она о моём магнитофоне – Г.Д.).


   Я чувствовал себя «Германном в доме старой графини». Я так же знал, что она обладает сокровищем в виде уникальных воспоминаний. И так же жадно хотел их заполучить, чтобы «графиня не унесла их с собой».

   Потом оказалось, что мой приезд и эти записывания подвигли Ирину Борисовну на то, чтобы зимой 1987 года взяться за собственные Записки – для сына, для внуков. Она пришлёт мне экземпляры этих записей. И что интересно: они будут не повторять, а дополнять то, что она рассказывала мне.

   …А она и в самом деле была «графиней». Помню, я собрался в магазин за продуктами и спросил Ирину Борисовну: «Что Вам купить? Чем я могу Вас побаловать? – «Купите мне манто», – отвечала Ирина Борисовна.


   Ирина Борисовна:

   – Вскоре отец уехал в Ленинград, в институт растениеводства, куда осенью 1931 года переехали и все мы.

   Я перевелась из Киевского университета в Ленинградский, Кирилл – в Физико-Технический Институт в Лесном к А.Ф. Иоффе, а Игорь поступил в Ленинградский университет на кафедру генетики к профессору Владимирскому и сразу начал заниматься научной работой.


   Игорь Борисович Паншин:

   – Когда мы переехали в Ленинград, к Вавилову, тут я уже занялся генетикой. В 1931 году я поступил в университет и одновременно работал в вавиловском институте, в лаборатории генетики. Эта лаборатория была основана Юрием Александровичем Филиппченко – крупнейшим генетиком, собственно, основателем этой науки у нас. Видел я его только один раз, ещё в Киеве, в 1930 году, во время съезда зоологов, анатомов и гистологов. Тогда же я впервые увидел знаменитого Кольцова, у которого потом работал, Любищева, Книповича. Слушал их доклады.

   В 1933 году в лабораторию генетики из Германии приехал Меллер. Причём до приезда он что-то в течение года работал у Тимофеева-Ресовского. О Николае Владимировиче он отзывался восторженно, а ведь Меллер вообще тогда считался первой величиной в генетике, ему принадлежит открытие искусственного получения мутации рентгеновскими лучами. А уж более подробно всю эту тематику на высоком биофизическом уровне начал разрабатывать Тимофеев-Ресовский, именно когда у него был Меллер. Вот откуда идёт это самое подключение Тимофеева-Ресовского к урановой проблеме, которое ему никак не могут простить!

   Обычно спрашивают: кто ваш учитель? Так вот, я всегда отвечаю, что в генетике мой учитель – Меллер. Как-то я сделал одну небольшую работу. Публиковать её не собирался, но рассказал о ней Меллеру. Это было описание интересного случая двойной мутации хромосомы. Когда Меллер услыхал мой рассказ, то буквально потребовал, чтобы я сделал эту публикацию. Почему? Да потому, что вот в Германии работает Штерн, а в Соединённых Штатах – Демерец, и все – по сходной тематике. И не дай тебе Бог упустить приоритет! Работу я опубликовал, и между прочим, если бы я занялся этой проблемой и дальше, то, может быть, обошёл бы американского генетика Люэса с его открытием строения гена. Но… Много чего в жизни, в науке осталось несделанным, незавершённым…


   Ирина Борисовна:

   – Я на переводе потеряла год. Кафедрой физиологии и химии растений заведовал профессор Сергей Дмитриевич Львов, биохимию читал Николай Николаевич Иванов, заведующий химическими лабораториями ВИРа.

   Отец занимался в ВИРе новыми сахарными растениями – сахарным тростником, сорго, топинамбуром, цикорием, кукурузой (комплексное использование) и районированием сахароносов по всему Союзу. Для этого в ВИРе была организована группа новых сахароносов, где у отца работали Неон Амвросиевич Щибря, Иван Иванович Марченко и Шкриптиенко, не помню как его звали. Щибря работал на Северном Кавказе на Шунтукской станции ВИРа с топинамбуром, сорго и кукурузой, Шкриптиенко в Ленкорани, а позже на реке Вахш и Мургаб с сахарным тростником. Марченко работал на Украине с цикорием и организовал производство из инулина фруктозы. (В 1970-е годы он мне писал из Харькова, где работал в сельхозинституте не то профессором, не то ректором).

   Щибря умер в 1974 году в Краснодаре, где и сейчас живут его сыновья. Когда немцы подходили к Северному Кавказу, Щибря ушёл к партизанам и вернулся в Шунтук после изгнания немцев. Вскоре он был арестован и до реабилитации находился в Акмолинском или Карагандинском лагерях НКВД, где с ним случайно встретился Г.В. Артемьев.

   Летом 1933 года, ещё будучи студенткой, я была на практике в Сухумском отделении ВИРа, где работала у отца с сахарным тростником и другими сахароносами.

   Ирина Борисовна, давайте на минуточку остановимся. Расскажите о себе той поры.

   – Вы понимаете, я как-то не могла никогда себя отделить от жизни своей семьи. И я считаю, что жизнь моей семьи значительно важнее, то есть интересы моего отца, моих братьев, а я считала, что я так между прочим…

   Ну что – хорошенькая девчонка. Я ужасно любила спорт и танцы. Танцевала я заядло. Где только можно было танцевать, я танцевала. И занималась спортом. Я в это время занималась в доме учёных фехтованием, занималась в обществе «Стрела» академической греблей на четвёрке и на «Скифе».

   Вы знаете, что такое «Скиф», нет? Это два узких «носа», а посредине этих «носов» маленькая коробочка. В этой коробочке подвижное сидение. Вы садитесь с помощью двух парней, которые держат эту штуку, садитесь в это сидение. И сразу кладёте вёсла на воду, иначе вы тут же перевернётесь. И вот потом с выплеском вы едете вперёд – ну это вообще такое блаженство ехать на «Скифе»! Во-первых, это шик. А во-вторых, это очень красиво и очень быстро получается.

   Потом мы занимались с братьями – ну, не альпинизмом, конечно, но туризмом со скалолазанием. Мы два или три раза были на Кавказе за время учёбы в университете и лазили там по горам с восторгом. Это было настолько увлекательно, что если бы иначе сложилась моя жизнь, то я бы безусловно была бы и геологом, и альпинистом. Потому что мне всё это страшно нравилось.

   Но мы, будучи студентами, и подрабатывали постоянно. Например, раскрашивали на кинофабрике технические фильмы. Такой станочек, очень сильная лампа и под лупой надо было раскрашивать в кадре какое-нибудь пространство под поршнем. Разрисуешь кадр, протягиваешь плёнку, и – новый кадр. И всё это кисточкой № 1, где 2-3 волоска. Но у меня глаза были – как у коршуна, я могла всё, что угодно.

   – За эту работу хорошо тогда платили.

   – А вы говорили, что у вас имение было. Это всё пропало?

   – Имение? Так это до революции было.

   – Ну там, какие-нибудь бриллианты фамильные.

   – Бриллианты? (Смеётся). Ну, у мамы, наверное, были бриллианты, но это всё было продано в начале…

   У меня было два кольца. Одно кольцо с тремя бриллиантиками. А второе – золотое, – но ерунда такая. Когда Георгий Васильевич умер, я отдала всё ребятам.

   Так что единственный «бриллиант», который у меня остался – вот у меня на пальце – разрезанная железка. Это в Норильске я купила, мне захотелось иметь чёрное кольцо. Рабочие мне его чуть подрезали, и я носила. А теперь я его едва надеваю через свои распухшие суставы. Я привыкла носить на пальце кольцо. Когда на мне нет кольца, мне кажется, что я ещё не одета. (Смеётся).


   Игорь Борисович Паншин:

   – Вавиловский Институт был замечательный, и кадры там были великолепные. Жили мы в квартире, расположенной в самом здании Института растениеводства, на углу Мойки и Невского, так что я имел счастливую возможность знать и наблюдать многих выдающихся учёных. Это и сам Н.И. Вавилов, и его заместитель Жуковский, и В.Е. Писарев.

   О каком-то серьёзном знакомстве с Вавиловым говорить, конечно, не приходится. Встречи были довольно-таки минутные. Только один раз я был у него дома, на квартире: отец послал за какой-то книжкой или, наоборот, отнести её Николаю Ивановичу. Больше приходилось сталкиваться на работе. Впечатление он производил самое приятное. Очень быстрый, всегда в хорошем расположении духа, без конца что-то рассказывал, обязательно вокруг него народ собирался. И всегда нас поругивал за то, что мы делаем мало открытий: «Делайте больше открытий!» – требовал Н.И. Вавилов.

   Смутное время началось в 34-35-м годах, с появлением в институте Лысенко и его сближением с Презентом. К Вавилову зачастили всякого рода комиссии, ревизии. Николай Иванович очень выдержанный был человек, но это, как я слышал от отца, действовало на него удручающе. Тучи над институтом сгущались. В 1935-м уехал в Москву и перешёл на работу в Институт свекловичного полеводства отец. Тогда же ушёл Виктор Евграфович Писарев. Ему тоже в своё время, как и отцу, досталось «посидеть». Для таких людей оставаться в опальном институте было небезопасно. К тому же они своим присутствием усложняли положение самого Вавилова, потому что эта кампания против него и против генетики разворачивалась уже вовсю.


   Валерий Николаевич Сойфер, советский и американский биолог, генетик, историк науки:

   – Когда рассуждают о том, какой вред нанёс России коммунистический режим, обычно говорят о загубленных бесправными арестами жизнях, о десятках миллионов, посаженных в сталинское время (из них около 13 миллионов по политическим статьям), но редко касаются вреда, нанесённому престижу России в мировой науке.

   В 1935 году Трофим Денисович Лысенко вызвал горячее одобрение Сталина заявлением на митинге в Кремле, что среди учёных есть вредители. Это предопределило бурный карьерный рост Лысенко: он стал академиком трёх академий, заместителем председателя Совета Союза, директором двух институтов, президентом Академии сельхознаук и членом президиума АН СССР.

   Начиная с 1937 года, он твердил, что генетика – враждебная социализму наука. Этот призыв был созвучен собственным взглядам Сталина, и в 1948 году генетику в СССР запретили решением Политбюро партии коммунистов. Административному запрету подверглись и другие научные дисциплины – педология, математическая статистика, кибернетика, отрасли медицины, связанные с психологией и психоанализом, разделы лингвистики и истории.

   Эти запреты ломали судьбы учёных, развивавших новые направления и выводивших Россию в число передовых. Изучение гонений на генетику в СССР даёт немало примеров этого рода. Например, великий русский биолог Николай Константинович Кольцов (он действительно по любым мировым стандартам – великий учёный) в 1903 году – за три четверти века до того, как в мировой (западной!) биологии осознали, что во всех клетках существует цитосклет, предложил и сам термин (теперь его приписывают нобелевскому лауреату Кристиану Рене де Дюву) и экспериментально обосновал его существование.

   Он же за четверть века до Дж. Уотсона и Ф. Крика развил представление о двунитчатости наследственных молекул. Уотсону и Крику за их гипотезу двуспиральной ДНК дали Нобелевскую премию, а Кольцова (публично критиковавшего лысенковщину и в 1936 году газету «Правда» за обман читателей), скорее всего, отравили в 1940 году в Ленинграде, подсунув ему бутерброд с ядом, вызвавшим паралич сердечной мышцы.

   Другой не менее показательный пример: в начале ХХ века Сергей Сергеевич Четвериков разработал модель «волн жизни», объяснявшую всплески эволюции видов в случае развития огромного числа особей видов в отдельные годы, затем предложил объяснение «основного фактора эволюции насекомых». Последнюю из указанных работ тут же перевели на английский язык. Наконец, в 1926 году Четвериков опубликовал своё объяснение роли мутаций в эволюции и этим заложил основы новой науки – популяционной генетики.

   Можно себе представить, как бы старались и финансово, и морально поддержать такого учёного в любой другой стране мира. А в СССР Четверикова арестовали в 1929 году по совершенно ложному обвинению и выслали из Москвы на 5 лет, не разрешив вернуться на своё прежнее место работы и жительства после окончания ссылки. Наука СССР пострадала от этих драконовских, незаконных и глупых мер, Россия потеряла приоритет, потому что через несколько лет американец С. Райт и англичанин Р. Фишер повторили выкладки Четверикова, а Россия осталась позади (…)

   Новый мир, № 3, 2009 г.


   Ирина Борисовна:

   – Я окончила университет в январе 1934 года, а летом отец отправил меня в Тибердинский санаторий Академии наук с подозрением на туберкулёз, который не состоялся. Там я познакомилась с Андреем Викторовичем Т., биохимиком из Москвы, вскоре вышла за него замуж и переехала в Москву.

   – Всё так легко?

   – Ну что – переживаний не было. Мне было тогда года 24, наверное, и вроде надо было выходить замуж. И человек этот был весьма культурный и весьма образованный, он окончил два или три вуза и вроде считалось – подходящий муж.

   – Вы полюбили его?

   – Ну мне он нравился, он мне импонировал тем, что был серьёзным учёным. Сказать, что я в него влюблена была – нет, пожалуй. Потому что влюблена я была длительно в Георгия Васильевича Артемьева. Когда мы уехали из Киева, наша связь оборвалась, но всё равно Жержик для меня был пределом мужской прелести.


   Из Записок Георгия Васильевича Артемьева

   «…Я вырос в Киеве и учился в Киевском университете, славном именами таких учёных-естествоиспытателей как А.Н. Северцев, И.И. Шмальгаузен, М.М. Воскобойников, С.Н. Реформатский, Холодный и др. Со мной вместе училась Ирина Борисовна Паншина, ставшая впоследствие моей женой. Её отец, Борис Аркадьевич Паншин, до революции состоятельный человек, в 30-е годы видный научный работник, растениевод и селекционер и мать Екатерина Васильевна, в девичестве Чернова, относились к числу старой русской интеллигенции, связанной совместной учёбой и дружбой, родственными связями, общностью социальных идеалов как с упоминавшимися, так и с многими другими видными учёными нашей страны (…)

   В 1931-32 гг. я работал в плодово-ягодном институте в Киеве, где общался с такими видными работниками сельскохозяйственной науки как В.И. Семиренко (представитель 3-го поколения русских помологов – «Ренет Семиренко»), энтомолог Н.А. Гросгейм (брат ботаника А.А. Гросгейма), фитопатолог А.И. Боргардт и др.

   В период работы в Сочи мне неоднократно приходилось встречаться с Н.И. Вавиловым, Н.М. Тулайковым, В.Н. Любименко и другими. По-видимому, семейная обстановка и встречи с этими людьми помогли мне ассимилировать некоторые элементы общей духовной культуры, свойственной настоящей русской интеллигенции, выработать правильное представление о прогрессивных мировоззренческих позициях биологии и отношение к научной работе, к расширению своих знаний, как к такой же неотъемлемой части своего бытия, как дыхание и пища».


   Ирина Борисовна:

   – В декабре 1934 года был убит Киров, пользовавшийся в Ленинграде необычайной популярностью. Когда мы, студенты, проходили на демонстрации по Дворцовой площади и на трибуне стоял Киров, мы орали так, что на Миллионной никто уже не мог говорить. После убийства весь город затих, как перед бурей. Через некоторое время она и разразилась.

   В 1936 году отец переехал в Москву в Центральный институт свекловодства (ЦИНС) на Миусской площади. Кроме ЦИНСа отец работал и консультировал в Институте лекарственных растений, в Институте картофеля, в Институте технических культур и в Комиссии Совконтроля.

   В это же время из Ленинграда уехали П.М. Жуковский, который стал работать в Тимирязевской академии, и В.Е. Писарев, обосновавшийся в Немчиновке. Оба они постепенно отошли от Н.И. Вавилова и его последователей и в какой-то степени приблизились к лысенковцам и их идеям. Обвинять их трудно, так как обстановка всё накалялась, Лысенко начал преследование менделистов-морганистов-вейсманистов и им, как ближайшим и старейшим сотрудникам Вавилова грозил первый удар.


   Игорь Борисович Паншин:

   – Кампания против генетики начала развязываться гораздо раньше. Было у нас такое общество – биологов-марксистов. Чем могло оно заниматься во времена всеобщей идеологической бдительности? Блюло идейную чистоту научных исследований. Известно, что Энгельс интересовался вопросами диалектики природы, говорил, что нужно обязательно разрабатывать эту область. Но сам Энгельс только-только приступил, работу не закончил, то, что написал, к печати не подписывал. По существу это были лишь его наброски к вопросам, которые он намеревался разрабатывать. Поэтому диалектику природы Энгельса и публиковать-то было нельзя, и уж во всяком случае не рассматривать её как законченный труд. А у нас цитаты из него выхватывались по потребности. Надёргают и говорят: вот, мол, Энгельс против борьбы за существование, против естественного отбора. И так далее, и так далее… Для этих самых биологов-марксистов, псевдодиалектиков – хлеб насущный!

   И вообще, надо сказать, ламаркистская постановка вопроса о наследовании благоприобретённых признаков, она гораздо более соответствует обывательскому сознанию. Тезис генетики, сатирически-резкий, «против генов не попрёшь: коль родился идиотом – идиотом и помрёшь», это, видите ли, нехорошо. Как же, это концепция «голубой крови»! С этой стороны генетика, конечно, была уязвима очень. А коль скоро имелся уже давным-давно социал-дарвинизм и его стал брать на вооружение Гитлер, то не так уж трудно было и соответствующую философскую базу подвести под генетику. И доподводились в конце концов!

   Помню первую дискуссию 36-го года. Выступали Вавилов, Меллер, Презент и Кольцов. Уже тогда Презент изо всех сил набросился на Вавилова. Дескать, громадный институт, громадные штаты, а ничего, понимаете, не делают, практических результатов не дают. А вот Лысенко обещает в два счёта все проблемы решить, на ходу подмётки рвать! Это импонировало…


   Ирина Борисовна:

   – Мы с мужем оба работали в ВИЭМе (Институт Экспериментальной Медицины) у профессора Кизеля и на опытном заводе эндокринных препаратов, где из дрожжей получали кристаллический препарат витамина В1. Вскоре обнаружилось, что у А.В. одна из форм шизофрении и в 1936 году мы разошлись.

   Летом того года мы были на Кавказе и потом спустились к морю в Сочи, где в это время на Сочинской Опытной станции субтропических культур работал Жорж Артемьев с женой Ларисой. Лариса мне не понравилась, а Жоржу не понравился Андрей. Вернувшись в Москву, я разошлась с мужем, а Жорж примерно в это же время развёлся с Ларисой.

   С 1936 года я продолжала работать на Московском витаминном заводе сменным химиком. Старалась делать так, чтобы с бывшим мужем мы не видели друг друга. Зимой в Москву приехал Жорж Артемьев, и мы решили, что хватит «валять дурака», пора заводить настоящую семью. В апреле я уехала к нему в Сочи, где он работал зав. отделом защиты растений. К этому времени у Георгия Васильевича было уже немало публикаций по болезням цитрусовых, было два новых, впервые обнаруженных, микологических заболевания на хурме и фейхоа. После их латинского названия стояло имя автора – Арт. И мне это очень нравилось!

   Есть такой справочник – «Русские ботаники», там есть его фамилия.


   Игорь Борисович Паншин:

   – В 1936 году я закончил Ленинградский университет. Рассчитывал, что меня возьмёт к себе в Институт генетики Вавилов, где тогда и Меллер работал. А я-то – ученик Меллера, занимался по его тематике; он бы, конечно, меня взял. И я пошёл по этому поводу к Николаю Ивановичу. А он мне говорит: «Ситуация в институте такова, что мы вас взять к себе не можем». Вот таким было уже положение летом 1936 года, что меня, человека с небезупречными анкетными данными, они взять не могли. А какие данные? Отец сидел, брат сидит. Брата звали Кирилл; он закончил физтех, делал дипломную работу у Сергея Ивановича Вавилова, у него же и работал. Арестовали его по явно сфабрикованному делу. Сейчас известно, как НКВД само стряпало всевозможные кружки, организации. Всякие там контрики, колеблющиеся, куда им деваться? А в организации! Это называлось профилактикой: раскрывать, проникать в «намерения» и сажать.

   Конец ознакомительного фрагмента.


Понравился отрывок?