Откровение

История о мальчишке из маленького городка и его пути к звездам. Повествование о бунте, надеждах, борьбе и безграничной любви к космосу.
Издательство:
SelfPub
Год издания:
2019
Содержание:

Откровение

Глава 1

   «Лететь, лететь, все быстрее… так, чтобы все, мелькающее за этим прозрачным стеклом, слилось в одну сплошную полосу… – вот это мечта. А потом за ней приходят еще одни слова – не упасть».

   – Осторожнее! – раздался в моих наушниках голос, и я, вздрогнув, перевел взгляд на экран перед собой.

   Вся зеленая поверхность была полностью заполнена двоившимися схемами препятствий. Неосознанно я поднял взгляд и увидел быстро приближающуюся крышу здания.

   – Сворачивай! – закричал Торн, но я лишь улыбнулся. Сворачивать? Никогда!

   Я рванул штурвал на себя, и крыша мелькнула где-то внизу, резко уходя вправо. Несколько мгновений перед моими глазами было лишь ясное голубое небо, а затем машина накренилась вниз, и я сразу отчетливо увидел стены домов. Они приближались очень быстро, и я направил сатерт прямо в узкое пространство переулка. С боков замелькали отверстия окон и выступы, впереди все яснее виднелся быстро надвигающийся просвет – главная улица. Сердце мое колотилось, как сумасшедшее; я только не отрывал взгляда от этого единственного выхода из каменного переулка и выжимал скорость так, что вскоре стены по бокам превратились в одну темную полосу, и вдруг она закончилась, я едва успел повернуть штурвал, и аппарат вылетел пробкой в свободное пространство под углом в сорок пять градусов. Я выровнял машину и увидел где-то внизу фигуры людей, очень близко, и, пролетев над их головами, отчетливо различил недовольные выкрики. Прямо за прозрачным стеклом виднелась длинная широкая улица – главная в нашем городке, в конце ее возвышалось величественное здание мэрии, а затем мой взгляд скользнул вверх, и я увидел впереди, выше, блеснувший на солнце корпус. Опустив глаза, я погнался за его широкой тенью, скользящей по дороге впереди, и снизился так низко, что выходы домов мелькали почти вровень с боковым крылом. А потом компьютер резко подал сигнал тревоги, я оторвал взгляд от тени и увидел внезапно возникшее прямо передо мной здание мэрии и ее открытый вход, и автоматически потянул штурвал на себя. Нос резко поднялся вверх. Чувствуя, как меня вжимает в мягкое кресло с такой силой, что невозможно было оторвать голову, я только глядел вперед и видел небо и мелькающие за стеклом вертикальные стены, а потом они закончились, я повернул сатерт, и тут что-то с силой ударило по корпусу, и слева я увидел полукруглую каменную башню, выросшую как из-под земли и стремительно отдалявшуюся назад. С трудом сосредоточившись на прежнем курсе, я увеличил скорость и стрелой пролетел над последними домами, вылетая за черту города.

   Уже у самых холмов я начал тормозить, но на пульте что-то заискрило и вспыхнуло. Вскрикнув, я заслонился рукой, и в тот же момент нос сатерта врезался вниз, я увидел взметнувшиеся за стеклом столбы земли, а дальше меня бросило на пульт управления, и все закончилось.

   Несколько мгновений я лежал, ничего не осознавая, а затем медленно поднял голову. Обзорный экран передо мной был полностью засыпан комьями земли, и сквозь них я различил голубое небо. Рядом стихали двигатели, и пульт медленно угасал. Когда затухла последняя лампочка, я откинулся назад и закрыл глаза.

   Спустя несколько минут крыша начала медленно раскрываться, и свежий ветер ударил мне в лицо. Свет заслонила тень, и кто-то с силой тряхнул меня за плечи.

   – Сильф, ты цел?

   Я улыбнулся, не открывая глаз, а затем тихо рассмеялся:

   – Здорово вышло.

   – Здорово?

   Я открыл глаза и уставился на рассерженное лицо Торна.

   – Ты с ума сошел? – он протянул мне руку и помог выбраться из сатерта. – Ты же едва не разбился!

   Мы оба отошли от зарывшейся в землю машины и принялись разглядывать ее с нескрываемым сожалением.

   – Ничего, – наконец сказал я. – Несколько дней – и она будет в полном порядке.

   – Из тебя выйдет никудышный пилот, – хмуро заметил мой друг и отвернулся.

   Я посмотрел на стоящий неподалеку сверкающий сатерт, и невольно почувствовал, как в сердце закрадывается зависть. Этот аппарат никогда не знал каких-либо повреждений. Должно быть, из-за искусности пилота? Может быть, Торн прав – это все я виноват. Моя поспешность и … и я, конечно же, хуже его, в основном потому, что на мне нет значка Межзвездной Академии.

   Уже в конец разозлившись, я повернулся и начал спускаться вниз по холму, к видневшемуся в миле городу.

   – Силь, ты куда? – послышался сзади его голос.

   – Направляюсь туда, где мне место, – раздраженно ответил я, не оборачиваясь.

   Должно быть, он хотел еще что-то сказать, но мне в спину больше не донеслось ни звука.

   Когда я добрался до дома, уже начали спускаться сумерки. Проскользнув через заднюю дверь, я незаметно пробрался в свою комнату, и когда уже был в ней, отчетливо услышал внизу недовольные голоса. Двери съехались за моей спиной, и звуки сразу приглушились и смолкли совсем. Я облокотился о стену и окинул усталым взглядом маленькое помещение. Все так же, как было все эти годы, и так же, как, скорее всего, будет еще лет сто, не меньше. На стене в полумраке мягко мерцало голографическое изображение звездолета, сходящего с орбиты – подарок, который я сделал себе сам, потратив все карманные сбережения. Но, в конце концов, если мы сами не будем делать себе приятных сюрпризов, то кто же? Неужели на земле есть хоть один человек, которому не безразлична твоя судьба? Скорее всего, что нет. Значит, все правильно.

   Я подошел к кровати и, не раздеваясь, лег на упругое покрывало, уставившись в потолок. Завтра надо будет помочь… К черту! Конечно, это я был не прав. Я опять все испортил, разбил сатерт, и еще так бесцеремонно и грубо покинул Торна. Разве он виноват, что все идет не так, что он, без сомнения, лучше меня, и как пилот, и как друг, потому что он никогда бы не позволил себе так просто повернуться и уйти с недовольным видом. Он не отвечает за мою судьбу, эта жизнь – она моя забота и только, и не стоит перекладывать на кого-то эту ответственность. Но неужели… – мой взгляд переполз на изображение корабля, и в душе начала подниматься грусть, – неужели… так скоро, возможно, он уже увидит их вблизи, сможет дотронуться до этого блестящего корпуса. Он ведь уже встал на эту дорогу, а я… передо мной она маячит невообразимо далеко. Даже не верится. Почему всегда все так несправедливо!

   Двери разъехались, пропустив полосу света, и я поспешно сел. На пороге показалась темная стройная фигура, двери мягко съехались, и она словно растворилась в полумраке. Я только слышал ее дыхание и знал каждое движение, когда она сделала несколько шагов мою сторону.

   – Я не виноват, – сказал я первое, что пришло мне в голову.

   – Я и не виню тебя, – она села рядом со мной, и я вдруг почувствовал, что моя рука очутилась в мягких ладонях.

   – Мама, что тебе говорили эти люди? – тихо спросил я, понимая, что от этого разговора не отвертеться.

   – То же, что и обычно. И о чем тебе следовало давно задуматься.

   – О чем ты?

   – О многом. Например, об этой сегодняшней сумасшедшей гонке.

   Невольно я усмехнулся.

   – Да, я немного напугал…

   – Не напугал, – прервала меня она, – а едва не убил. Мне все подробно рассказали. Настолько детально, насколько они видели корпус сатерта у себя над головами, всего в нескольких дюймах.

   – Неправда! – я резко выпрямился. – Я летел гораздо выше.

   – Значит, ты все-таки опять летал в городе.

   – Да, и что? Ничего же не случилось.

   – И это не ты едва не снес башню с мэрии?

   – Это она меня едва не снесла! – в сердцах воскликнул я и, выдернув руку, поднялся. – Из-за нее мне придется опять ремонтировать обшивку. А на это уйдет как минимум неделя. Неделя, прежде чем я смогу опять подняться в воздух, понимаешь! Что ж, у этих тупоголовых жителей будет достаточно времени, чтобы успокоиться, – я остановился у окна, уставившись в темно-синее небо невидящим взором. Спустя минуту, с кровати снова раздался голос.

   – Ты опять будешь летать, так ведь? И опять, одна за одной, будут неприятности. Сегодня была башня, а может, в следующий раз будет какое-то здание.

   – Да нет на этой башне ни одной царапины! – резко крикнул я. – За кого ты беспокоишься, за этих людей? Им нет никакого дела до того, что творится над их головами.

   – Я беспокоюсь за тебя, – спокойно ответила мама, и мне послышалось в ее голосе недовольство. – Если бы ты летал на холмах – уже было бы меньше риска врезаться во что-то. И вообще, зачем тебе это? Что с тобой такое творится? Кажется, никто в городе не такой сумасшедший, как ты. Во всяком случае, никто не летает над улицами на огромной скорости.

   – А как же Торн?

   – Торн уже учится в Звездной Академии и отвечает за свои действия.

   – Вот именно! – я резко обернулся. – Он учится… ты сама сказала. Неужели ты не понимаешь?

   – Он старше тебя.

   – Всего на два года! И скоро он станет звездолетчиком. А я? Что же я? Так и буду всю жизнь прозябать здесь?

   – Здесь – это уже и не такое плохое место.

   Я стремительно подошел и опустился перед ней на колени.

   – Мама, послушай. Я не против этого городка, этих жителей и всего вокруг. Но я задыхаюсь здесь, понимаешь? Я не могу просто так жить, когда где-то далеко есть что-то другое, то, о чем я мечтаю. Разве мечты не стоят того, чтобы из-за них рисковать или умереть?

   – Что ты говоришь! – она схватила мои руки. – Рисковать? Или умереть? Подумай, у тебя впереди будущее, и мечты никак к нему не относятся. Забудь об этом.

   – Я не могу! Никак. Я пытался, правда, но ничего не получается. Я не могу…

   Я замолчал, и некоторое время в комнате царила задумчивая тишина. Наконец мама вздохнула и, наклонившись, поцеловала меня в лоб.

   – Хорошо. Мечтай, если хочешь, и жизнь сама покажет, что она думает о твоих мечтах. Может быть, они и стоят ее внимания. Только, пожалуйста, больше не летай по городу, ладно?

   – Я обещаю, – тихо сказал я и почувствовал на своем плече легкое прикосновение подола ее платья. Двери съехались, а я уронил голову на руки и, прижавшись к мягкой материи, закрыл глаза. Чтобы не чувствовать, чтобы не видеть, и чтобы хоть на мгновение забыться в своих мечтах.

   Я долго так сидел, а затем поднялся и, подойдя к окну, вылез через него. Чувствуя под ногами узкий парапет, я спокойно прошел по нему так, как делал это не раз, а затем, не глядя, ухватился за выступы в стене и спустился. Обогнув наш дом, я медленно пошел по уже почти пустым улицам, погруженным в полумрак. Какая идиллия! С наступлением темноты этот город засыпает, словно по волшебству. Улицы пустеют, в домах зажигаются огни – и никто не мешает мне идти и думать. Думать? О чем? Кажется, у меня в мыслях нет ничего, кроме легкой горечи и досады. Досады от того, что все закончилось как обычно. Так, как всегда кончаются подобные разговоры. Мое обещание, которое я не собираюсь выполнять – я говорю его просто так, чтобы успокоить их. Ведь, наверное, им тоже нелегко и неприятно выслушивать эти жалобы на меня, но мне от этого не легче. Правда, в этот раз я действительно немного переборщил. Сама мэрия – это не шутка, – я усмехнулся. – Будет повод для разговоров о том, как этот мальчишка не уважает верховную власть в городе. Городе? Какой же это город! За все эти двести–триста лет он так и остался всего лишь колонией. И я с гордостью могу сказать, что я не коренной житель планеты, а всего лишь потомок колонистов. Да, все цивилизации, кроме Земли – это колонии, но они существуют уже тысячелетия, а не каких-то двести лет.

   Я долго еще шел, и только когда вышел за черту города, немного успокоился. Уже взбираясь по холму, на вершине которого блестел мой сатерт, я заметил чью-то темную фигуру. Когда я подошел, Торн выпрямился и молча посмотрел на меня. В полумраке я едва различал его лицо, но заметил, что на нем была какая-то незнакомая форма.

   – Я уезжаю сегодня, – наконец сказал он.

   – Надолго? – спросил я.

   Он утвердительно кивнул и указал на свой освещенный сатерт, стоящий неподалеку.

   – Возьми его. Он тебе больше пригодится, чем твоя развалина.

   – Нет, – я ласково дотронулся до поверхности моего аппарата и провел пальцами по гладкому металлу. – Я не буду на нем летать.

   – Ладно, – Торн видимо понял, что спорить бесполезно. – Тогда, до встречи. Смотри, не разбейся.

   – До встречи, – сказал я.

   Мы еще долго стояли молча, потому что говорить ничего не надо было, а затем он повернулся и пошел к своему сатерту. Спустя минуту послышался шум двигателей, и маленькая точка взмыла в облака и полетела дальше от города. Я смотрел ей вслед, и этот гул все еще отдавался в моих ушах, даже когда она исчезла.

   А затем я опустился на землю и, прислонившись спиной к холодному металлу, запрокинул голову и посмотрел на небо. Сотни тысяч раз я видел эти звезды. Уже очень много лет я смотрю на них и не могу отвести взгляд. Они значат для меня теперь гораздо больше прежнего. В основном потому, что на земле есть такие вещи, как звездолеты. Где-то, не здесь, но они существуют. И есть люди, которые на них летают. И очень давно это чувство, захватывающее меня каждый раз, когда я смотрю на небо, не дает мне дышать и жить сегодняшним днем, потому что вся моя жизнь – это они, маленькие серебренные точки, раскинувшиеся в черном бархате небосвода. Они рисуют удивительные картины и линии, рисунки – сложные и простые; я знаю, что есть люди, которые читают их и видят гораздо ближе, чем с земли, но я не отношусь к ним. Все они принадлежат к одной профессии и объединены одним серебряным знаком на черной форме. Эти люди – звездолетчики.

Глава 2

   Прошла не неделя, а гораздо больше – а мой небольшой сатерт все также красовался на холме за городом, и ежедневно мне приходилось совершать пешие прогулки от него до дома и обратно. Чтобы сэкономить время и здоровье, я отказался от обеда и теперь наслаждался воздухом и тишиной до самого заката, тогда, когда темнеющее небо и заходящая за горизонт Иль не давали мне заниматься ремонтом. Тогда я еще ждал чуть-чуть, опираясь о холодный корпус и скрестив руки на груди, и потом, когда темнота окутывала все вокруг, я поднимал голову и очень долго смотрел на сверкающее звездами небо, до тех пор, пока не начинало двоиться в глазах и кружиться голова. Есть в жизни то, ради чего стоит существовать и бороться до конца, даже когда что-то не получается, и я каждый раз вспоминаю об этом, когда смотрю туда, наверх, там, где есть свобода и куда летит каждая моя мысль.

   Потом, обычно, я неторопливо направлялся к городу, сначала неторопливо, а потом все больше ускоряя шаг, так как начинал вспоминать об ужине; и что же дальше… ну, все как обычно: укоризненные взгляды, замечания по поводу того, что я не бываю дома, а все время где-то пропадаю, на что я отвечаю непоколебимой истиной – что в моем возрасте полезно находиться на свежем воздухе, пока еще есть такая возможность. А далее – ужин, и вот я в моей комнате, неподвижно лежа в постели, гляжу на звездолет и неосознанно мечтаю, чтобы мой сатерт когда-нибудь в него превратился. Эта картина – она как живая, все встает и встает в сознании, и я, даже засыпая, вижу ее, словно она точно когда-то исполниться, и все вернется на свои места, так, как оно должно быть в мире, а не так, как есть сейчас.

   В это утро я проснулся рано, и настроение у меня было ужасное. Вчера я опять оценил все повреждения на аппарате и пришел к печальному выводу, что он, скорее всего, никогда больше не будет летать. Соответственно, это была первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я открыл глаза, так что, пребывая в мрачном унынии, я быстро привел себя в порядок и, даже не позавтракав, так как кусок не лез мне в горло, выскользнул из окна, чтобы не будить родителей, и вскоре уже шел по узким улицам, залитым утренним солнцем. По дороге мне встречались ранние жители – те, которые предпочитали не нежиться в постели, а их было не так уж много, и я вежливо здоровался с ними, чтобы сохранить благопристойную репутацию. Большинство приветливо отвечало снисходительным кивком, что, несомненно, было связанно с тем, что я уже больше недели не беспокоил их своими неожиданными появлениями у них над головой, и больше не пытался разрушить башню мэрии. Проклятая башня! Она стоила мне целого ремонта обшивки, уже столько дней я хожу вокруг сатерта, как привязанный, а на ней даже выбоины не осталось, уж я-то знаю. Торчит над мэрией, словно ничего и не было.

   Я с трудом взял себя в руки и свернул в нужный переулок, который очень скоро вывел меня к черте города. Как здорово видеть эти улицы сверху, и какое же это мучение – ходить по ним; иногда кажется, что этим домам нет конца и края. Но вот, последние здания… возможно, жизнь не так и плоха, и, в конце концов, этот городишко даже начинает мне нравиться, в основном потому, что я, наконец, покидаю его. Мои сапоги постепенно начали утопать в траве, и вскоре я уже шел по широкому, раскинувшемуся за городом лугу, в конце которого начинались знакомые мне холмы. На солнце заблестел металлический корпус, и я невольно ускорил шаг. Даже сама мысль, что впереди меня ждет целый утомительный день работы, не могла изгнать из сердца надежду, надежду, что когда-то все это закончится, и я снова смогу подняться в воздух. Лететь – что это за чудесное ощущение, когда земля проносится где-то далеко внизу одной зеленой полосой, а впереди одно только небо, невообразимый простор и свобода, и можно лететь все выше и выше, на мгновение подумав, что ты можешь пересечь атмосферу и вырваться дальше. Да, главное желание – оторваться от земли, хоть на немного, и оно сбылось. Теперь дальше – покинуть пределы гравитации планеты. Жаль, что у моего сатерта никогда не хватит на это сил, но, надеюсь, когда-то его заменит звездолет. Я не мечтаю о большом, таком, как на голографическом изображении. Даже при всех моих допустимых желаниях, которые когда-то сбудутся, мне все равно не хватит на такое средств; но небольшая космическая яхта – это то, что надо. Возможно, меня бы устроило и что-то поменьше, если бы оно было, только бы увидеть Космос вблизи. А я мечтал об этом очень давно, уже и не помню сколько.

   Занятый своими мыслями, как всегда одними и теми же, я наконец взобрался по холму и остановился на его вершине. Отсюда открывался великолепный вид на раскинувшийся внизу небольшой городок, а дальше во все стороны взгляд падал только на зеленые луга, иногда прерываемые пологими холмами, скрывающимися за горизонтом. Кажется, нигде на планете нет столь однообразной местности. Только вот на юге… – я обернулся, – там, на юго-востоке, начинались леса, и ближняя их граница лежала всего в десяти милях от города. Вот мечта – там побывать. Я еще никогда не летал так далеко, а ведь там, дальше на юг, были другие города, и именно туда улетел сатерт Торна. Ветер вздул мою рубашку, и я невольно закрыл глаза, улыбнувшись. Солнце падало на лицо, и его еще ласковые лучи приятно грели и дарили покой и свободу. Стоять так, с закрытыми глазами – да можно представить себе все, что угодно. Можно забыть о том, что тебя окружает, и о необходимости жить в этом мире, а не в том, которого, возможно, никогда не достичь.

   Я еще немного постоял, наслаждаясь подобной свободой, а затем открыл глаза и, с сожалением вернувшись в реальность, обернулся к сатерту. Плавно поднялась металлическая пластина, и моему взору предстала целая схема многочисленных механизмов, о назначении которых я поначалу имел весьма смутное преставление. Поначалу – это когда родители сделали мне подарок, о котором наверняка сейчас жалеют, и купили этот сатерт. В первые дни его внутренности меня интересовали мало, но когда он сломался, а это случилось очень скоро, я понял, что придется повозиться. То есть, он не сломался – это я его разбил, но факт оставался фактом, а из подобной механики я не знал ничего. Что ж, до всего в жизни приходится доходить своим умом, так что мне пришлось освоить и это.

   Итак, я окинул придирчивым взглядом вышеупомянутые механизмы и с радостью вынужден был себе признаться, что вчерашнее мое мнение было, пожалуй, слишком категорично. А еще через полчаса мое сердце забилось сильнее. Я еще кое-что подключил, и вдруг точно осознал, что аппарат может подняться в воздух еще сегодня – всего несколько часов работы, и все кончено! Наконец. Закончились долгие дни мучения, пеших прогулок и прочего, что не давало мне нормально существовать все это время. Теперь, очень скоро, я мог вновь насладиться полетом, ощутить, как сильнее бьется сердце, и кровь стучит в висках. Невольно я глянул в сторону лесов и принялся за работу, но с уже меньшим вниманием. Куда-то туда улетел Торн, где-то за теми лесами располагались другие города – то, что дарило шанс что-то изменить. После его отлета для меня это направление означало теперь выход из всего этого тупика. Может быть, когда-то стоит туда слетать, хотя бы посмотреть одним глазком, ненадолго. Я обошел сатерт и открыл его маленький солнечный экран, чтобы зарядить аккумуляторы. Я знал точно, что сегодня они мне пригодятся.

   Но очень часто жизнь не замечает наших желаний, и, к сожалению, мы не властны над временем, так что аппарат был готов, когда Иль начала клониться к горизонту. Окончив все, я поднялся и посмотрел на заходящую Звезду с нескрываемой досадой и горечью. Вот чем обычно оканчивается то, на что возлагаешь большие надежды. Но я не мог ждать до завтра, а до заката еще есть немного времени. Еще несколько минут я стоял, колеблясь, а затем решительно подошел к сатерту и забрался внутрь. Прозрачная крыша мягко съехалась у меня над головой, я протянул руку и включил двигатели. Раздалось негромкое гудение, и мое сердце замерло от блаженства. Какой потрясающий звук. Как мне его не хватало все эти дни. Звук свободы и, конечно же, гордость за то, что ты на что-то способен, и под твоими руками оживают эти сложные механизмы. Если бы я мог выбирать, я обязательно бы стал техником и мысленно готовил себя к этому, когда я поступлю в Звездную Академию. Звездную Академию? Мой взгляд уныло пробежался по пульту управления и остановился на зеленой полосе лесов. К чему я себя обманываю? Ничего не будет, пока я сам этого не сделаю – вот истина, которую мне следовало усвоить еще давно, но почему-то я постоянно забывал о ней. Ладно, оставим. Я потянул штурвал, и аппарат плавно поднялся в воздух. Все двигатели работали безупречно. Великолепно! Я повернул и сделал круг в сторону города, а затем поднялся выше и полетел за заходящей Иль, догоняя ее убегающий свет. Внизу, за прозрачным стеклом, протянулись широкие зеленые луга, освещенные последним солнцем, и город остался мелькать черной точкой где-то сзади справа. Я увеличил скорость, а затем вдруг резко заложил вираж, под таким углом, что небо на мгновение перевернулось, а меня вжало в мягкую спинку сидения, и, развернувшись, остановился. Впереди слева раскинулся на ближнем холме городок, а справа от него – леса. Неосознанно мой взгляд устремился туда, и я с минуту ничего не делал, просто смотрел на восток, чувствуя, как порывы ветра подхватывают и сносят сатерт к северу. Сердце мое стучало, а мысли путались. Уже закат, скоро вечер… я не успею… Но хоть чуть-чуть. Неизвестно, может, завтра все опять сломается, или у меня возникнут какие-то обязанности, или еще что-то случится. Главное – если что-то задумал, то делай это уже, потому что жизнь не предоставит второго шанса. Я откинулся назад и повернул штурвал. Слева слегка поднялось серебристое крыло – я увидел самый его край – и сатерт, планируя, полетел вниз, на юго-восток.

   Очень скоро полоса лесов внизу приблизилась, я снизился еще и теперь летел над самыми верхушками деревьев. Мой застывший взгляд был устремлен вперед, туда, где вероятно должны были кончаться леса, но сплошная зеленая пелена тянулась аж до самого горизонта, и ничего не указывало на то, что она собирается каким-то образом прерываться. Сначала полет захватил меня, но через двадцать минут зеленое однообразие внизу начало утомлять, и я просто летел, проходя милю за милей и подчиняясь ветру, который дул мне в хвост, рискуя поменять курс. Небо впереди было уже темно-синим, а позади меня и с боков светлело и окрашивалось в ярко-алые тона. Я летел быстро, в это безбрежное синее море, без единого облака, и оно завораживало своей глубиной, словно ему не было ни конца ни края, и только темная полоска внизу напоминала о какой-то границе реальности. Когда оно на востоке стало таким темным, что уже скорее напоминало черное, я внезапно притормозил и мягко развернулся. Иль уже зашла за горизонт, и ее последние лучи выбросили свои алые гигантские щупальца по всему небосводу. Я нахмурился и глянул на часы. Прошло уже больше часа с того времени, как я поднялся в воздух, значит, столько же мне потребуется, чтобы вернуться. Если я вернусь уже, то, возможно, успею до темноты. Уже? Податливый одному движению моей руки, сатерт снова повернулся, и на обзорном экране стала отчетливо видна полоса лесов, тянущаяся подо мной и дальше за горизонт; там она уже сливалась с темным небом. Что-то им не видно конца. Я вряд ли успею перелететь их до того, как окончательно стемнеет, и неизвестно, сколько еще придется лететь дальше. Но оставлять все так, на пол пути… когда я, возможно, был уже так близко. Время шло, истекали драгоценные минуты, а я все планировал в нерешительности. Потом выжал штурвал и полетел дальше на восток, но через десять минут негромко выругался сквозь зубы и резко развернулся. Нет. Нельзя так. У меня могут сесть аккумуляторы, или еще что-то случится, что же мне – ночевать в лесах? Проклятое чувство ответственности! Я плавно поднялся выше и полетел обратно. Леса все так же тянулись передо мной, словно я и не заворачивал, только небо было светлее, и, ориентируясь по последним розовым краскам, я летел на запад, задумчиво глядя перед собой.

   Прошло полчаса, и вокруг почти стемнело. За моей спиной уже стояла ночь, и где-то вверху начали зажигаться Звезды. Я покрепче сжал штурвал и подался вперед. Конечно же, я летал ночью, так как что может быть лучше этого. Но летал я большей частью в окрестностях города, а здесь была совершенно незнакомая мне местность, и я чувствовал легкую озабоченность. Погода стояла хорошая, и мои маленькие синоптические тарелки не указывали на то, что она могла испортиться, так что волноваться было не о чем. Сатерт быстро летел, подчиняясь заложенному курсу, и я, если хотел, мог даже откинуться назад и предоставить все автопилоту, но почему-то я сидел, наклонившись вперед и вглядываясь в темнеющий океан неба и черную полосу внизу. Меня что-то тревожило, но я никак не мог понять что. Все же было нормально, и даже аппарат не давал никаких поводов к беспокойству; но я все равно волновался, притом так, что постепенно участившийся стук в висках перешел в сначала легкую, а потом становящуюся все более и более настойчивой головную боль. Я потряс головой, пытаясь унять это неприятное чувство, но она только усилилась так, что на мгновение перед глазами заплясали блики, и я едва не выпустил штурвал. Какой-то внутренний голос говорил мне, что надо переключиться на автопилот, но я упрямо продолжал держать управление, потому что мне надо было быть уверенным на сто процентов, что все в порядке, и я за это отвечаю. И вдруг я понял. Это не менялось что-то снаружи. Это мне становилось плохо. Не помню, чтобы когда-то у меня были проблемы со здоровьем, но эта головная боль, к которой я всегда относился с пренебрежением, сейчас просто сводила меня с ума. В висках стучало так, что я едва слышал гул двигателей, а перед глазами то и дело мелькали алые блики, когда я запрокидывал голову назад, и какое-то странное онемение начало подниматься от шеи к затылку, холодными щупальцами проникая внутрь. Я сжал штурвал так, что побелели костяшки пальцев, и впился затуманенным взором в обзорный экран передо мной. Где-то впереди, сквозь прозрачное стекло, я различил красные огоньки и с облегчением подумал, что это уже город. Действительно, вскоре я отчетливо увидел кончавшуюся на холме темную полосу деревьев, а затем открытая равнина тянулась до самого горизонта, и в самом ее начале горели огни нашего городка.

   Я облегченно вздохнул и слегка расслабился, так как в это время непрекращающаяся боль в висках начала постепенно отпускать меня, и тут что-то произошло. Сначала я не мог никак понять, что это снова обеспокоило меня, потому что компьютер показывал, что все в порядке, и уже через несколько минут сатерт должен был достичь границы лесов, но постепенно в ушах начал подниматься гул, который увеличивался с каждым мгновением, постепенно переходя в рев. Я смутно уже где-то слышал подобное гудение, и через минуту понял, что это сильно напоминало гул двигателей. «Возможно, снесло внутреннюю перегородку», – последняя мысль, которая ясно мелькнула у меня в сознании, и она была вполне оправданной, так как если в кабине стоял шум, значит, двигатели ничем не отгорожены; а потом рев стал таким оглушающим, что я невольно на мгновение оторвал руку от штурвала, чтобы зажать уши, и тут же вновь впился пальцами в рукоять, потому что остатки сознания говорили, что этого нельзя делать. Еще несколько минут я боролся с этим разрывающим слух гулом и уже ничего не осознавал от ужасной боли в голове, а затем к этому сплошному звуку прибавился еще один – тонкий слабый сигнал, словно ультразвук, доносящийся от куда-то издалека. Он приближался и приближался и вдруг так резанул слух, что я невольно вскрикнул от боли. Он впивался в голову тонким раскаленным прутом и будто проникал внутрь меня так, что через несколько мгновений я уже ничего не слышал, кроме этого пронзительного свиста, который лишал сознания и способности трезво мыслить. Закричав от непереносимой боли, я зажал уши руками, пытаясь как-то унять, хоть на мгновение, все эти звуки, и тут сатерт резко накренился вниз. Я смотрел на стремительно приближающуюся темную полосу деревьев как через какую-то пелену, застилавшую глаза, и знал, что надо повернуть штурвал, но оторвать руки от головы было выше моих сил. У самых ветвей, я почувствовал, как ветер подхватил легкий аппарат, и он заскользил над верхушками деревьев, двигаясь по инерции к городу. Потом, деревья вдруг закончились, и земля резко приблизилась; одно мгновение я почувствовал, как сатерт плавно падает вертикально вниз, меня сильно потянуло к пульту управления, а затем раздался ужасный удар, и я, налетев на приборную доску, потерял сознание.


   Я очнулся и сразу почувствовал ужасную боль в голове. Все лицо было залито кровью, и на виске и на лбу кожа была рассечена, но болело не это. Голова болела изнутри, в висках, словно это были две разные вещи – внутренняя боль и внешняя, от удара. Несколько мгновений я лежал неподвижно, а затем медленно поднял голову и сквозь туман, застилающий глаза, увидел обзорное стекло, все еще целое, и сквозь него светлеющее небо. В ушах стоял такой гул, что я не слышал даже собственного дыхания. Я хотел встать, но не мог из-за ужасной слабости и боли, сковавшей все тело. Прошло еще очень много времени, прежде чем я откинулся назад, в кресло, и без сил уронил голову на мягкую поверхность. Перед глазами плясали блики, и от сильной боли несколько мгновений я ничего не осознавал, а потом все-таки заставил себя протянуть руку и открыть внешние щиты. Они плавно раздвинулись, и я вылез наружу и, не удержавшись на ногах, рухнул в траву. В нескольких десятках шагов начинались первые деревья, а с другой стороны вниз полого уходил холм; я проследил за ним взглядом и видел, что он плавно переходит в другой, менее высокий, а дальше – в двух милях уже виднелись первые одинокие строения за чертой города. Полежав еще немного, я медленно поднялся на колени и встал, держась за корпус сатерта. Очень кружилась голова, но в целом я чувствовал себя нормально, если не считать подступающей дурноты и непрекращающегося гула в ушах. Покачиваясь, я обошел аппарат и сразу увидел покореженный нос. Я успел подумать, что мне его никогда не починить, как тут ноги мои подкосились, и я, почувствовав под собой пустоту, взмахнул руками и, упав, покатился по склону вниз. Должно быть, я опять потерял сознание еще прежде, чем достигнул его конца.

   Потом, еще через долгое время я очнулся, но уже не мог пошевелиться, словно все мое тело было парализовано. Я неподвижно лежал на спине, глядя на голубое небо и чувствуя тот же непонятный гул в ушах, и время от времени проваливался в забытье, просыпаясь лишь с той разницей, что гул со временем утих и сменился полной тишиной, а небо постепенно начало темнеть. В один из таких мучительных моментов я открыл глаза и увидел над собой какого-то незнакомого человека. Он что-то говорил мне, но я ничего не слышал. Повернув голову, я увидел невдалеке покачивающийся над травой грузовой каэр, и подумал, что, должно быть, это какой-то фермер, живущий за чертой города. Внезапно я услышал его слова, и этот незнакомый резкий звук больно резанул слух.

   – Сильфар, – прошептал я, так как даже мой собственный голос громом отдавался в ушах. – Меня зовут Сильфар, – кажется, это он спрашивал.

   Он зашел мне за спину, и я, почувствовав, как меня приподнимают, ухватил его за руку.

   – Не говорите им… – начал я, но мрак внезапно сомкнулся, и больше я уже ничего не почувствовал.

Глава 3

   Гудящий робот-врач тщетно пытался воткнуть мне иголку в руку, но я упрямо отталкивал его клешню и в конце концов спрятал руку под одеяло. Гудение стало отчаянным, и тускло горевшая на его корпусе лампочка вдруг замигала ослепительным светом.

   – Позвольте… – прогудел робот, – оказать вам помощь. Помощь…

   – Оставь меня в покое! – уже в не себя от злости закричал я и натянул одеяло на голову. Гудение стихло и прекратилось. Сквозь щель в материи я видел блестящий корпус, стоящий совсем рядом, а затем робот повернулся и уехал, видимо попавшись на эту удочку. Такие железяки очень просто действуют – если нет объекта для их действий, то они считают свою задачу выполненной и гордо удаляются. Надо просто понять принцип их работы и тогда можно считать, что ты – хозяин положения. Я осторожно выглянул наружу – комната была пуста. Облегченно вздохнув, я откинул одеяло и сел, и в тот же момент прямо над моим ухом раздалось остервененное гудение, и что-то острое кольнуло меня в плечо. Я вскрикнул, скорее от злости, чем от боли, и, обернувшись, попытался выдернуть его тонкое щупальце, но робот, стоящий за диваном, упрямо продолжал цепляться за мою руку. Осознав, что мои попытки бесполезны, я откинулся назад и уставился в потолок, чувствуя, как в меня вливают новую, очередную гадость. Бесшумно разъехались двери, и в комнату вошла моя мама. Увидев стоящего надо мной доктора, она удовлетворенно кивнула и, подойдя к окну, опустила полупрозрачную штору, так как уже наступал вечер.

   – Я больше не могу, – наконец сказал я. – Убери, пожалуйста, эту железяку, пока я сам его не убил.

   Она обернулась ко мне.

   – Ты всего как один день дома. И обязан принимать лечение. Это не вредно, пойми.

   – Я плохо себя чувствую уже от одного его вида, – взмолился я. – Зачем мне столько лекарств? Мне дурно от них, и голова кружится.

   – Голова кружится? – мама подошла и опустилась в кресло напротив меня. – А от этих полетов она у тебя не кружилась? Хорошо, хоть теперь это прекратилось.

   – О чем ты? – недоуменно спросил я.

   – О твоем сатерте и твоих бесшабашных выходках. Я уже говорила тебе вчера и повторяю еще раз.

   – Вчера? – рассеянно повторил я и попытался вспомнить, что же было вчера вечером. Из-за этих лекарств все было покрыто словно мутной дымкой. – Так мы вчера говорили? И что же? – спросил я, в конце концов оставив эти тщетные попытки разбудить свою память.

   – А то, – твердо сказала мама, – что это был твой последний полет.

   – Последний? – Я резко сел и, отдернув руку, наконец избавился от назойливой металлической клешни. – Как же так? Я починю сатерт, и он снова будет летать.

   – Даже не думай. Я официально тебе запрещаю даже приближаться к этой разваленной машине.

   – Ты не имеешь права! – горячо воскликнул я. – Это мой сатерт, и я могу летать, сколько мне вздумается.

   – Ты мог летать, пока это было в пределах разумного, – спокойно сказала она. – Пока это было хоть частично безопасно. К тому же, ты же мне обещал, разве не помнишь?

   – Я отлично помню, – раздраженно бросил я. – Я обещал не летать в городе. И не летал, верно? На счет территории за городом уговора не было, ведь так?

   – Послушай, Сильф, – она подалась вперед.– Как я могу позволить тебе снова сесть в эту ужасную машину, после всего того, что случилось? Ведь ты едва не погиб.

   – Но не погиб же! И она вовсе не ужасная, она – это все, что у меня есть, понимаешь? Одна авария ничего не меняет.

   – Одна? – переспросила мама. – Если бы она была одна, я бы еще подумала. И если бы она не закончилась так, как сейчас. Но теперь – точка, это мое последнее слово.

   Я откинулся назад, лихорадочно раздумывая, что же делать.

   – Послушай, – наконец сказал я, – ты глубоко заблуждаешься. Сатерт не виноват, и я – хороший пилот, ну, может, и не такой хороший, но я уже достаточно летаю и знаю, как управлять аппаратом. Это было что-то другое.

   – И что же? – без всякого интереса в холодном тоне произнесла она.

   – Это было… – я вдруг вспомнил все и неосознанно прижал пальцы к виску. – Ужасный гул, а потом этот резкий сигнал. У меня очень сильно заболела голова.

   – Заболела голова? Конечно, столько летать!

   – Но я ведь не летал неделю! – с отчаянием воскликнул я.

   – Тем более, так сразу подниматься в воздух…

   – Ну хватит! – резко сказал я, раздражаясь, что все мои слова понимаются не так, как надо. – Сатерт был в полном порядке, я видел показания компьютера. Это со мной что-то было не так. Мне стало плохо, на одну минуту. И я не успел справиться с управлением. Вот и все.

   – Я не знаю, от чего у тебя заболела голова, – мама поднялась и принялась рассеянно ходить по комнате. – Но в этом виновата эта твоя машина, и никто более. И после такого… ты сказал, что не успел справиться с управлением… а если снова будут какие-то сбои?

   – Да не было никаких сбоев! – крикнул я, и в голове вдруг взорвалась боль. Я зажал виски ладонями и уставился перед собой, пытаясь унять приступ. Через мгновение я почувствовал, как меня сзади кто-то обнял и положил свои ладони сверху на мои руки.

   – Сильф, – мягко сказала мама, – ты уже достаточно взрослый и должен понимать, как нам тяжело глядеть на все твои выходки. Это было допустимо, пока они не ставили твою жизнь в опасность. Но теперь… Как я могу позволить тебе снова летать, когда такое случилось и может случиться еще раз. Это не просто царапина – ты был без сознания двое суток. Знаешь, как мы за тебя волновались?

   – Знаю, – тихо ответил я и разжал руки. Боль поутихла и теперь просто тупо пульсировала в висках. – Но это не справедливо. Я умру без этого. У меня больше ничего нет.

   – Скоро появится, – она встала и подошла к окну. – Ты скоро поедешь учиться, и все эти сумасбродные идеи сразу оставят тебя.

   – Учится? – оживился я. – Неужели… – я на мгновение замер, не веря своим мыслям.

   – Ты будешь учиться на техника в соседнем городке, где есть подходящее заведение, и потом сможешь работать здесь.

   – Что? – воскликнул я, даже забыв о головной боли. – Здесь? На какого еще техника?

   – Ты же сам всегда говорил об этом, – мама обернулась ко мне. – И вот твои мечты сбудутся, разве не этого ты хотел?

   – Мечты? – пораженно повторил я. – Но я мечтал не о наземной работе. Я хочу учиться в Межзвездной Академии и потом летать в Космосе.

   – Забудь о ней, – твердо сказала она. – Этого никогда не будет. Собирать каэры гораздо безопаснее. Я никогда не разрешу тебе подняться в воздух. Твои полеты на этом сатерте и так показали слишком много.

   – Но… – попытался возразить я, но она нахмурилась и быстро вышла.

   Я ошарашено поглядел вслед съезжающимся дверям, а затем откинулся назад. Собирать каэры… даже не верится.

   – Позвольте… – снова прогудел робот, и я, не выдержав, закричал:

   – Убирайся, пока я не обломал тебе твои костлявые клешни.

   – Оказать помощь, – докончил робот и потянулся ко мне.

   Я отбивался от него, но когда попытался встать, одно из щупалец все же добралось до моей руки и крепко ее схватило.

   – Отпусти! – крикнул я, и робот замигал всеми огнями.

   – Вредно волноваться, – прогудел он.

   – Конечно! – в отчаянии воскликнул я, пытаясь освободиться. – Тебе-то уж точно не о чем беспокоиться, проклятая железяка!

   Я почувствовал, как под кожу вспрыснулось лекарство, и без сил откинулся назад. Комната закружилась, и я еще только слышал его назойливое: «Помощь…», а затем все погрузилось во мрак.


   Когда я проснулся – рядом никого не было. Я немного полежал, ожидая, пока утихнет звон в голове, а потом вдруг вспомнил весь прошедший разговор, и у меня сразу пропало все желание идти, делать что-либо или вообще существовать. Если бы ко мне сейчас подъехал робот-врач, я, наверное, даже не стал бы ему сопротивляться. Собирать каэры – все мои мечты рухнули одна за другой. Мало того, что мне запретили летать, так еще и эта абсурдная идея с моим обучением. Кому только это могло прийти в голову? И с чего это кто-то будет командовать моим будущим. Опасно? Для кого? Я сам распоряжаюсь своей судьбой и решаю – рисковать мне или нет. И о чем они? Какой риск? То, что случилось – это верно. Но при чем здесь Межзвездная Академия. Сотни тысяч людей учатся на звездолетчиков, и почему-то никому из них даже в голову не приходит, что это может быть опасно. Полеты в Космосе – это всегда рискованно, но где гарантия, что один из этих проклятых каэров, которые меня ждут в будущем, не взорвется и не убьет меня здесь, на земле. Какой толк жить, зная, что где-то люди могут оторваться от поверхности планеты и увидеть Звезды, когда ты навсегда привязан к этому городку и не имеешь даже возможности увидеть звездолет вблизи. И что им мешает согласиться? Разве моих способностей не хватит, чтобы поступить туда? – я нахмурился. – Лишний раз подтверждение тому, что все они – эти люди вокруг меня – думают только о себе. Им-то, конечно, это выгодно – чтобы я находился рядом, а мне каково? Кто подумает о моей судьбе? Ведь это мне придется жить, а не им.

   Снедаемый такими мыслями, я встал и медленно прошелся по комнате. От лекарств сильно кружилась голова, и все тело временами охватывала непонятная дрожь и слабость, но я уже не мог лежать. С того времени, как я очнулся, меня то и дело, что пичкали лекарствами и не разрешали вставать. Теперь, хвала Звездам, я был один. Звездам? О чем я говорю! Теперь они отдалились еще дальше, хотя и раньше были весьма не близко. И очень скоро наступит день, когда они совсем исчезнут и превратятся только в светящиеся точки, которые я буду иногда видеть, поднимая голову от очередного сломавшегося грузового каэра какого-то фермера. Никогда!

   Уже не в силах больше здесь находиться, я подошел к дверям и, когда они разъехались, вышел в коридор. Судя по окружавшей меня тишине, дом был пуст. Вот и отлично. Теперь я хотя бы могу не опасаться новых упреков. Где-то в других комнатах послышалось знакомое гудение, так что я поспешно подошел к входным дверям и вышел на улицу.

   Остановившись на пороге, я несколько минут стоял, ослепленный ярким солнечным светом, а затем окинул взглядом почти пустынную улицу и понял, что уже далеко за полдень. Неужели я спал так долго? И вообще, сколько дней прошло с того злополучного падения? Для меня все они смешались в одну смутную пелену, прерываемую сверканием робота-врача, которого я уже возненавидел на всю жизнь. Я медленно пошел по улице, вдыхая прохладный воздух. Опять пешая прогулка. И куда она теперь ведет? Теперь мне даже некуда идти, а ведь не так давно я мог сейчас направляться к моему сатерту и потом – уже взлететь. Лететь, так далеко, чтобы этот город исчез за горизонтом, и небо стало одним необъятным голубым куполом, а земля где-то далеко внизу; выше и выше, так, чтобы тело вжимало в сидение, и кружилась голова от этого безбрежного синего простора перед тобой; чувствовать каждый порыв ветра, когда он подхватывает легкий аппарат и несет его, словно пушинку, дальше, в необозримые дали, туда, куда и сознание не может достигнуть. Вот это свобода. А сейчас я прикован к земле. Надолго? Может, что и навсегда.

   Неосознанно, мои мысли оставили Звездную Академию и понеслись туда, к холмам за городом, там, где, казалось еще вчера, стоял мой сатерт. Что меня дернуло тогда подняться в воздух. Ведь спускался вечер, а я только закончил ремонт. Раньше я никогда так не делал. Вот к чему приводят необдуманные, опрометчивые действия. Один раз уступил своим желаниям, не посоветовавшись с рассудком – и все может рухнуть. Если бы я подождал еще сутки, хотя бы ночь, ничего этого бы не случилось, – я смерил шаг и на мгновение остановился. – Нет, это не сатерт виноват, и не ночь. Хотя и стоит признать, что эта затея полетать над лесами была довольно абсурдной. Дело во мне. Во всем виноват только я и эта ужасная головная боль. Возможно, она действительно от смены давления, которая бывает на разной высоте? Не может быть. Я летел низко, над деревьями, и не поднимался выше. И откуда этот странный гул. Я отчетливо слышал рев двигателей, двигателей моего сатерта, но почему так громко? Какие-то внутренние повреждения… нет, компьютер бы сразу на это указал. Это было что-то другое. Каким-то внутренним чувством я осознавал, что это происходило что-то со мной, но причины я не видел. Я чувствовал себя совершенно нормально, и если у меня временами кружилась и болела голова, то это было, скорее всего, от сотрясения. Но что же тогда произошло? В конце концов, не мог же я обратиться к доктору. А даже если и так, чтобы я сказал – что у меня внезапно заболела голова, в ушах зазвучал какой-то сигнал? Я и сам смутно помнил все эти ощущения, потому что уже тогда, кажется, был в полуобморочном состоянии, и чтобы теперь рассказать о них кому-то, со слабой надеждой, что мне поверят? Сомнительно. Родители убеждены, что всему виной мой сатерт, и все сошлось идеально точно, чтобы подтвердить это. Мне никак не удастся переубедить их в обратном. Только из-за этого я уже… уже не имел возможности летать.

   Я неторопливо шел по улицам, изредка замечая на себе изумленные и встревоженные взгляды, должно быть из-за белой повязки, все еще обхватывающей мою голову, но я не обращал на них внимания. Все они, эти ленивые и бестолковые жители, не терпящие никакого возмущения их спокойной жизни, они наверняка были рады, что я иду по улице, а не проношусь над их головами, наверняка в тайне проклинали мой сатерт и были безмерно счастливы от того, что он сломался. Только за это их стоило ненавидеть. Неужели мне всю жизнь надо будет прожить здесь? Да я сойду с ума! Я заметил, что улица вывела меня к окраинам города и, свернув в нужный переулок, невольно ускорил шаг. На мгновение мне вдруг показалось, что все это был лишь сон, и я опять иду к холмам, чтобы заняться ремонтом аппарата, но едва дома закончились, и мой взгляд упал на зеленую поверхность, я не увидел там ничего. Нигде не блестел знакомый корпус, и я отчетливо понял, что все уже кончено. Даже если мне и удалось бы починить сатерт, этот запрет летать сковывал мне руки. Значит, больше я никогда не поднимусь в воздух? Ни сегодня, ни завтра, ни через год? Но что же мне тогда делать? Я умру без этого ощущения. Я никак не мог осознать всего случившегося и неосознанно искал глазами блеск металла на солнце, но ничего не было и не появлялось. Зачем я тогда сейчас сюда пришел? Чтобы в очередной раз обмануться? Я почувствовал, как мое сердце отчаянно заколотилось, и в висках снова начала подниматься боль. Что тогда сказал Торн? – «Не разбейся». Эта одна авария стоила мне всего. Никогда я еще не видел такой безнадежности положения и мучился от того, что время нельзя было вернуть назад и все изменить, исправить, чтобы все было, как прежде. Я ступил еще несколько шагов и опустился на колени, чувствуя мягкую поверхность травы. Перед глазами все плыло и затуманивалось от сжигавшей меня изнутри боли и горечи. Это несправедливо…

   Мне вдруг захотелось встать и уйти от сюда, куда-то далеко, подальше от этого ужасного мира, который не дарил ничего, кроме осколков надежд и иллюзий. Куда-то, чтобы не видеть этих лиц и не слышать этих слов, чтобы хоть на мгновение подумать, что все будет так, как хочешь ты, а не так, как есть на самом деле. Проклятая Жизнь. Одна за другой, она отобрала у меня все мечты и не оставила ничего, кроме осознания того, что и идти некуда, и ты заперт здесь, в этой клетке без стен, привязан к этому образу существования и к поверхности земли.

   Долго я еще сидел так, ничего не осознавая вокруг и силясь прийти в себя от этой нахлынувшей волны горечи и безнадежия, как вдруг в нескольких шагах от себя я услышал знакомый голос и мгновенно поднял глаза. Передо мной стояли пятеро юношей, все примерно моего возраста, и смотрели на меня с нескрываемым презрением. Я знал их – городок-то наш маленький, и мы с ними были не в очень хороших отношениях, то есть вроде как враги. Вообще, говоря откровенно, единственным моим другом был Торн, а со всеми остальными я поддерживал военный нейтралитет. Что ж, теперь у них была прекрасная возможность воспользоваться моим бедственным положением. Что они и не замедлили сделать.

   – Посмотрите, – насмешливо произнес один из них. – Вот знаменитый пилот.

   Похоже, уже весь город знает о моей неудачной посадке. Я холодно посмотрел на них, но ничего не ответил.

   – Конечно, – продолжил он, словно не заметив моего взгляда, – мы и раньше могли любоваться его непревзойденным мастерством, но теперь – оно превзошло все ожидания. Надеюсь, – уже обратился он ко мне, – нам представится еще возможность увидеть твой сатерт в воздухе.

   – Тебе – нет, – мрачно сказал я и встал. Уже развернувшись, чтобы уйти, я вновь услышал его голос:

   – Эта сверкающая развалина много раз падала на землю, но теперь, надеюсь, она сломалась окончательно.

   Не в силах больше сдерживаться, я резко обернулся и начал наступать на них, сжав кулаки. Конечно, я был в меньшинстве, но теперь во мне вспыхнула такая ярость за все то, что произошло, за все свалившиеся неприятности, что мне уже было все равно.

   – Слушай ты, наземный червяк, – начал я тихо, едва сдерживаясь от гнева, – тебе, с твоим скудным воображением, никогда не знать, что такое – подняться над землей на сотни метров. Ты и тебе подобные только глядят, запрокинув голову, потому что на большее они не способны. И не смей мне больше напоминать о сатерте, потому что я сверну тебе шею.

   – Неужели? – спросил он, отступая. – Когда ты оказался на земле, похоже, в тебе появилось больше храбрости, чем в воздухе. Каково это, быть наравне со всеми и только смотреть на небо, а не летать в нем.

   Не сдержавшись, я бросился на него и налетел, повалив на землю. Мы оба упали, и несколько мгновений я только чувствовал его руки на своем горле и отчаянно боролся, нанося удары, а потом вдруг в голове вспыхнула такая боль, что в глазах потемнело, и я, застонав, откинулся на траву, не в силах даже пошевелиться и тщетно пытаясь отогнать туман, застилавший сознание. Вокруг все прекратилось, и кто-то внезапно тряхнул меня за плечи. Сквозь поднявшийся в ушах гул я едва услышал обеспокоенный голос и, с трудом открыв глаза, увидел моего противника, а рядом – озабоченные лица остальных.

   Конец ознакомительного фрагмента.