,

Сделано в Швеции-2. Брат за брата

«Сделано в Швеции-2: Брат за брата» – это вторая книга шведского писательского дуэта Андерса Рослунда и Стефана Тунберга, продолжение романа «Сделано в Швеции». А. Рослунд – известный журналист, знаток шведской преступности, а его соавтор – популярный сценарист, члены семьи которого, отец и братья, стали грабителями банков. Стефан – четвертый брат, не попавший на книжные страницы, но решивший откровенно рассказать о том, какими бывают семейные узы и можно ли их разорвать. В результате появления этого увлекательного повествования братья перестали общаться – к счастью, не навсегда…
Издательство:
Москва, АСТ
ISBN:
978-5-17-100924-3
Год издания:
2019

Сделано в Швеции-2. Брат за брата

   Roslund & Thunberg

   Made in Sweden. Part II. En Bror Att Dö För

   © Anders Roslund & Stefan Thunberg, 2017

   © Е. Тепляшина, перевод на русский язык, 2019

   © А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019

   © «Издательство АСТ», 2019

   Издательство CORPUS ®

Черные люки

* * *

   Кровь.

   Он и не знал, какая она красная.

   Сколько ее помещается в женском теле.

   Хватит окрасить всю кухню, всю прихожую и все лестничные ступени до самой двери подъезда. И еще останется достаточно для бегства.

   Тряпка в его руке становится все темнее; он напрягает спину, упирается коленями, всем весом надавливает на кухонный линолеум, оттирая последнее пятно, полощет тряпку в ведре, в тепловатой воде с пузырями, пятится к порогу, к тому липкому, затекшему в щели.

   Случившееся должно остаться здесь. В семье.

   Мама, поскуливая, как раненое животное, ни разу не обернувшись, выбежала из квартиры. После нее остались кровавые следы, которые он намерен тереть, пока они не обратятся в ничто.

   Лео поднимается, разминает затекшие ноги. Просто удивительно. Он должен был устать. Но чувствует себя возбужденным, встревоженным и спокойным одновременно. И невероятно сильным. Мысли отчетливы. Он точно знает, что делать. Это чувство ни с чем не сравнимо; разве только с тем первым опьянением. Но нынешнее чувство лучше: внутри мягко, снаружи – жестко.

   На кухонном окне полосатые занавески, оно выходит на улицу. Лео выглядывает, ищет маму. Но ее нет, остались только пятна.

   И папа.

   Неужели он еще здесь? Сидит в машине, как будто ничего не случилось, – зачем? Чего ждет? Полицейские же могут заявиться в любую минуту.

   Приехал сюда прямо из тюрьмы, ворвался в квартиру и готов был убить маму. Старший сын прыгнул ему на спину, стиснул руками шею, принудил остановиться.

   С кухней покончено – ни пятнышка, пахнет чистотой.

   В прихожей хуже. Здесь мать несколько раз поскользнулась, и остались пятна побольше, как лужицы. Но теперь они уменьшились; он доскребся до лестничной площадки, а вода из прозрачной превратилась в красно-мутную.

   Он снова крадется к занавеске.

   Желтый «фольксваген»-фургон все еще стоит внизу. Отец на водительском сиденье, передняя дверца открыта, левая нога выставлена наружу – серую штанину треплет ветер, коричневый ботинок постукивает по асфальту.

   Папа, наверное, кого-то ждет. Иначе какого черта ему тут делать?

   Уверен, что мама вернется?

   Или он злится, разочарован, что я помешал ему, когда он схватил мать за голову и несколько раз ударил коленом в лицо? Может, решил снова подняться в квартиру на третьем этаже? И теперь моя очередь? Это же из-за меня она сбежала и осталась жива.

   Но то нервное, неровное, почти счастливое – помогает справиться со страхом. Он не боится. Даже отца.

   В ванной валяется мамина зеленая медицинская сумка – перевернутая, на махровом коврике, крышка с красным крестом откинута – кто-то в ней рылся. Он оставляет сумку на полу; сначала надо затолкать половую тряпку поглубже в мусорное ведро и смыть с себя мамину кровь.

   Горячая вода убирает с кожи скользкое, красивым светло-красным водоворотом уходит в слив.

   Феликс разнервничался – он часто нервничает, но на этот раз было особенно видно, как ему плохо. А Винсент, самый младший, не сказав ни слова, просто закрылся у себя в комнате.

   Третий контрольный взгляд через кухонное окно. А, вот. Приехала полиция. Черт, папа просто сидел и дожидался их! Они и раньше его забирали. Четыре года назад. Когда он швырял бутылки с коктейлем Молотова и спалил дом бабушки и дедушки, потому что там пряталась мама, но тогда было с точностью до наоборот – в тот раз полицейские ждали папу, а теперь папа ждал полицейских.

   И вот один из них уже стоит на площадке, звонит в дверь. Высокий, довольно молодой – это видно в глазок. И когда полицейский делает шаг на коврик в прихожей, он ни фига не замечает, кровь вытерта до последнего пятнышка.

   – Привет, меня зовут Петер Эрикссон. Я только сказать, что сюда уже едут из социальной службы. Ты не бойся.

   – Я не боюсь. Чего мне бояться?

   – Как тебя зовут?

   – Лео.

   – И сколько тебе лет?

   – Мне хватает.

   – Сколько лет?

   – Четырнадцать.

   Легавый осматривается. Оглядывает прихожую, тянется вперед – заглянуть в кухню. Но там замечать нечего, все как было: стол снова на месте, оба стула задвинуты, даже тряпичный коврик, который он перевернул, чтобы скрыть кровавые разводы, лежит между ножками стола без единой морщинки.

   – Это произошло здесь?

   – Что?

   – Твой папа уже признался, так что я все знаю. Я приехал осмотреть место.

   – Здесь.

   – Где именно?

   – Началось в прихожей. Продолжилось на кухне.

   Взгляд легавого скользит по квартире – вдоль коридора, через порог, на кухню.

   – Я вижу, ты прибрался, даже чувствую запах моющего средства. Но сейчас это неважно. А скажи-ка, твой отец бывал здесь раньше?

   – Он не живет с нами уже несколько лет.

   – Значит, он никогда не бывал в этой квартире?

   – Нет. Мы переехали сюда из Стокгольма четыре года назад. Когда папу посадили.

   Рука легавого на дверной ручке. Кажется, собрался уходить. Больше никаких вопросов, зачем ему лезть не в свое дело.

   – Еще кое-что.

   – Ага?

   – Женщину из социальной службы, она уже едет, зовут Анна-Лена. Она проследит, чтобы вы с братьями не остались без присмотра.

   – Нам не нужна помощь.

   – Всем когда-нибудь бывает нужна помощь.

   И он уходит. Ни словечка о том, что случилось с мамой. Папа сдался – может, поэтому.

   Феликс все еще прячется за диваном в гостиной.

   Но вылезает, как только Лео машет ему.

   – Она… умерла? Лео? Если да, то так и скажи.

   – Нет, конечно. Не умерла.

   – Тогда где она? Где, Лео? На ней, наверное, живого места нет.

   – Она медсестра и знает, что делать. И куда идти.

   – Куда ей идти? А вдруг он и там ее найдет?

   – Не найдет. Полицейские забрали папу.

   – Я не понял.

   – Чего ты не понял?

   – Зачем он сюда приехал. И хотел убить.

   – За то, что мама разрушила семью.

   – Ты это просто повторяешь за папой.

   – Нет. Но я папу знаю лучше, чем ты. Он такой. Он так живет.

   – Но если она…

   Лео ловит взволнованные, мечущиеся руки братишки, поток движений, который следует остановить.

   – Феликс, я понимаю, что ты волнуешься. И тебе страшно.

   – Я…

   – Но я знаю, что она жива. Я видел. А теперь, Феликс, надо, чтобы ты мне помог – с Винсентом. Окей?

   Лео отпускает обе руки, которые, кажется, все поняли – они больше не обхватывают плечи, не машут.

   – Окей.

   Братья вместе идут к закрытой двери.

   – Винсент?

   Младший не отвечает. Лео осторожно поворачивает ручку. Заперто. Он заглядывает в замочную скважину. Ничего не видно – ключ мешает.

   – Винсент, открой.

   Оба прислушиваются под дверью, слышат, как Винсент сопит в запертой комнате.

   – Сумка.

   – Я тоже ее видел. В ванной, на полу. Лео, а вдруг он поранился, вдруг…

   – Я разберусь.

   Лео уже идет. Куда-то. По коридору, на лестничную площадку.

   – Ты куда?

   – Водосточная труба.

   Феликсу не улыбается остаться одному. Он смотрит на запертую дверь Винсентовой комнаты, на деревянную поверхность, в низу которой стерлась краска, и на неподвижную дверную ручку, словно желая поднять ее взглядом. Он понимает, что задумал Лео. Знает, что тот сбежит по ступенькам и бросится во двор, на зады многоквартирного дома. Именно так они залезают на балкон, когда забывают ключи. Но теперь это не поможет, ведь заперта дверь Винсента. Лео полезет по другой трубе – той, что тянется к небу между маминой спальней и комнатой Винсента, возле окна, которое Винсент не любит закрывать. Этот путь гораздо сложнее. Вдоль балкона тянутся железные перила, за которые можно ухватиться, чтобы перебраться на балкон, а у окна Винсента только узкий отлив, опасно скользкий, его краем легко порезать пальцы. Лео придется одной рукой держаться за трубу, второй – за отлив. А потом рывком перебросить себя через подоконник. Это нелегко. И вдобавок… на улице вроде дождик? Тогда труба окажется скользкой, как мокрые бурые листья осенью. Феликс и сам не знает, чего боится больше. Что Лео полезет по трубе и свалится – или что Винсент поранился за запертой дверью.

   Феликс пинает дверь и тут же жалеет об этом – вдруг он напугал Винсента.

   Надо просто смотреть на дверную ручку. И все. Уставиться и не сводить глаз. Считать секунды. Потом она повернется, в проеме покажется Лео, и он войдет.

   Двести сорок восемь секунд.

   Потом ручка и правда подается, дверь открывается.

   Он никогда не видел ничего подобного.

   Нигде.

   Винсент лежит на кровати, и Феликс не знает, можно ли его коснуться. Не касается. Вместо этого он ищет взгляда Лео.

   – Что… В смысле – Винсент… Зачем он забинтовался?

   По полу, среди машинок и солдатиков, раскиданы бумажные упаковки из-под бинтов из маминой медицинской сумки. Винсент вкривь и вкось обмотан белоснежными бинтами. Все тело замотано. От лодыжек до живота, до плеч, до горла, до лица. По-детски, кое-как – между слоями бинта видны трусы, футболка и голая кожа, нарочно оставлено отверстие для рта, сетчатые края увлажнились от дыхания.

   – Кровь там… Черт, Лео… она же… мамина? Или как?

   – Да.

   – Только мамина? Клянешься?

   – Только мамина.

   Лео опускается на корточки перед постелью Винсента и берется за край бинта, свисающий с запястья.

   – Мы здесь, Винсент, с тобой. А папа далеко.

   Одна рука – на повисшем конце бинта, другая – на забинтованной щеке Винсента.

   – Так что, думаю, можно размотать эту фигню.

   Он не успевает размотать даже первый слой. Винсент изо всех силенок вырывает бинт из рук брата, и крик его приглушен, как бывает, когда кричишь в подушку.

   Феликс все еще стоит на пороге, не понимая хорошенько, что же он видит. В дверь звонят. Еще раз. По ту сторону глазка ждет женщина, о которой говорил полицейский. Тетка из социальной службы. Он точно, точно знает, что будет. И кидается обратно, к старшему брату.

   – Лео, если она увидит этого, мелкую мумию, все полетит к черту.

   – Тогда займись им. И говори потише. Я открою, а ты посиди с Винсентом.

   Винсент уже успел сесть в кровати, схватить красный фломастер и наставить красных точек на забинтованной левой руке. Феликс слышит, как Лео открывает дверь, как соцтетка входит, как скрежетнула вешалка – тетка сняла пальто, и шепчет Винсенту, который как раз приступил к изображению особо крупной точки посреди живота:

   – Ты должен лечь. Слышишь? Притворись, что спишь.

   – Я не устал. И вы не спите.

   – Эта, в коридоре, Винсент, слышишь ее, а? Она не должна тебя увидеть.

   – Кто?

   – Неважно. Но если она тебя увидит… со всем вот… увидит тебя такого замотанного, она уведет тебя с собой, понимаешь?

   Расправить простыню, отогнуть одеяло.

   – Да ложись ты, дурак!

   Перевернуть подушку, чтобы скрыть пятна от пота. Может, тогда Винсент ляжет.

   – Она уже идет!

   Винсент ложится. Он сдался, скрючился, и Феликс почти полностью накрывает его, одеяла хватает, чтобы спрятать забинтованную голову.

   – А теперь дыши, как когда спишь. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Медленно.

   Он выскакивает из комнаты, встречает в прихожей Лео и соцтетку; здороваются, она улыбается.

   – А младший? Где он?

   – Спит. Весь залез под одеяло. Так классно.

   Они дают соцтетке заглянуть в комнату, и она видит то, что должна увидеть: ребенок крепко спит, будить не надо. Ну и хорошо, говорит тетка, глянув на Феликса, после чего объявляет, что хочет побеседовать с Лео с глазу на глаз.

   – Только скажите сначала, как там мама.

   – Феликс? Ты Феликс, да?

   – Да. Как, блин, она себя чувствует?

   – Ей больно, Феликс. Но она в больнице, а там знают, как позаботиться о людях в таком состоянии.

   Оставшись с Лео – Феликс сидит на диване и смотрит телевизор, – тетка приступает к объяснению.

   – Я навестила вашу маму. В палате. Врачи каждый час проверяют, как она, ей придется задержаться в больнице на пару дней.

   Тетка кладет руку ему на плечо; Лео дергает плечом, рука соскальзывает.

   – Твоя мама хочет, чтобы вы оставались здесь. Но так нельзя. Верно? Нельзя, чтобы вы жили одни.

   Лео не кивает, не качает отрицательно головой. Он слышал слова тетки, но не собирается уходить из квартиры. Не сейчас. Винсент. Что делать-то с этой мумией? Если они попытаются снять бинты насильно, он поднимет рев. Лучше ни хрена не станет.

   – Феликсу одиннадцать. А Винсенту семь. Понимаешь, о чем я?

   Понимаю. И помню, что сказал папа.

   С этой минуты вся ответственность на тебе.

   – Я могу позаботиться о младших братьях.

   – Тебе четырнадцать лет.

   – Слушайте, с четырнадцатилетними и хуже бывает. Я читал, как один парень, кажется, в Бразилии, ловил гарпуном рыбу, чтобы добыть деньги для своей семьи, но попал гарпуном себе по ноге…

   – Послушай меня. Я долго говорила с твоей мамой.

   Ее рука снова на его плече – и остается там, хоть он и пытается вывернуться.

   – Лео, как ты себя сейчас чувствуешь?

   – Ну, не знаю…

   Он точно знает, каково ему. Но не знает, правильны ли его чувства.

   – …вроде неплохо.

   Он чувствует себя чертовски сильным. Почти счастливым. Это же неправильно? И что будет, когда внутри вспыхнет картинка – мама бежит, истекая кровью?

   – Твоя мама все рассказала.

   Голос социальной тетки. Решила докопаться. Теперь начнутся вопросы.

   – Я не хочу говорить об этом.

   Никому ни слова о том, что случилось. Будет только хуже.

   – О чем ты не хочешь говорить?

   – О том, что вы хотите знать. Что сделал папа.

   Рука. Так и лежит на его плече.

   – Твоей маме не нужно было рассказывать, что он сделал. Я сама все видела. Видела ее раны. Но она рассказала, что сделал ты. О твоем мужестве. Рассказала, что смогла убежать благодаря тебе.

   Отпускает, внезапно.

   А он совсем не готов.

   Приятное постукивание в теле словно выключается, смывается, радость покидает суставы, мускулы, мысли. Ему хочется заплакать. Черт, грудь напряглась, вся эта хрень рвется наружу. Но он не позволит просочиться ни капле. Заплакать сейчас, перед теткой – ну уж нет.

   Лео почти бежит на кухню. Тетка упорно прется следом. Еда, которую они так и не съели, остыла. Он берет с круглого стола тарелки, одну за другой, открывает дверцу микроволновки. Ста пятидесяти градусов достаточно.

   – Где папа?

   Его голос не дрожит, слез и близко нет.

   – Он не вернется.

   – Я понимаю. Я спросил, где он.

   – В полиции.

   – Его арестовали?

   – Да…

   Он видит ее взгляд. Они обычно так и смотрят. Люди, которые считают, что ему не надо знать таких слов.

   – С ним уже это было. Его арестовывали.

   – Не бойся, что он вернется. Процесс дело небыстрое.

   – Я не боюсь. Чего мне бояться? Я просто не понимаю, почему мы не можем пожить дома сраных несколько дней.

   – Потому что тебе четырнадцать лет. Потому что тебе и твоим младшим братьям пришлось столкнуться с тем, с чем детям сталкиваться нельзя.

   Ты, блин, понятия не имеешь, что мы перенесли. И какую хрень видели.

   Сказать бы это вслух, ответить ей.

   Но это не слишком умно.

   – Послушай, Лео. Это важно. Если твоя мама пробудет в больнице дольше – мы ведь пока не знаем, сколько? – вам придется пожить в другой семье.

   – Что за… другая семья?

   – Для вашего переселения потребуется время. Так что пока все устроится, сюда будет кто-нибудь приходить, приглядывать за вами.

   – Приходить сюда? Кто?

   – Пока не знаю. У нас есть список дежурных – хорошие люди, они помогают как раз в таких случаях. Вечером выяснится, кто.

   Другая семья. Лео поправляет заждавшуюся их вилку – наверное, съехала, когда папа бил маму коленом в лицо. У нас есть мама, даже если она сейчас в больнице. Он достает стаканы и пластмассовый кувшин с водой со льдом, которые она не успела поставить на стол. У нас есть папа, даже если он в тюрьме. И, отрывая от рулона, обстоятельно раскладывает бумажные полотенца, проводит по ним тыльной стороной ладони, разглаживает. И решения сейчас принимаю я.

   – Эй?

   Он замечает, что социальная тетка глядит на него.

   Социальная тетка?

   Он не запомнил, как ее зовут – потому что ему наплевать, как ее зовут.

   – Да?

   – Ну так как? Может Агнета заглядывать к вам?

   – Кто это – Агнета?

   – Она живет на втором этаже. Мамина подруга. Часто бывает здесь. И она хорошая, как те, из нашего списка дежурных.

* * *

   Винсент сидит в кровати, вернее – полулежит, спина дугой; едва социальная тетка удалилась на второй этаж, как он помчался в туалет. Потом ему пришлось заново обматывать бинтами живот.

   Феликса, кажется, отпустило – он дышит спокойнее, привалился к кровати. Младшему – забинтованному – похоже, уже не так страшно.

   – Лео, ну что там? Она убралась? Как будто да.

   – Она скоро вернется.

   – Сказала что-нибудь про маму?

   Лео опускается рядом с братьями, тоже приваливается к жесткому краю кровати.

   – Феликс, ее не будет еще несколько дней.

   – Сколько?

   – Несколько.

   – Сколько?

   – Я не знаю.

   – Сколько?

   – Я не знаю.

   Феликс недоволен. Лео замечает на лице брата знакомое выражение: тот собирается задавать вопросы, пока не получит ответа. Сейчас ответа нет. И Феликс как будто понимает. Он больше не твердит «сколько?», он начинает смеяться – такого смеха никто из них еще не слышал. Хихиканье, которое образуется не внутри, как обычно, а рождается прямо на губах, приходит из ниоткуда и ни с чем не связано. Постепенно сила его нарастает, и Феликс, подхихикивая, начинает говорить о мумии в кровати, о легавом и соцтетке, потом – о кровавых лужах на полу, блин, Лео, кровь же брызгала прямо фонтаном! Феликс хихикает, и у Лео больше нет сил его слушать, он залезает в кровать к Винсенту.

   – Все хорошо, братишка?

   С животом покончено. Забинтован полностью. Белые бинты, новые, тщательно уложенные слои. Но пальцы правой руки свободны, и Винсент подносит их ко рту, прежде чем ответить. Он тянет бинт на верхнюю губу.

   – Да.

   А потом опускает бинт под нижнюю губу.

   – Нет.

   И еще, выше. И еще, ниже.

   – Да. Нет.

   Выше, ниже, маленькое отверстие, где рот, закрывается и открывается.

   – Да. Нет. Да. Нет. Да. Нет.

   Лео осторожно гладит его забинтованную щеку.

   – Хорошо, братишка. Молодец.

   В этот момент в дверь звонят, снова.

   Лео плотно закрывает за собой дверь комнаты и бежит на звук однообразных трелей.

   Соцтетка. А за спиной у нее – Агнета.

   Улыбаются.

   – Мы сделали, как ты предложил.

   Соцтетка улыбается шире, говорит-то она.

   – Агнета приглядит за вами. По крайней мере – вечером, ночью и утром. Все, с этим разобрались.

   Ее пальто висит на крючке; она застегивает пуговицу за пуговицей и долго смотрит на Лео, который надеется, что обе они стоят достаточно далеко, что не слышат хихиканья.

   – Но остается еще кое-что.

   – Что?

   – Агнета может приходить столько раз, сколько ей понадобится. И мы с ней будем постоянно на связи. Окей, Лео? Окей, Агнета?

   Он кивает, и они оба ждут, чтобы Агнета тоже кивнула. Но она медлит. И они быстро понимают, почему. Она не может отвести взгляда от того места на лестнице, где мама поскользнулась и ударилась сильнее всего. Одно-единственное пятно, которое он не оттер как следует. Там было больше крови. А он торопился.

   Он дожидается их ухода.

   Ведро все еще в ванной, где он его оставил.

   Лео наливает в ведро горячей воды, добавляет моющее средство, макает туда тряпку и всей своей тяжестью, направленной на каменный пол, трет последние засохшие капли, пока они не исчезают.

   Теперь точно все.

   Он открывает дверь, за которой двое братьев – один истерически хихикает, второй спрятался в бинтах, – и опускается, как до этого, на пол, спиной к кровати.

   – Я все еще не знаю, сколько дней, Феликс. Но мы все устроим.

   – Как это – «устроим»?

   – Я все продумал. А ты мне поможешь.

   – Да ну?

   – Синяя сумка у тебя? Та, где карты?

   – Да.

   – Принеси.

   – Зачем?

   – Социальная тетка вбила себе в голову, что нас надо забрать отсюда. Но этого не будет.

   Феликс хихикает уже меньше, он поднимается медленнее, чем обычно, чтобы показать, насколько неохотно он это делает.

   – Феликс, просто принеси сумку – и все.

   Синяя сумочка не больше открытки, но толстенькая, как плитка шоколада; описав красивую дугу, она летит с порога, от Феликса, к кровати и жестко приземляется, чуть не попав в Лео и Винсента.

   – Доволен?

   В открытый наружный кармашек засунут компас, и он немного мешает. Лео разворачивает карту, на которой в масштабе 1:5000 в сжатом виде представлены все велосипедные дорожки, проселки и тропинки Фалуна.

   – Смотри сюда.

   Лео тычет пальцем куда-то в середину карты, Феликс пытается смотреть, но не понимает, на что.

   – На что?

   – На дороги от центра к лесу.

   Палец Лео скользит вниз, на окраину Фалуна, не особенно далеко, туда, где угловатые буквы образуют слово С-Л-Э-Т-Т-А. Феликс точно знает, как карта выглядит в реальности – он был в этом районе пару раз, там никуда не годная футбольная команда.

   – И? Зачем мне это?

   – Я все объясню, потом. Когда мы придем туда.

   – Куда?

   Лео торопливо складывает карту, и Феликс почти физически ощущает, как на ней образуются новые сгибы.

   – Куда, Лео? И это… потом верни мне ее. И не испорти. Она пятнадцать крон стоит.

   – Когда я доведу дело до конца, ты сможешь купить десять таких говнокарт. Пошли. Я все покажу.

   – Что покажешь?

   – То, что тебе надо увидеть.

   – А мумия?

   – Он сказал, что хочет сидеть один. Ну и пусть сидит один. Мы скоро вернемся.

* * *

   Наблюдательный пункт. Это явно наблюдательный пункт. Холмик за обрамляющими площадь колючими кустами. Братья сидят на корточках на его вершине, ветер раздувает волосы, опавшие листья пляшут над голым асфальтом.

   На несколько минут братья почти забывают этот жуткий день.

   – Лео!

   – Да?

   – Что мы здесь делаем?

   – Сейчас увидишь.

   Щеки у Лео напрягаются: он сосредоточился, и окружающее перестало для него существовать – иногда он вот этак уходит в себя. Феликс следит за его взглядом. Какая-то женщина, мамина ровесница, шагает через площадь. Ее-то Лео и изучает. Точнее, кожаную сумку, которую женщина несет в правой руке.

   – Видишь?

   Сумка. Коричневая, на вид не особо тяжелая.

   – Да.

   – Знаешь, что в ней?

   – А ты знаешь?

   – Мгм.

   – Что?

   – Двадцать пять тысяч. Иногда сорок. Иногда даже пятьдесят.

   – Пятьдесят тысяч… чего?

   – Крон.

   Женщина направляется из универмага в банк, расположенный на другой стороне площади, – широкие решительные шаги, кожаные сапоги на высоких каблуках, каблуки стучат, ветер доносит стук до самого наблюдательного пункта.

   – Она так ходит каждый день. Когда магазин закрывается. Одно и то же расстояние. Через площадь с сумкой в руке. Доходит до банка и засовывает все это дерьмо вот туда, видишь?

   Из кирпичной стены банка женщина вытягивает металлический ящик, устанавливает его под углом и отпускает, беззубый рот проглатывает кожаную сумку.

   – Деньги, выручка. Которые уходят на счет.

   – Откуда ты знаешь?

   – Сын владельца хвастался в курилке.

   Женщина закончила – идет назад, без сумки, в самый большой магазин «ИСА» в этом районе.

   – А мы тоже? Закончили? Я хочу домой.

   – Ты хоть понимаешь, зачем мы здесь?

   – Винсент дома один. Пошли, Лео.

   – Сумка. Я ее прихвачу.

   Феликс уже успел подняться. Теперь он снова опускается на землю.

   – Прихватишь… ее?

   – Да.

   – Как это… прихватишь?

   – Стащу. Хайст.

   – Хайст?

   – «Грабеж» по-английски.

   – Ни капельки не умно. Ничего не выйдет.

   – Выйдет. Я знаю, как украсть сумку. Выхвачу, когда тетка будет класть деньги в ящик.

   – Но…

   К женщине на каблуках, маминой ровеснице, кто-то подошел. Феликс замолкает. Охранник. В форме. Которого наняли охранять торговый центр и который с утра до вечера марширует кругами, а теперь вот встретил женщину в центре площади.

   – Черт. Старший брат Роббана. Это он охранник.

   – Я разберусь.

   – Клик. Так его прозвали: Клик с дубинкой. Клик с большой рацией. Блин, он же тебя знает!

   – Я и с этим разберусь.

   Феликс долго смотрит на охранника, на старшего брата Роббана.

   Если Лео рванет сумку к себе… Если он попытается вырвать сумку, Клик его догонит. В два-три шага.

   – Не выйдет. Лео! Знаешь, как быстро Клик бегает? А если он и не добежит… он тебя узнает.

   – Я ему ни за что не дамся.

   – Откуда ты знаешь, придурок?! С чего такая уверенность?

   – Я же сказал – разберусь. Сказал? Маскарад. Вот что там будет. Не успеют сообразить, в чем дело, как уже пойдут по ложному следу.

   Охранник, кажется, увеличился в размерах. Или же Феликс просто видит только форму, дубинку и рацию. А Лео, кажется, вообще его не видит.

   – Я хочу домой.

   – Еще немного.

   – Лео, пошли. Охранник. Брат Роббана. И…

   – Еще чуть-чуть.

   Феликс тянет Лео за рукав куртки.

   – Ты сейчас точно как… тогда! Когда ты…

   Опять тянет.

   – …дрался с Кекконеном. Когда ты взял папин нож. Когда ты никого не слушал, будто был не со мной. Будто был только сам с собой.

   Феликс встает и идет прочь. Вскоре он слышит шаги. Лео бежит следом.

   – Феликс… ну постой!

   Наконец он догоняет Феликса, и оба идут рядом, бок о бок.

   – Ты должен быть со мной.

   – Вот уж нет.

   – Это же ты будешь отвлекать охранника!

   – Ты что, не понял? Я не хочу участвовать в твоем хайсте! Не собираюсь!

   Лео хватает младшего брата – не жестко, а по-дружески – за плечи, и оба останавливаются. Лео улыбается, даже смеется, так знакомо.

   – Феликс! Мы с тобой горы свернем. Нам только надо держаться вместе. И вместе мы уведем Клика с поля боя. Отвлекающий маневр. Так это называется. Этот дурак и не поймет ничего.

   – Я не хочу. Не хочу. Не хочу.

   – Послушай, я все продумал, тебе…

   Феликс отворачивается, зажимает уши, снова идет вперед. Лео – за ним.

   – …не надо бояться. Ни капли. Эта площадь – наша. Видишь…

   И он указывает – всей рукой.

   – …ту бронзовую дуру на краю площади, между скамейками? Видишь, Феликс? Эта статуя – мы, когда все будет сделано! Мы будем стоять там и сверкать.

   Феликс крепче прижимает ладони к ушам.

   – А самое лучшее знаешь что, Феликс? Что одним разом – все. Тридцать или даже сорок тысячных бумажек. За один раз.

   Лео искоса глядит на Феликса – тот, кажется, не слушает, продолжает идти. Каждый раз одно и то же – если Феликс что-то решил, так уж решил.

   Пора применить другую тактику.

   Наверное, он… поторопился. Наверное. Ведь столько всякого произошло; наверное, надо сначала все подготовить.

   Соцтетка. Легавый. Список дежурных. Кровь. Арест. Другая семья.

   День, в котором слишком много слов; он не ожидал, что их придется растолковывать кому-то, кто зажал уши. Слова, которые – если их попытаться понять – все вместе означают «очень долго».

   «Очень долго» для трех братьев, которые остались в квартире одни.

   «Очень долго» для мамы, которая будет лежать на больничной койке и лечиться. И значит, Феликс станет еще тревожнее, еще печальнее.

   Но также «очень долго» для папы, который будет сидеть в тюремной камере – и значит, Феликс станет спокойнее.

   А Лео нужен младший брат – для того, чтобы исполнить задуманное.

«Если с умел измениться я, cумеешь измениться и ты»

* * *

   Метров через двести его приветствовал небольшой щит. Установленный на двух металлических прутьях, он настойчиво указывал налево.

   «Исправительное учреждение, 2 км».

   Притормозить, повернуть. Он откинулся на продавленном, слишком мягком водительском сиденье; вдавившемуся в него тяжелому телу оно показалось бездонным.

   Изменение маршрута.

   Когда бежать дальше невозможно. Когда ты заплутал по дороге к дому и даже не знаешь, где он.

   Рано или поздно двигаться дальше ты сможешь, только изменив маршрут – в этом он был крепко уверен.

   А это извилистое ответвление дороги, по которому он сейчас ехал, совершенно точно закончится стеной в семь метров высотой. Толстый бетон, который так долго не выпускал его, этим утром должен обернуться следующим этапом их общей жизни.

   Он остановил машину подальше на гостевой парковке и опустил окошко, чтобы впустить свежий воздух. Мало. Ему хотелось большего; он распахнул переднюю дверцу и выставил левую ногу; штанина вычищенных в химчистке плотных костюмных брюк хлопала на легком апрельском ветру, свеженачищенный ботинок постукивал по сухому асфальту.

   Назойливая музыка пробивалась из заикающегося автомобильного динамика с провисшими проводами; он наклонился к приборной доске и выключил радио. Медленно и тяжело дыша, зажмурился, и искры под веками наконец пропали. И правда: где, если не среди этого покоя, он мог послушать щебет птиц на опушке, начинавшейся там, где кончалась стена.

   08.22.

   Осталось тридцать восемь минут.

   В этой развалюхе многое дышит на ладан, но часам доверять можно.

   И время, которое в другие дни преследовало, беспокоило и сбивало в толку, сегодня было во главе всего – он даже решился приехать заблаговременно. Заблаговременно? Ну и словцо. Благое время – 09.00, третье апреля. Самое главное время за много, много лет.

   Солнце ранней весны светило с каждой минутой все ярче, заставляя одинокую машину в сорока километрах к северу от Стокгольма отбрасывать резкую тень. Свет пробивался сквозь немытые окна, сквозь пленку. Иван опустил щиток и взглянул на стену с колючей проволокой. Исправительное учреждение Эстерокер. В таких тюрьмах отбывают остаток срока особо опасные преступники.

   Чем дольше он глазел на стену, тем отчетливее осознавал: и правда – ну и мерзость. Бесконечно длинная поверхность, серая со всех сторон, кроме фасада, выкрашенного ярко-красным. Как будто это обрадует посетителя. Наплевать ему на цвет. Железные ворота – вот что действительно имеет значение, ведь через них выйдет его старший сын. Заключенный начинает принимать решения в ту минуту, когда делает свой первый шаг на свободе, а не сидя там, за стеной, ибо когда сидишь взаперти, мыслить ясно невозможно. Сам он в тюрьме пил мезгу, отдававшую дрожжами и мочой: апельсиновый сок с гнилыми яблоками и черствым хлебом, месиво сбраживалось за батареей. Но когда он два года назад сделал свой первый шаг на свободе, то принял решение. Больше ни капли. И сдержал данное себе обещание. Без всяких там чудо-методик и дурацких встреч, где сидят в кружок, взявшись за ручки, и распевают хором.

   Тюремщики лишили свободы Ивана Дувняка, но не то, что у него внутри. И если сумел измениться отец, то сумеет и сын. И это вот-вот произойдет. Как только Лео откроет железную дверь в красной стене. Папе не повезло, когда сын был маленьким. Но у них получится теперь, когда они оба – взрослые.

   Звук мотора. С идущей под уклон, петляющей боковой дороги.

   Звук едва-едва перекрывает птичий щебет, скорее даже смешивается с ним. Что-то маленькое, японское. Не вполне новая, но вполне голубая и вполне чистая. Окна, в которые можно смотреть без того, чтобы солнце резало глаза. Машина остановилась на другом конце парковки; вглядевшись, он различил на переднем сиденье женщину и мужчину. Тоже посетители, тоже с нетерпением ждут кого-то, кто сейчас выйдет на свободу – их обычно выпускают в это время. Его-то никто не ждал – две последние стервятницы даже не матери трем его сыновьям.

   У женщины на пассажирском сиденье был на голове шарф, голубой в белый горошек. Солнечные очки. Вроде бы, пальто. Силуэт на водительском сиденье казался темным, мужчине бы подстричься, волосы длинноваты – сейчас у многих так.

   Часы на приборной доске. 08.33. Осталось двадцать семь минут.

   Благое время.

   Иван запустил пятерню в волосы, растопырил пальцы гребнем, покосился в зеркало заднего вида. Он не старался выглядеть хорошо, но то, что началось внутри него, перемена, наверняка угадывается по его внешнему виду.

   Наконец дверца другой машины открылась. Женщина. Она подошла к стене и встала там, ожидая, скрестив руки на груди. Устойчивая поза, взгляд направлен на ворота, смотрит решительно, не отводя глаза.

   И вдруг он понял.

   Даже при том, что она осталась в солнечных очках.

   Он понял, кто это. И кого она ждет.

   Восемнадцать лет. Столько времени прошло с тех пор, когда ему было все равно. Восемнадцать лет – и ее ноги все так же сильны, и взгляд сильный… так она смотрела на него, когда он открыл дверь ее дома и прошел мимо их общих детей, когда пытался забить ее до смерти.

   Бритт-Мари.

   Чувства не исчезли. Ненависть тлела под спудом, словно злобный вирус, чтобы при малейшем дуновении взвиться и развиться. Две мысли в голове.

   Он тогда стоял на лестничной площадке, палец на черной пластмассовой кнопке звонка, и у него был выбор. Он выбрал не повернуться, не спуститься по ступенькам. Но сегодня он повел бы себя по-другому. И задавался вопросом, повела ли бы себя по-другому она.

   Иван потянулся, потер пленку с внутренней стороны, чтобы хоть немного отскрести ее. Мужчину стало видно получше; Ивана словно ударили между легких. Ненависть. Ее надо контролировать. Он уже давно не ощущал такой ненависти – настолько сильной, что все тело приготовилось выбраться из машины, подойти к Бритт-Мари, к мужчине, который по-прежнему сидел, ожидая Иванова сына. Он хотел увидеть лицо этого хмыря, понять, кем стала Бритт-Мари – выбор партнера многое говорит о чело веке.

   Снова зеркало заднего вида и растопыренные пальцы в волосах. Поправить воротник пиджака. Черную рубашку заправить в брюки как следует.

   Что бы ни случилось тогда, что бы ни случилось в будущем – они связаны.

   Они в одной упряжке.

   Люди навсегда связаны общими детьми.

   Ответственность, внутри. Доверие, внутри. Против мира, внешнего.

   Он вылез из машины и зашагал к ним. Если мать стоит у стены, то и отец встанет поближе к калитке, ближе, чем новый мужчина в чистенькой японской машине. Новый мужчина? Зачем она его сюда притащила? Разве этот хлыщ знает, что тюрьма делает с человеком? Сколько раз ему случалось расписываться в квитанции за личное имущество, перед тем как шагнуть в изменившуюся реальность?

   Ничего он не знает. Трус, который спрятался в машине.

   Иван устремился было к стене с калиткой, но ему тут же пришлось замедлить шаг – чтобы идти более размеренно. То, что поднялось внутри, нельзя выпускать на поверхность, шагать надо не слишком быстро, не слишком агрессивно, ногу ставить спокойно. Соответствовать себе нынешнему.

   Ему хотелось немного повернуть голову и заглянуть в машину, но нельзя дать ей понять, насколько ему есть до этого дело. Может, этот длинноволосый засуетится, когда увидит, как бывший муж разговаривает с ней – она наверняка рассказывала, кто он или кем она его считает.

   Бритт-Мари.

   Стоит так уверенно там, у железных ворот, которые отъедут и выпустят их сына. Иван подошел ближе, но не слишком близко, пока не слишком, и встал напротив, хотел посмотреть, как она среагирует.

   Ни единого слова.

   Ни единого взгляда.

   Она стояла, как восковая кукла, молчала, отвернувшись от него.

   – Я… изменился, Бритт-Мари.

   Словно его не существует. Словно всех этих лет молчания недостаточно.

   – И тебя не было там, Бритт-Мари, тебя не было в доме, когда нас взяли.

   Метель. Фургон, беспомощно съехавший в кювет. Дачный домик, окруженный полицейским спецподразделением.

   – А я был там. Когда это случилось. Слышишь, Бритт-Мари? Если бы я не… В первый раз в жизни, Бритт-Мари, я оказался в неправильном месте в неправильное время, но поступил правильно.

   Я замедлил развитие событий. Замедлил.

   – Лео не сдался бы. Ты это знаешь. Наш старший сын бы не выжил. Слышишь, Бритт-Мари?

   – Иван?

   Она говорила с ним. Он снова существует.

   – Так… так вот, значит, что ты навоображал?! Чтобы выносить себя самого? Иван, ты не предотвратил ничего! Если бы, когда они росли, ты был другим… Лео никогда не стал бы грабить банки! И не оказался бы в пустом доме, окруженном спецназом – в твоей компании!

   Она так и не сняла очков, но он был уверен – Бритт-Мари наблюдает за ним.

   – А Феликс и Винсент не попали бы в тюрьму. Не попали бы.

   Он подошел ближе, теперь их разделяла только половина ворот. Между стальными столбами решетки угадывался главный пост, вход, выход.

   – То, что случилось тогда, Иван, в первые годы, когда мальчики были маленькими – это… обстоятельства, в которых они сформировались. Ты создал клан, вот что ты сделал!

   Пока она говорила, он подошел еще ближе, теперь их разделяли несколько метров, не больше.

   Она не выказывала страха. Твердость. И только.

   – Но ты не отступился! Ты решил продолжать, ты следовал за нами по пятам, вторгся в мою новую жизнь! И тогда, именно тогда, Иван, когда ты попытался забить меня до смерти на глазах у своих собственных сыновей, – тогда обстоятельства превратились в акт творения.

   – Акт творения? Вот это да! Так, значит, ты теперь выражаешься?

   – Он здесь из-за тебя!

   – Да ну? Неужели мы торчали бы возле тюрьмы в ожидании сына, если бы ты не разрушила семью?

   Трудно было понять, все ли еще она красива, постарела ли достойно. Шарф закрывал лоб, а солнечные очки – бóльшую часть щек. Губы так и остались узкими, губы, которые она поджимала, когда злилась или бывала жестоко разочарована.

   – И ты… взяла сюда своего нового мужа?

   Он покосился на чистенькую машинку, придвинулся ближе к ней. Это не слишком помогло. Очертания головы оставались нечеткими, человек за тонированными стеклами виделся бледно-синим. Длинные волосы, подбородок без бороды. Даже возраст невозможно определить из-за бликов на стекле.

   – Неужели это правильно по отношению к нему, Бритт-Мари? Лео знает, что его ждет еще кто-то?

   Мерзкая улыбочка. Глумливая. Все, что у нее осталось от губ, превратилось в черту. Ей это нравится, она наслаждается тем, что мне не безразличен этот хмырь на водительском сиденье.

   Он еще раз попробовал рассмотреть, кто это.

   Невозможно.

   Но глаза за чисто вымытым лобовым стеклом явно изучают его, следят за ним. И вот – тело согнулось, рука поднялась. Спутник Бритт-Мари осмелел, открыл дверцу и вышел.

   – Что-то не так?

   Голос молодого мужчины. Вот черт. Не верится.

   Ростом с него самого. Темный – такой же, как когда-то он сам. Широкие плечи, примерно как его собственные.

   Черт возьми, да она просто выбрала копию поновее! Никакой фантазии.

   – Мама, все в порядке?

   Сначала Иван не понял.

   Мама?

   Значит… Тогда это… Неужели – он?

   – Мама! Мама, все в порядке?

   Тело двигается, как тело самого Ивана – руки раскачиваются, жесты уверенно-широкие. Феликс. Направляется сюда, чтобы встать между ними. Такая большая пустая парковка – а они вот-вот соберутся все вместе на маленьком пятачке, странном месте притяжения.

   – Феликс? Ты? Как же…

   Теперь он ясно видит. Его второй по старшинству сын не такой высокий – сам он выше. И даже шире.

   – …почему бы, ну, не встретиться как-нибудь… нам с тобой, Феликс?

   Столько лет. Столько же, сколько и с Бритт-Мари. Если не считать того позднего вечера, когда Феликс и Винсент стучали в дверь Лео, пытаясь уговорить его не совершать последнее ограбление. Когда дверь открылась, за ней оказался грабитель, который собирался заменить соскочивших братьев. Их отец.

   – Встретиться?

   – Было бы… здорово, ну, узнать, как ты там, все такое. Как ты вообще.

   – Как я вообще, тебя не касается.

   Он знал еще до того, как задал вопрос: то, что случилось однажды, так и осталось на пути. Он увидел это по лицу Феликса.

   – Слушай, это же было так давно.

   – Иван, если я и захочу поговорить с тобой, то не здесь.

   Сын замолчал, но его сомкнутые губы словно процедили: папа, тебе нечего было лезть в тот банк, это стоило нам с Винсентом нескольких лет тюрьмы.

   Сын стоял там и судил его. Стоял, как преграда между бывшими супругами, которые никогда больше не станут говорить друг с другом.

   Иван посмотрел на часы, в этот раз – на тикающие наручные. Может, чтобы не встречаться с презрением, может, чтобы время, которого он не понимал, наконец стало бы кое-что значить.

   Что осталось восемнадцать минут до того, как его старший сын станет свободным человеком.

   Что прошло два года, а он не выпил ни капли.

   Что если он сумел измениться, то сумеет измениться и Лео.

* * *

   Его конвоировали через весь подземный коридор в сотни метров длиной – прямая, как палка, без единого окна транспортная линия под покрытым пыльным гравием тюремным двором. На этот раз он даже не чувствовал, что жесткая ткань рубашки и брюк натирает кожу. Каблуки охранников стучали, стук эхом отдавался от бетонных стен – в этот день он не слышал стука.

   Через равные промежутки коридор делили запертые металлические двери. Возле очередной, слева, лестница вела в отделения корпуса В. Но ему полагалось идти вперед; взгляды обоих охранников обратились к потолку, к жужжащим камерам наблюдения, пара секунд ожидания, потом дежурный на центральной вахте со щелчком открыл замок.

   В это самое время у них над головами заключенные направлялись на дневные работы. Кто-то – в мастерскую, кто-то – на небольшую фабрику, сортировать зеленые и красные кубики или шурупы.

   Вот этим он и занимался. День за днем, неделя за неделей – все пять первых лет попеременно в Кумле и Халле, шведских тюрьмах для особо опасных, и последний год – в Эстерокере. В компании убийц, киллеров, наркоторговцев и грабителей он сортировал кубики. Пока не наставал вечер, час, когда заключенных запирают по камерам. Тогда он читал. Сначала – материалы дела, с которым работало обвинение: отдельно – предварительные расследования по каждому ограблению и каждому угону машин, отдельно – по бомбе на Центральном вокзале Стокгольма, отдельно по тому, что квалифицировали как шантаж полицейских властей. Шесть тысяч страниц ходульного полицейского текста. Наконец он выучил наизусть допросы и перечень доказательств и перешел к чтению книг. В его случае чтение и сортировка кубиков были одним и тем же – попыткой не дать мозгам делать то, что в противном случае он делал всегда: думать о времени. Ведь он всегда знал время. До секунды. Часы тикали у него внутри. Но взаперти, в первый раз без дней и времен года, ни одна из этих проклятых секунд не навестила его.

   Следующая железная дверь.

   Еще несколько взглядов на камеры; жужжание, щелчок.

   И они продолжили идти по подземному ходу, который впадает в свободу, ведет в ту область мира, где время движется вперед.

   Теперь он снова вольется в этот мир. Станет его частью. Сможет чувствовать секунды и вдохи. Он знал, что сделает, пройдя через большие решетчатые ворота в стене.

   Вернет себе кое-что.

   Вернет себе то, чего не существует.

   Еще одна дверь. Но эта – прямо в бетонной стене, она не ведет дальше, вверх по лестнице, ею не управляют с центральной вахты. Это – дверь в хранилище личных вещей. Джутовые мешки, наваленные кучей и пахнущие земляным подвалом, – для тех, кто сел ненадолго; картонные коробки с от руки заполненными этикетками с именами – для тех, кто сидит долго, чей единственный дом – исправительное учреждение Эстерокер.

   – Дувняк?

   – Да.

   – Твое имущество – дальше, левая стена.

   Символический дембель. Найти чертову коробку среди сотен других, распаковать ушедшее время, путь назад, ко дню, который держит тебя. Вот. 0338 Дувняк. Он сорвал серебристый скотч, отогнул края картонки.

   Сверху лежали часы, которые были тогда на нем – четверть пятого, батарейка давным-давно села. Он застегнул их на правом запястье. Потом – кошелек, пара мятых сотен в одном отделении и просроченные водительские права в другом. Так планировалось последнее из ограблений: обычная семья за день до Рождества едет на машине, полной подарков, к родственникам, отмечать праздник. В дело вмешались вьюга и кювет. И – легавый по имени Джон Бронкс.

   И вот в глубине вороха одежды – джинсы. Грязные, все еще пахнущие илом озерца, в которое он провалился, когда в разгар бурана проломился лед.

   Запах неудачи.

   – Можете выкинуть это дерьмо. Есть новые.

   Он бросил джинсы назад, на дно коробки, на такие же дурно пахнущие свитер, трусы, носки, ботинки и подождал, пока один из охранников пороется в другой куче посреди подвала.

   – Вот.

   Пластиковый пакет описал дугу через комнату, Лео поймал его, вытряхнул. Одежда, которую мама принесла в свое последнее посещение. Он сорвал с себя мерзкий тюремный наряд; шесть лет упали на пол.

   – Я видел, там вся семья собралась.

   Охранник, бросивший ему пакет с одеждой, – один из немногих, с которыми можно перекинуться словечком, когда никто не смотрит.

   – Так и бывает между братьями. Особенно моими.

   – Вы ведь… какое-то время не виделись?

   – Два года. Им теперь почти столько же, сколько мне. В тюрьме мы не становимся старше.

   – Тогда они избежали худшего. Двое из троих. Понимаешь? Двое из троих оказываются в тюрьме всего через пару месяцев. Частота рецидивов, сам знаешь. Сделай милость, не попади в эту статистику.

   Новые джинсы, носки, трусы. Чистая рубашка. Легкая ветровка, черные «рибок». Каждая вещь – того размера, какой у него был, когда он сел.

   Лестница наверх, к центральной вахте. И последняя дверь. Он покосился на «стакан», где женщина в полицейской форме пристраивалась поудобнее на конторском стуле, в обрамлении маленьких четырехугольных мониторов, громоздящихся от пола до потолка – черно-белые изображения, трансляция с шестидесяти четырех камер. Заключенный по имени Лео Дувняк больше не был объектом наблюдения ни одной из них.

   Еще несколько метров.

   К серой, мерзкой, семиметровой высоты бетонной стене. К тем, кто стоит по ту сторону и ждет. Объятия – тело уже ощущает их. Крепкие горячие объятия. Так они всегда встречали друг друга. Его братья, Феликс и Винсент.

   Шесть лет в этом мире.

   Дорога на свободу, к семье, что пришла к тому, кто пока еще в тюрьме.

   Он сделал еще несколько шагов. Что-то не так.

   Феликс – вот он, посредине, словно пограничник между двумя островами, они столько лет не виделись, но это он – темные волосы, широкие плечи. А слева от него – рыжевато-светлые волосы немного поседели, чуть согнулась, мама, в пальто, похожем на другие ее пальто. Но по другую сторону от Феликса, справа, серый костюм, даже отглаженный… отец? Какого черта он здесь делает? А Винсент – почему Винсента здесь нет?

   Ворота широко раскрылись, их негромкий скрип прекратился; они снова начали закрываться, когда он сделал первые шаги за ограду, повернувшись спиной к тому, что оставлял навсегда.

   Сначала обнять маму. Какая же она маленькая в его объятиях.

   – Мамочка, спасибо за одежду.

   – Как я рада, Лео, просто безумно рада, что ты здесь.

   Они постояли обнявшись. Обниматься на свободе – совсем другое чувство. Теперь не только она отдавала силу; теперь он тоже отдавал силу.

   Потом – Феликс.

   – Как же я рад!

   Медвежьи объятия. Как всегда.

   – Я тоже, братишка.

   Потом… Лео повернулся раз, другой, поискал взглядом на парковке.

   – А Винсент где?

   – Он… работает. Не смог выбраться.

   – Шесть лет, Феликс, и – не смог выбраться?

   – Какой-то сложный клиент. Сам знаешь, как это бывает.

   Остался еще один. Отец. Стоит, протянув вперед руки. Он, никогда никого не обнимавший, увидел, как это делают другие.

   – Лео, сынок.

   – Ты? Вот не думал… что ты приедешь.

   Руки – все так же протянуты.

   Иван сделал последний шаг и обнял его.

   – Если смог измениться я, Лео, сможешь измениться и ты.

   Объятия через силу. Отец прошептал эти слова. И сказал еще раз, громче.

   – Если смог измениться я, то сможешь и ты.

   – Папа, что за чушь ты несешь?

   Две вытянутые руки обернулись двумя поднятыми вверх пальцами.

   – Два года, сынок.

   – Что «два года»?

   – Два года, как я завязал. Ни единой капли.

   Объятия. От отца совсем не пахнет. Его всегдашний слабый запах красного вина исчез.

   – Лео, послушай-ка, мы теперь…

   – Потом.

   – Потом?

   – Папа, мне некогда.

   – Но ты же вышел!

   – Именно. Надо кое-что утрясти.

   Отец не двигался с места.

   – Послушай, Лео, я ж ни черта не знал, что Феликс и… она приедут, я заказал столик, но только для нас двоих, ты и я, обед в твою честь, нам надо поговорить…

   – Вечером.

   Ни капли?

   Лео изучал отца – он не был уверен, что это его успокоило. Когда они виделись в последний раз, отец тоже не пил, Лео потребовал, чтобы Иван перед ограблением был трезвым.

   И все равно все полетело к чертям собачьим.

   Так что в ближайшее время надо держать отца на расстоянии. Не отталкивать его. Но и не пробуждать в нем отцовский инстинкт, который иногда вдруг проявляет себя.

   – Ты сказал – вечером?

   – Да. Вечером увидимся. До вечера мне… надо кое-что сделать. Окей?

   Лео, уходя из-под разочарованного взгляда, прошел мимо маленького грязного «сааба», на который указал ему отец, предложив подвезти, зашагал прочь от стены, от тюремных ворот и дней, проведенных в заключении. Он направляется в другое место.

   К шоссе в нескольких милях к юго-западу от Стокгольма.

   К совершенно обычной придорожной стоянке.

   Чтобы похоронить прошлое, а потом – вернуть себе то, чего не существует.

* * *

   Ему бы чувствовать себя счастливым, всю дорогу, самым нутром. Свободен. После шести лет он волен наконец делать все, что хочет, даже остановить машину и отлить ровно тогда, когда пожелает. Но он не ожидал такой компании там, у ворот. Три человека, да. Мама, Феликс. Все правильно. Однако третьим должен был быть не отец. Какой-то сложный клиент. Сегодня, когда после стольких лет Винсент мог наконец встретиться со старшим братом?

   Лео направлялся на юг, через Стокгольм, которого так давно не видел. Мимо съездов, ведущих в пригороды, в Вестерторп, Фруэнген, Бредэнг. Оказавшись там, где старая дорога тянется параллельно новой, он невольно повернул голову на промельк леса, где вечер за вечером лежал на мохе, среди жужжащих комаров, следя за военным проверяющим. В дни, когда он был еще невидимкой без записи в реестре судимостей. Когда у него не было уголовных знакомых ни в пределах, ни за пределами тюремных стен. Когда он опустошил военный склад, двести двадцать один автомат, – и остался незамеченным.

   Теперь они знали, кто он.

   Теперь ему придется думать и действовать по-новому.

   Долгая дорога через леса и поля, которые, казалось, никогда не кончатся, вид, не ограниченный дверями камер и бетонными стенами с двойной, бритвенной остроты колючей проволокой. Лео миновал Салек, Рённинге и помахал съезду на Халль… Халль, самая суровая шведская тюрьма, не считая Кумлы, место, в котором он побывал в общей сложности трижды, пока отсиживал срок. Так работала система: ярко-синие машины без опознавательных знаков уезжали на рассвете, чтобы заключенный не узнал, каким будет следующий день, не успел завязать знакомства. Лео был фактором риска с высоким уровнем опасности. Если человек может пробраться на склад оружия, то сумеет и выбраться из тюремной камеры.

   Мост Сёдертелье. Он и забыл, каким прекрасным может оказаться такая простая вещь, как автодорожный мост и вид на канал под ним. Узкий съезд направо, на Е-20, шоссе, оканчивающееся где-то на западном побережье Швеции, оно ведет прямо к морю, открывающему дорогу в остальной мир. Так далеко ему не надо, пока не надо; он затормозил у щита, на котором было обозначено расстояние до Эребру и Стренгнэса, потом еще раз притормозил возле следующего, поменьше, синего с черным, с изображением скамейки под елкой и цифрой три. Придорожная стоянка и его первая промежуточная цель.

   Длинная фура с польскими номерами. Два туалета. Несколько скамеек, рядом – урны.

   Все.

   Здесь его склад, здесь он устроил тайник.

   Стоянка на большом шоссе, малолюдная – ни киоска, ни автозаправки. После долгого тюремного срока такие места кажутся одинаковыми.

   Он заглушил мотор прокатной машины и вылез под солнечные лучи, зевнул, потянулся, огляделся. Один-единственный человек. Жидкие волосы, неопрятная борода, в углу рта – сигарета без фильтра. Шофер. Всю жизнь – за пухлым рулем большегрузных машин.

   Лео кивнул ему, получил ответный кивок и повернулся спиной к ничего не значащему человеку. Рядом одна за другой проносились машины; он вгляделся в лес по ту сторону дороги – в основном сосны и пара-тройка берез с тяжело свисавшими ветвями, там и сям – белые пятна снега.

   Где-то между седьмым и восьмым ограблением. Стоя на этом самом месте, он высмотрел высокий и почти круглый валун в тридцати двух шагах от придорожной канавы. Первый знак. Тогда была осень, раннее утро, пахло компостом – теперь пахло талой водой, жухлой травой и выхлопными газами.

   Он переместился к багажнику и прежде чем открыть его, убедился, что водила большегрузной фуры все еще курит, выпуская дым старомодными колечками. Лео открыл багажник. Все на месте. Арендованная машина, которая с полным баком ждала его на автозаправке «ОК» в Вестерберге, была экипирована согласно его инструкциям – дорожная сумка, пластмассовая бадья и складная лопатка слева, картонная коробка с непромокаемыми ботинками, компасом и двумя телефонами с заранее занесенными в память номерами – справа.

   Он переобулся, свернул куртку и подождал, пока тяжелая фура не уедет, не исчезнет на внутренней полосе оживленной магистрали – надо было убедиться, что рядом нет ни единого живого существа. Потом, с сумкой на плече, перепрыгнул заполненную мелким гравием канаву и углубился в еловый лес. Ботинки вязли в мокрой траве и сыром снеге, но он ощущал себя легким, сильным – последние полгода заключения он усердно качал мускулатуру. Не массу, как другие. Он тренировался, используя вес тела: отжимания, растяжки, приседания, он учил свое тело не мешать собственным движениям. Если за Лео еще когда-нибудь погонятся двадцать пять полицейских из элитного подразделения, он будет двигаться быстрее преследователей.

   Лео не помнил, чтобы камень был таким большим. Он поводил рукой по шероховатой поверхности на уровне груди; наконец пальцы нащупали трещину. Рыхлый тяжелый снег отвалился и ссыпался вниз, но именно здесь Лео и должен встать – спиной к трещине, – чтобы увидеть знак номер два.

   Раздвоенное дерево.

   Одна половина давно иссохла, зато другая тянется к ломкому весеннему небу – он еще в прошлый раз предположил, что в дерево ударила молния.

   Пройдя чуть дальше, он повернулся спиной к оставшемуся стволу, приложил прозрачный компас к глянцевитой карте, повернул компас так, чтобы вспомогательные линии оказались параллельны линиям на карте. Северная стрелка указывала на север, курсовая стрелка – косо, на запад; он сделал первый из девяноста двух шагов последнего отрезка пути.

   В день, когда их отправили по разным тюрьмам, они были друг для друга всем – а теперь один из них даже не появился, когда им предстояло воссоеди ниться.

   Раздражение. Раздражение грызло, давило, не отпускало.

   Четырнадцать шагов.

   Все это время в разлуке – и младший брат, которому он менял подгузники, которому готовил завтрак – не приехал!

   Двадцать два шага.

   Два мобильных телефона в нагрудном кармане. Один с шифровальной программой, один – обычный, карточка без абонента, по нему он сейчас набирал номер, заранее введенный в память. Подождал, пока сигнал передастся от опоры к опоре. Один, другой, третий. Никто не отвечает.

   Двадцать семь шагов.

   Он позвонил еще раз. Еще сигналы.

   Или… двадцать восемь?

   Этот черт так и не ответил.

   Может, двадцать девять?

   Лео остановился, сделал несколько вдохов и выдохов. Не помогло. Он сбился со счета. Раздражение скользнуло по коже, вошло в тело медленно, как игла. Воткнулось, убралось, опять воткнулось, опять убралось.

   Винсент не приехал. А теперь – даже не отвечает!

   Лео вернулся назад. К точке номер два. Раздвоенное дерево, спиной к здоровому стволу, компас – на блестящую бумагу карты. Он пошел, снова считая шаги и одновременно набирая номер в третий раз.

   Долгие гудки. Потом – голос, по которому он так соскучился.

   – Алло?

   Тогда это был голос подростка, теперь голос принадлежал мужчине, которому могло быть и двадцать, и тридцать лет.

   – Алло-алло, братишка.

   Которому теперь столько же, сколько было ему, когда их взяли.

   – Лео?

   – Да.

   – Это ты… Черт, я не узнал твой номер.

   – Ты сегодня не приехал.

   – Я…

   Пятнадцать шагов.

   – …черт, Лео, мне так жаль…

   Теперь счет пошел легче.

   – …работа, знаешь, клиентка никак не могла решить, каким, блин, кафелем хочет облицевать камин.

   Раздражение понемногу унималось, уже не так пронзало тело.

   – Работа? Мама говорила. Винсент, да у тебя своя фирма!

   – Мгм.

   Шесть разговоров по телефону в шумном тюремном коридоре. По одному в год. Вот и вся связь. А теперь – по звуку, кто-то открывал там рядом банку краски – все стало совершенно ясно. Его младший брат находился в гуще ремонта, жил взрослой жизнью с упорядоченными буднями.

   – Так когда увидимся?

   – Увидимся?

   – Да, Винсент. Увидимся. Я хочу повидаться со своим младшим братом.

   – Да понимаешь, тут так много… Черт, не могу сказать точно, я…

   – Может, завтра? Или у тебя там сложный клиент?

   – Ну… может, я…

   – Винсент, ты пытаешься избежать встречи со мной?

   – Нет. Нет, черт. Ты же понимаешь. Я только…

   – Тогда так. Завтра, у мамы. Окей?

   – Сто процентов. Увидимся завтра.

   Тридцать два шага. Лес, неподвижный и спокойный. И солнце – пробивается сквозь плотную сетку еловых ветвей, упрямые лучи греют по-апрельски. Сорок четыре шага. Он перешагнул яму с жидкой грязью, огляделся, в последний раз сверился с компасом. Пятьдесят семь шагов. Красная стрелка дрожала под прозрачным пластиком, указывая на магнитный северный полюс, а другая стрелка – та, что в корпусе – указывала на его будущее.

   Осталось тридцать пять шагов.


   Винсент еще подержал телефон в руке, закрыл крышку. Беседа осталась там. Слова, которые он не хотел снова выпускать, не хотел давать им покрасоваться – так бывает, когда тебе стыдно.

   Отключить звонок. Положить телефон на красную крышку банки со шпаклевкой, дисплеем вниз.

   Телефон зазвонит снова.

   Но – не слыша звука, не видя засветившегося экрана – он об этом не узнает, и отвечать на звонок не придется.

   Он стоял на коленях в ванной, облицованной обычным белым кафелем. Если не считать тонкой полосы золотистой мозаики вокруг зеркала-сердечка. Цвет выступал из стены, будто гной из раны.

   Он попытался улыбнуться своему отражению в зеркале.

   Не вышло. Губы просто неуверенно растянулись.

   Винсент, ты пытаешься избежать встречи со мной?

   Если его голос был таким же виноватым, как глаза, глядящие сейчас на него из зеркала, то Лео все понял. Ложь. Один брат лгал другому.

   Остался один стык, липкая белая масса – и кафельная стена готова. А из кухни – влажный шорох малярного валика: там заканчивают белить потолок. Еще день – и эта квартира готова, новые владельцы могут въезжать.

   Тревога.

   Он попытался выбросить ее из головы.

   Он сейчас рад любым мыслям, чем больше их вертится, тем лучше – лишь бы они снова пинком запустили мозги и пинком же выгнали проклятое беспокойство, которое пробралось в него пару недель назад и распространилось по всему телу. Когда он внезапно осознал, что старшего брата выпускают, готовят к освобождению.

   Винсент шагнул из ванной в коридор – звук прокатился эхом по пустому пространству – и оглядел то, что было теперь его работой, его жизнью. Он создал эту фирму через полгода после того, как сам вышел из тюрьмы. Чтобы никаких начальников с вопросами о его прошлом. Дело быстро пошло на лад, один заказ сменялся другим, один довольный клиент сменялся другим таким же довольным.

   Работа, которой ему хватало впритык. Доход позволял сводить концы с концами, не более. Но он, идиот, еще нанял человека себе в помощь; тот самый влажный шорох валика, белившего потолок на кухне.

   Не желая ни с кем больше связываться, они работали бок о бок – красили, забивали гвозди, клали кафель. Он не рассказывал об этом никому, ни Феликсу, ни маме. Как рассказать, если он даже себе не мог объяснить, зачем? Зачем он позвал еще две руки, если вполне хватало своих собственных? Как вышло, что нанятый на один раз маляр все помогает и помогает ему?

   – Закончишь здесь – на потолке ванной тоже осталось несколько пятен.

   Он встал на пороге кухни, следя за точными уверенными движениями мастера.

   – Скоро закончу. Видал, Винсент? Матовое эти идиоты хотят, не блестящее. Придурки. Матовое, на кухонном потолке.

   Высота потолка – три с половиной метра. Он старался изо всех сил, работа спорилась, черенок валика был словно продолжением грубых пальцев маляра.

   – И еще, Винсент. Кто это был? С кем ты разговаривал?

   Зачем.

   Он знал, зачем.

   Стать ближе. Ближе к смутным воспоминаниям.

   Ему семь лет; папа протиснулся в прихожую – бешеный, трезвый, со сжатыми кулаками, которые принялись методично молотить мать.

   Вот зачем он его нанял.

   Он надеялся.

   Но несмотря на пару месяцев среди банок с краской и плиткорезов он не слишком-то приблизился к пониманию.

   – Винсент!

   – Что?

   – Кто это был?

   Недавно нанятый маляр смотрел на него. Квартира была маленькая, между ванной и кухней – не больше двух метров, звук легко переносился через пустое пространство. Маляр, наверное, слышал весь разговор и понял, кто звонил.

   – Ты про кого?

   – Про того, с кем ты разговаривал.

   – Ни с кем.

   Он сказал про Лео – никто.

   – Ни с кем, Винсент? А разговаривал-то с кем? Или ты торчал в сортире и трепался с кафелем?

   – Ты знаешь, кто это был.

   Никто.

   – Лео. Это был Лео. Мой старший брат. Твой старший сын.

   Никто.

   Винсенту было стыдно, как тогда, когда он заглянул на кухню и встретил взгляд отца, взгляд их отца. Валик в грубой руке опустился, капли упали на жесткую бумагу, защищавшую пол от краски.

   – Я ездил туда, Винсент. Сегодня утром.

   Капли краски на бумаге. Он ненавидел такие брызги – они быстро застывали, чтобы потом, когда на них наступишь, лопнуть, как яйцо всмятку, и оставить липкие точки на полу соседних помещений.

   – Когда открылись ворота. Когда он вышел.

   Теперь он и видел, и не видел эти капли, трудно тревожиться из-за краски на подошвах, когда мир вот-вот рухнет.

   – Ты был… там?

   – Да.

   – И ничего мне не сказал?

   Отец поместил валик в поддон, прислонил длинный рифленый черенок к стене и удобно устроился на банке с краской.

   – Да. Так было лучше всего.

   – Так… лучше всего?

   – Потому что мне показалось – тебе не слишком-то хотелось говорить с ним.

   Иван откинулся на невидимую спинку, вытащил из нагрудного кармана пачку табака и еще одну, поменьше, красную, с бумагой для самокруток «Рисла», насыпал светло-коричневый табак на тонкий листочек.

   – Или я ошибаюсь? Каждый раз, когда я пытался поговорить с тобой о твоем брате, о Лео, ты… или полировал, или шпаклевал, или делал что угодно другое, лишь бы не отвечать.

   Иван поднялся, широко распахнул окно, взял с подоконника широкого эркера зажигалку, затянулся.

   – Вы мои сыновья, вы держитесь вместе, я, черт возьми, научил вас этому. И самое важное для вас теперь – научиться держаться вместе, не грабя банки.

   – Значит, ты был там? У стены?

   – Да.

   – Ты стоял там, с мамой и Феликсом?

   – Да.

   Винсент беспокойно задвигался, нога опасно приблизилась к каплям краски.

   – Вы разговаривали, ты рассказал, что… работаешь со мной?

   – Нет. Я не хотел вмешиваться. Вы теперь взрослые.

   Еще затяжки; Иван сплюнул табачные крошки в весенний воздух.

   – Итак. Этот телефонный разговор. Почему ты не приехал?

   – У меня не было времени.

   – Было у тебя время, Винсент.

   Отец смотрел на него, сквозь него, набычившись, выдвинув челюсть, взгляд колючий, как шило – так, по рассказам Лео и Феликса, он смотрел на них иногда. Сам Винсент был слишком мал, чтобы помнить это.

   – Не отталкивай его, Винсент. Ты нужен ему. Понимаешь? Лео может измениться. Как я. Как ты. Вы все еще братья, несмотря ни на что.

   – Я его не отталкиваю.

   Винсент сделал шаг, приблизился к отцу. Оба одинаково высокие, обоих венчают одинаковые копны волнистых волос.

   – Я просто не мог приехать туда. Не мог опять уткнуться в эту проклятую стену. Я не хочу больше видеть тюрьму! Понимаешь, папа? Мне было семнадцать, когда мы начали. Семнадцать! И за решеткой тюрьмы Мариефредс я вдруг осознал. Что это я. Я, семнадцатилетний, перепрыгнул кассовую стойку с пистолетом-пулеметом через плечо. А теперь – все. Больше никаких тюрем.

   Злость. Она пришла, но только с последними словами. Так что он дал ей улетучиться. Он научился этому. Злость надо стравливать малыми дозами, как пар. Если слить сразу слишком много, она не уйдет – напротив, возрастет, потребует больше места.

   – Я увижусь с ним. Завтра. Мы обедаем вместе.

   – Вы с Лео?

   – Мы с Лео, Феликсом и… мамой.

   – И с ней тоже?

   Черт. Он не собирался рассказывать, что мать собирает сыновей у себя дома. Лишнее это. Может даже пойти во вред.

   – Да, это она предложила… ну знаешь, у нее дома.

   Равнодушие во взгляде. Вот как отец попытался посмотреть на него, прежде чем взяться за длинный рифленый черенок, чтобы положить новый слой побелки. Но отец не был равнодушен. В глубине души – нет. Винсент был в этом уверен. Каждый раз, когда он пробовал приблизиться (что и было его целью) к другому, прежнему папе, которого ему так не хватало, слова точно замерзали внутри тяжелого отцовского тела, окуклившиеся, несформулированные. Единственное, что Винсент усвоил – это что отец не хочет подпускать его к себе, не хочет говорить о себе самом.

   Вот и теперь ничто не пробилось на поверхность. И пока Иван раскатывал матовую краску по оставшейся половине кухонного потолка, Винсент повернулся к мойке и крану, наполнил жестяное ведро водой, замесил затирку для швов. Лео может измениться. Широкие, мягкие движения – стоя на коленях на жестком полу, он заполнял швы между кафелем вязкой массой. Как ты. Как я. Несколько дней назад ванная была до середины стен выложена блестящим коричневым кафелем. Выше, до самого потолка, были водоотталкивающие обои в желто-оренжевый цветочек. Теперь все тут стало белоснежным. Простое и красивое изменение. Но в мире, из которого только что вышел Лео, среди рутины, где течение времени структурировано несколькими простыми правилами, оно выглядело бы отвратительно. Перед тобой стена, над тобой – колючая проволока, позади тебя – время. Каждое утро ты просыпаешься, погружаешься в однообразную обыденность и знаешь, что все это дерьмо – просто тонкий слой, прикрывающий насилие, царящее на лестнице, по которой все норовят взобраться. И ты тоже здесь, крепко держишь руку, она извивается, чтобы освободиться, пинки сыплются на стукача, он не сможет потом ни стоять, ни сидеть, ни мочиться. Он прошел через это – как и Лео, конечно. Старший брат, которого он так любил, который был для него всем, дольше просидел за бетонной стеной, да еще и в более суровой тюрьме – в тюрьме для тех, кто поднялся по лестнице насилия выше всех.

   Да. Он только что солгал по мобильнику. Не чтобы отвертеться, а из-за страха. Он боялся, что Лео, выйдя из тюрьмы, опять станет планировать ограбления, которые потребуют участия его братьев.


   Компас – красная дрожащая стрелка указывает на магнитный северный полюс, другая стрелка указывает на его будущее – лежал в вытянутой ладони. Осталось двенадцать шагов. Он уже видел, узнавал это место. Трава и мох; красивая, одиноко стоящая ель и две низенькие березы образуют треугольник вокруг метровой высоты валуна.

   Лео дышал спокойно, и в груди – в глубине – было мягко. Встать вот так, тридцать два шага плюс тридцать семь шагов плюс девяносто два шага в глубину леса, от придорожной стоянки в северном Сёдерманланде, где-то между Сёдертелье и Стрэнгнесом, – и словно не было всех этих лет, так хорошо он все помнил, знал даже, где и как копать.

   Руку на землю. Влажноватая, холодная. Он отгреб траву, мох, бурые листья. Острый край лопатки рубил корни, извивающиеся в черной земле. На тридцать сантиметров вглубь. Не больше. Наконец он наткнулся на нее – крышку под защитной пленкой. Муфтовый замок тщательно обернут уплотнителем и тканевой клейкой лентой. Несколько минут – и лопата рассекла все слои почвы. Саму крышку следовало открутить. Изнутри емкость была круглая, гладкая серая пластмасса, обычная труба ПВХ, сточная, как они ее называли, когда трубка подтекала и вонь распространялась по дому. Сейчас она не пахла ни сточными водами, ни экскрементами, ни илом. Она пахла машинным маслом.

   Рядом еще одна трубка – такая же. Пластик, замок, липкая лента. Он тогда зарыл в землю две трубки вертикально.

   Его собственный safe house. На случай, если все пойдет к черту. Всегда оставлять себе возможность уйти. А оно и пошло к черту. Провалившееся ограбление и полицейский, у которого позже оказалось имя – Джон Бронкс.

   Лео лег на живот и сунул руку в одну из серых трубок. Нащупал черный мешок для мусора, рука попала в потекшее машинное масло. А потом – что-то металлическое. И круглое. Так он их тогда поставил – дулами вверх.

   Он вытащил оба мешка. В каждой тубе было по автомату, каждый смазан, завернут в несколько слоев пленки. Потянулся, пошарил ниже, нащупал сначала коробки с боеприпасами, по двадцать патронов в каждой, вакуумная упаковка спасает от перепадов температуры, от конденсата, который мог сделать порох бесполезным, а потом, под ними, еще пакеты: деньги, теплая одежда, бритва, ножницы, краска. Пересчитал деньги, взял половину, остаток положил назад, к одежде и тому, что должно было изменить его внешность. Помочь ему уйти от погони. Потом вернул землю, траву, листья и мох в яму и веткой повозил по земле туда-сюда, чтобы затереть следы ботинок.

   Торопливо глянул на часы. Осталось четыре часа и двадцать три минуты.

   Надо торопиться.

   Брат того легавого уже интересовался, где его носит.

* * *

   Назад через едва проснувшийся весенний лес, сумка режет плечо, десять кило автоматического оружия, боеприпасов, денег. Последний отрезок пути до стоянки он крался с осторожностью – не быть увиденным, не оставить следов. Еще два большегруза завернули на парковку, пока он бродил по лесу и копал землю, теперь они стояли на парковке у европейской магистрали, припарковавшись перед его арендованной легковой машиной. Лео подобрался ближе, спрятался за двумя елочками. Фуры с литовскими номерами. Двое молодых водителей курили, болтали, смеялись. Он дождался, пока они закончили и отъехали, как тот поляк, подальше по левой полосе, торопливо прошел к своей машине, открыл багажник, сумку и положил полиэтиленовые пакеты с оружием в пустую пластиковую емкость.

   До следующего городка ехать недолго. Стрэнгнес. Население кормят автомойки самообслуживания. Приветливая женщина с милой улыбкой, сидевшая за кассой автозаправки «ОК», объяснила, что за заправочной станцией есть три одинаковые мойки, разделенные основательными стенками, что одна из них скоро освободится и что минимальное время бронирования мойки – час. Он заплатил за четыре часа и уже ушел было, но вернулся.

   – Еще мне понадобится смазочное масло. Обычное 5-56 подойдет.

   – Что-то заедает?

   – Скорее для профилактики. Чтобы ничего не заедало.

   – Да, это масло почти для всего годится, я сама им велосипедную цепь смазываю и…

   – Спасибо.

   Три одинаковые прямоугольника, размером приблизительно с гараж. В окошке двери слева он заметил такси, таксист, стоя на невысокой лестнице, шваброй намывал синюю крышу автомобиля; справа помещалась легковушка постарше, с дальним светом и противотуманными фарами, с двойной выхлопной трубой. На номерном знаке красовалась наклейка «Жирный вольвовод». Эту машину тщательно поливал из шланга очень молодой человек в повернутой козырьком назад желтой бейсболке. Бокс посредине оказался свободен, и Лео задним ходом ввел машину туда, скрыв багажник от чужих глаз. Стены с обеих сторон, как и обещала кассирша, были настоящими, а не невнятным подобием занавесок, которые больше показывают, чем прячут.

   Для начала Лео вымыл жестяной кузов, не то чтобы тщательно, однако с прицелом на то, что его машина должна быть мокрой, блестеть и выглядеть достаточно чистой, когда он выведет ее из бокса. Проверил еще раз: автомобиль немного виден с одной стороны, остальное – под защитой трех стен. Он открыл багажник, вытащил пластмассовую емкость с черными мешками, мешки положил на асфальт. Два АК-4. Прежде чем зарыть автоматы, он тщательно смазал металл, покрыл оружие толстым слоем машинного масла, автоматы должны в нем купаться; потом завернул оружие в пленку. Не для того, чтобы масло не высохло, а для того, чтобы оно не утекло в воду. Жир и масло не дали автоматам заржаветь. Завернуть их в мешок, засунуть в трубку – и они простояли бы так вечно. Если упаковка герметична, глубина ямы не имеет значения.

   Теперь все это следовало удалить.

   Лео размотал пленку, слой за слоем, утопил оружие в бензиновом и в щелочном жирорастворителях, дал составам подействовать, а потом смыл их из такого же шланга, из какого поливал свое «вольво» желтокепочный парень в соседней секции. Но в полную силу. Оружие – вещь не такая ломкая, как автомобильный мотор. Он хорошенько продул автоматы сжатым воздухом, вытер последние капли тряпкой, висевшей на крючке над шлангом, обрызгал оружие машинным маслом из распылителя.

   Покинув автозаправку, Лео выехал на шоссе номер 55 и покатил на север; с моста Стрэнгнесбрун открывался фантастический вид на неподвижную блестящую воду озера Меларен. В багажнике лежали два готовых к бою автомата. Двадцать один километр, если верить Сэму. От этого красивого моста до переправы с паромами, ходившими раз в час. Автомобильная поездка по исконной Швеции, в здешних лесах таятся рунические камни и захоронения бронзового века, на обочинах мелькают щиты с предложением bed and breakfast и объявлениями о блошиных рынках. Потом повернуть направо возле деревенской лавки и остаток пути проехать немного медленнее по извилистой, скверной, забытой богом дороге.

   Сэм.

   Друг.

   Тот, на кого он мог бы даже положиться.

   Он, который никогда не полагался ни на кого, кроме своей семейной банды. И вот теперь он попробует сделать это. Несмотря на бешенство и ненависть, которые испытал при первом разговоре с Сэмом.


   Сонное утро, еще одна рабочая смена с деревянными кубиками и шурупами. Он поднялся, распрямил спину, посмотрел в окно. У тюремных ворот остановилась машина. А когда с водительского места вылез мужчина лет сорока, что-то порвалось в груди, взорвалось, волной хлестнуло к горлу, едва не перешло в крик. Так ощущается слепая ярость. Тот самый легавый! Бронкс даже выглядел, как в последний день суда. Будь я проклят, если на нем не та же самая одежда – джинсы, кожаная куртка, ботинки. Какой-то заключенный с другой стороны коридора, из камеры номер семь. Его звали Сэм Ларсен, и он отсиживал пожизненное; охранники забирали его на свидание, о котором не было заявлено заранее. Легавый Бронкс – и Ларсен в тесной комнате для свиданий! Бронкс явился, чтобы добыть информацию! Следователь Бронкс, который засадил в тюрьму трех братьев и их отца, но у которого не было ни сведений о тайнике с оружием, ни доказательств по ограблениям, хотя именно на ограбления и нацелилось обвинение. И вот теперь он, значит, явился на свидание к Сэму Ларсену, этому главе целевого фонда тюремных сплетен.

   После обеда Лео в первый раз без приглашения шагнул в камеру соседа.

   Готовый к конфликту.

   Он говорил о правилах чести, о тюремных старожилах, о тех, кто совершил сексуальное преступление и находился в самом низу, рядом со стукачами; на местную этику притворства ему было наплевать – это лишь подобие иерархии для тех, кто сделал тюрьму стилем жизни, а такие его не интересовали. Он не был настоящим уголовником, свои вопросы он задавал, руководствуясь собственным расчетом, его занимало только, как защититься самому и защитить братьев.

   Сэм смотрел на него в упор, ждал.

   – Ты закончил?

   – Нет.

   А потом подошел ближе.

   – Тогда постарайся закончить. Если хочешь выйти из моей камеры до того, как я переломаю тебе ноги.

   – Стукач? И угрожает? Обычно бывает наоборот. Тем более – вести здесь разносятся быстро.

   Так близко, что лицо стало нечетким.

   – Слушай.

   – Ну?

   – Легавый, о котором ты говоришь… приехал сказать, что моя мать умерла. Так прояви немного уважения и уйди, дай мне оплакать ее спокойно.

   Больше не было угроз. Не было громких голосов.

   Ничего этого не требовалось.

   Заключенный, вломившийся в камеру номер семь, почувствовал себя дураком и ушел, устыдившись.

   Лишь потом, когда их заперли по камерам на ночь, Лео задумался, с чего бы это инспектору из уголовного отдела вдруг сообщать заключенным о смерти матерей? И он решил, что такие вещи не входят в обязанности уголовного инспектора. Что Сэм сказал ему не всю правду. Что утром придется опять навестить ту камеру и не уходить, пока все не разъяснится.


   Извилистая, узкая, ухабистая дорога наконец кончилась. После крутого поворота и поляны, по которой пробежали две косули, Лео встретили красивая синяя вода и ярко-желтый канатный паром. Арнё угадывался на другой стороне залива, расстояние от озера до моря всегда высчитать трудно, но он предположил – несколько километров, не больше. Он взглянул на дисплей мобильного телефона; время шло к часу, паром скоро отчалит от пристани с красным домиком, шлагбаум поднимется, и заработает мотор, начнется пятиминутное путешествие между материком и одним из островов озера Меларен, пять минут, которые отделят тишину от еще большей тишины. Двенадцать местных и несколько приезжих отпускников – так Сэм описал этот остров, и потому Арнё был идеален для того, чтобы без помех произвести необходимые приготовления, а потом так же без помех убраться оттуда. Лео въехал на палубу, ответно помахал паромщику, а когда паром отчалил, вылез из машины – подышать морским воздухом, посмотреть на воду, поглазеть на белые бурунчики, игравшие по обе стороны парома.


   Он сделал новую попытку вторгнуться в камеру номер семь, когда Сэм Ларсен стоял спиной к двери и стелил постель. Запрещенную попытку. Несмотря на условный сигнал – красный шнурок, которым Сэм обмотал дверную ручку и который в этом отделении тюрьмы означал «не входи, мать твою, не мешай мне!» – решил войти незваным. Вторая попытка дала ему преимущество. Он застал обитателя камеры врасплох. Лео осторожно открыл дверь и стал рассматривать широкие плечи; он отдавал себе отчет, что этот человек значительно крупнее его самого, сильнее, последние двадцать лет он преобразовывал свое отчаяние в мускулатуру в тюремном спортзале. Один-единственный удар. Вот что его ждет, если Сэм решит действовать. Если диалог сменится дракой, целить надо будет в кадык. После правильного удара именно в это место стукач не сможет разговаривать с легавым.

   – Ты вчера соврал.

   Сэм торопливо обернулся. Но не напал.

   И когда ответил чуть погодя – даже не повысил голос.

   Беспричинная агрессия между ними, невысказанные, висящие в воздухе угрозы, общая ненависть и враждебность, наполнявшие каждый вдох и выдох на семи квадратных метрах камеры, – их все равно не скроешь.

   – Уверен?

   – На многих донес? Разгуливаешь по отделению, навострив ушки, ловишь все, что услышишь, да еще нассал мне в мозг, захотел прикрыть свое дерьмо идиотским объяснением – легавый-де приходил к тебе, чтобы рассказать про умершую маму.

   – Сдай-ка назад. В коридор. Сейчас же.

   – Еще раз. Бронкс – легавый. Вы с ним – в комнате для свиданий. Что он хотел узнать от своего персонального крысеныша? Где оружие? Как найти добычу и доказать, что ограбления – наших рук дело?

   Кто угодно другой из всего отделения, из всей тюрьмы.

   Окажись тогда в этой камере кто угодно другой – и стены засочились бы кровью.

   – Слушай.

   – Ну?

   – Вот что… да, весьма печально, что именно ты не проявил уважения к шнурку, вошел в мою камеру без стука. Я думал о тебе лучше. Ты долго водил за нос Бронкса-легавого. Пару лет. И мне это нравилось.

   Уже тогда между ними словно существовала какая-то странная близость. В разгар ненависти, угроз – они как будто были связаны.

   Поэтому Сэм продолжил.

   – Видишь ли, его мама – она тоже умерла.

   – Что?

   – Ты меня слышал.

   Лео его слышал. Но сначала не понял.

   Отвращение, дистанция между Сэмом и тем, о ком они говорили.

   – Он твой… брат?

   – Да.

   – Легавый, который приходил на свидание – мы о нем сейчас говорим? О Бронксе?

   – Да.

   – Бронкс – твой брат? У вас разные фамилии, но ты БРАТ легавого, который засадил меня сюда?

   – Да. Полицейский. Но и мой брат тоже. Полицейский, брат. Ты, Лео, знаешь, как оно бывает между братьями. Только мама нас и связывала. А теперь она умерла, и нам с Джоном больше не о чем говорить.

   Там и тогда. Самый первый разговор, то, что понемногу превратилось в дружбу, в глубокое доверие. Ведь у них оказалось столько общего.

   Оба ненавидели легавого по фамилии Бронкс.

   Оба сидели в тюрьме строгого режима.

   Оба были старшими братьями в мирах, устроенных по одному образцу: мать соединяет семью, отец ее разрушает.


   Три извилистых километра. Еще более прекрасная, еще более деревенская идиллия. Он проехал через густой лес, через просторные поля, мимо церкви тринадцатого века, мимо усадьбы и крепости восемнадцатого века и свернул – как проинструктировал его Сэм – возле старой школы, которая некогда была полна шумных детей, но в пустоте которой теперь звучало только эхо. Сбросил скорость, когда снова заметил воду, а потом – красный забор; да, он проехал через весь остров, чтобы добраться до красного, в цвет забора, домика, что прятался за сучковатыми неухоженными яблонями.

   И вот он на месте. Все такой же огромный, тяжеловес чертов, могучие шаги через лужайку к остановившейся машине. Они обнялись, как было заведено в тюрьме. Два с половиной месяца. Столько они не виделись, столько прошло с тех пор, как Сэм освободился. Время после этого потекло иначе – только когда их общение прервалось, Лео понял, как ценил то, что воспринимал как должное, и как отчаянно, как сильно человеку за решеткой может не хватать настоящего друга. Только когда Сэму после двадцати трех лет отсидки заменили пожизненное на срок, а потом выпустили.

   Несколько глубоких вдохов-выдохов. Насколько же вкуснее лесной воздух. Муха, упрямо жужжащая у лица, пара хищных птиц кружит высоко в небе, в остальном – тишина и спокойствие. Ни одного человека.

   – И легавые сюда точно не доберутся?

   Сэм улыбнулся.

   Оба знали, кого Лео имеет в виду.

   – Самое безопасное в смысле легавых место в стране. Мой брат ненавидит этот дом. Сам понимаешь, почему. Ты ведь многое знаешь про меня. Про нас.

   Сумку на плечо, и они зашагали по траве к заросшему яблоневому саду, который, когда Лео подошел ближе, показался ему еще меньше. Дверь стояла нараспашку; Сэм провел его в спальню, потом еще в одну, они явно вошли с заднего двора.

   – Здесь сортир. Это маленькая гостиная. А это кухня. Всего сорок семь квадратов.

   Сэм указал на спальни.

   – Тесные. Как две камеры. Мать с отцом в этой комнате, мы с Джоном – там, на двухэтажной кровати. Каждое лето. Пока мне не исполнилось восемнадцать. Потом я поменял эту камеру на другую и летом стало меньше солнца и озера.

   Лео медленно оглядел бывшую родительскую спальню, разобранную двуспальную кровать.

   – Ты спишь здесь?

   Сэм поколебался. Не ответил. Словно Лео это не касается. Но наконец все же проговорил:

   – Других кроватей здесь нет.

   – Черт возьми, так это значит, что дом ненавидишь ты. А не твой брат-легавый.

   – Я думал, что ненавижу. Когда приехал сюда в первый раз, как только освободился. Но я ощутил тут… такое невероятное спокойствие. Понимаешь?

   – Нет. Не понимаю. В свое детство я возвращаться не собираюсь.

   Гостиная маленькая – кресло, столик шестидесятых годов, телевизор, – такую комнату гость просто минует, направляясь в кухню со скошенным шкафчиком, сосновыми стульями и черной дровяной печью. И кухонным столом – накрытым будущими ограблениями.

   Свернутая в трубку карта формата А3.

   Коробки для переезда – маски, ботинки, бронежилеты.

   Водительские права с фотографией Сэма, но выданные на имя какого-то Юхана Мартина Эрика Лундберга.

   Два рабочих комбинезона, синий и черный.

   А на кухонном диванчике ждало то, черед чему придет через пару дней, во время финального туше: половинки полицейских удостоверений с фотографиями его самого – бритая голова, снято в тюрьме с год назад – и Сэма. Рядом 3D-принтер для металлических сплавов, заказанный в Шанхае и прибывший в Швецию через лейпцигскую таможню, – оборудование, нужное для изготовления удостоверений.

   – И молочный фургон?

   – Яри как раз сейчас паркует его возле товарного пандуса.

   – И мы на него полагаемся? Все еще?

   – Слушай, если кто-то ввязывается в подобное, он относится к делу всерьез.

   Сэм протянул Лео водительские права, тот провел большим пальцем по пластиковой поверхности.

   – Да. Настоящие. Даже рельеф на месте. Именно так они и сделают, когда молочный фургон поедет через дорожные заграждения. Они это делают бессознательно – полицейские пальцы, которые проверяют водительские права. И если фургон будет в нужном месте… что бы ни случилось, пускай даже они оцепят весь этот чертов торговый центр, машина оттуда уедет. После превращения. Это колдовство. Камуфляж. Человек за рулем будет без маски, без каких-то особых примет, и когда легавые начнут процеживать всех придурков, которые станут рваться прочь оттуда, машина с молоком благополучно пройдет все фильтры. А багажник пускай себе проверяют, ведь в нем окажется только… молоко.

   Лео поставил сумку на кухонный пол. Открыл. Два чистых, свежесмазанных АК-4 и достаточное количество патронов, чтобы грабителям было чем отстреливаться, если придется. Один он протянул Сэму, второй оставил себе.

   – Мы успеваем проверить только два пункта из списка.

   – Не понимаю, отчего такая спешка. Лео, мы планировали это весь год. В деталях. А теперь у нас даже нет времени, чтобы пройтись по всему первому ограблению.

   Год. Встречи в камере Сэма, на дверную ручку намотан красный шнурок. Вот он, эффект тюрьмы: умножение контактных поверхностей, всех местных обитателей объединяет то, что они преступники, а сама она – теплица преступности, участники будущего преступления уже на месте и даже сведены друг с другом. Они встречались ежедневно (у Сэма в камере имелись кровать и стул), извлекая пользу из каждой минуты. Рассчитывали время, маршруты обходов охранников, пути отступления, транспорт. Но когда Сэм вышел на свободу – больше уже ни слова, из-за риска утечки, и потому ему пришлось в одиночку заканчивать то, что можно подготовить только на свободе.

   – Я понимаю, о чем ты, Сэм. Ты просидел в тюрьме черт знает сколько, считался особо опасным заключенным, но ты никогда не грабил банки. Ты нервничаешь. И пытаешься выпустить пар.

   Лео потянулся за свернутой картой, сковырнул резиновую завязку и развернул изображение места, которое им вскоре предстояло навестить.

   – Верно? Но ты знаешь, почему нам надо торопиться. И знаешь: если я планирую ограбление – оно удается. И что если мы не сделаем это сейчас, то потом будет поздно.

   Сэм не ответил, отвечать не требовалось – Лео знал, что он знает.

   Их совместный план.

   Четыре шага за четыре дня.

   Первый, которому они дали рабочее название «Молочный поддон», – всего через несколько часов. Второй, «Визит домой», – завтра. Третий, «Тест», через два дня, и четвертый, «Полицейский участок», финальное туше, в 14.00, когда уедет машина. Та, которая в последний четверг каждого месяца перевозит небольшие суммы. Сходный объем она повезет не раньше, чем через несколько лет.

   Забрать назад то, чего не существует. Самое крупное ограбление всех времен. И одновременно – победа над легавым, посадившим под замок его и его братьев. А потом исчезнуть, навсегда.

   – Здесь. Первый ключевой момент.

   Лео поставил по стакану на каждый угол только что развернутой карты, чтобы удержать бумагу, которая упорно пыталась снова свернуться в трубку.

   – Мы рассчитываем на шесть кассет с купюрами. Только пятисотки. Миллионов пять-шесть. Ровно столько, сколько нам нужно.

   Он указал на крестик в квадрате, заключенном в квадрат побольше, примерно в центре карты, поднял свой автомат, нацелился на что-то, легонько похлопал по стволу.

   – Наш личный мастер-ключ. Как только банкоматы выдадут «временно не работает», охранники откроют их с внутренней стороны – и мы им воспользуемся. Вот этим большим мастер-ключом. Открыть бронированную дверь, застать инкассаторов врасплох, сигнализация отключена, сейф нараспашку. Служащие укладывают деньги в банкомат, в эту минуту они чувствуют себя в безопасности. Тут мы стреляем в первый раз. Ты в синем комбинезоне – Синий Грабитель. Но стрелять прямо нельзя – пули пройдут насквозь, могут кого-нибудь ранить, а то и убить. Поэтому расстреливать замок надо наискосок. Тогда пуля не срикошетит, застрянет в бетонной стене. Вот почему мы берем шведские армейские боеприпасы – у них более толстая и жесткая оболочка. Вот почему мы берем шведское армейское оружие. Из русского АК-47 пришлось бы стрелять прямо, и тогда за дверью все было бы разнесено в клочья.

   Свернутая карта скрывала, помимо всех крестиков и стрелок, два зеленых круга. Лео указал на них, кончиками двух пальцев – точно в середину кружков.

   – Следующий ключевой момент. Момент, когда все решится. Смена машин, превращение, грабители перестают существовать. То, чего не предусматривают любители, то, чему мы посвятим некоторое время, потому что не хотим давать легавым преимущество.

   Вот что означали зеленые круги.

   Фургон № 1 и фургон № 2.

   – Смена машин произойдет прямо у них на глазах.

   Сколько раз он повторял это. А Сэм хотел и должен был слушать. То, о чем они говорили, не было больше отдаленным будущим – план становился реальностью.

   – Как-то я перед ограблением поставил две одинаковые машины на выездах из поселка – один и тот же цвет, одни и те же модель и номера, информация пошла к легавым из двух разных точек, и твоему братцу пришлось разрываться между двумя направлениями, а мы успели улизнуть. В другой раз я после ограбления сменил первую машину всего метров через двести от банка, который мы только что ограбили (мимо нас шли люди, жевали хот-доги), и твой брат не понял, что наша машина остановилась рядом с такой же, которая уже стояла там – два фургона, каждый смотрит в свою сторону. Мы просто незаметно перешли из одного в другой. Но, Сэм, еще никогда я не менял машину прямо на месте преступления, на глазах у легавого. И никто такого не делал.

   Голос звучал уверенно, и сам Лео чувствовал себя спокойным. Сейчас его задачей было вселить уверенность в напарника, сделать так, чтобы тот, кому через пару часов предстоит в первый раз целиться в людей из автомата, не волновался. Чтобы он понял: если грабители инкассаторской машины будут действовать вразнобой, из-за чего может начаться стрельба, именно он заморозит время и для тех, кто, пытаясь укрыться, бросится на пол, и для тех, кто кричит в рацию о перестрелке. Такую игру невозможно понять, она нелогична – и потому еще больше сбивает их с толку. Свободная зона. Время, когда грабитель может действовать свободно.

   – И именно ты, Сэм, будешь сидеть за рулем в самый критический момент. Когда машина подъедет к полицейскому кордону. На тебя они будут смотреть. Если ты спокоен, то и легавые спокойны. Они ищут грабителя, а не «тетрапак». Они ищут черный и синий комбинезоны плюс автоматы, а если на шофере и его помощнике зелено-белая форма, если они не нервничают и водительские права у них в порядке – то полицейский просто проведет пальцем по документам, нащупает рельеф и скажет, что «с машиной вроде все ОК, обычный молочный фургон, проезжайте, мы ищем машину поинтереснее».

   На полу возле печи стоял ржавый жестяной ящик с березовыми аккуратными поленьями с белой берестой, кое-где подернутой мохом. Лео взял два полена, пошарил на дне ящика, поискал мелочь на розжиг, нашел три острые березовые щепки.

   – Греет?

   Он открыл тяжелую латунную дверцу, она тихо скрипнула.

   – Да. Отлично греет. Ее вполне хватает, так что можно не связываться с электрическими обогревателями. Зимой во всем доме тепло.

   Поленья в четырехугольном отверстии печи, тонкие палочки под и между ними. Через некоторое время пламя стало ровным, улеглось, и дальше разговор пошел под знакомое пощелкивание сухого дерева.

   – Вот что, Лео.

   Сэм потянулся к бутылке, стоявшей на полке над печкой. Самогон, предположил Лео, – на бутылке не было этикетки. Сэм взял два стаканчика с посудной сушилки, наполнил.

   – Паромщик дал. Сам варит. Всегда приправляет чем-то, что растет на острове. В этой партии – бузина и еще что-то, чего я не распознал.

   – Спасибо, не сейчас. Не перед первым делом.

   – Ты только что старался ободрить меня. Теперь моя очередь.

   – Сэм, я сказал – спасибо, не сейчас.

   – Я слышал. Но ведь речь не о том, выпить или не выпить двадцать-тридцать миллиграммов алкоголя. Речь о том, что мы теперь свободны. И можем делать, что хотим.

   Лео взял стаканчик из руки Сэма, поднес ко рту. Пахло бузиной. И можжевеловыми ягодами, Лео был в этом уверен, может, еще и лапчаткой. Но пить не стал.

   – Нет. Мы пока не свободны. Когда мы будем на том чертовом корабле, на пути к Риге, Санкт-Петербургу и Сбербанку России, – вот тогда, в каюте-люкс, мы выпьем. Возьмем ящик шампанского. Тогда мы будем свободны, Сэм.

   Он поднял стаканчик, словно собираясь выпить за здоровье, и вылил в раковину то, что пахло бузиной и можжевельником. Потом потянулся к развернутой карте; последний взгляд на крестик в квадрате внутри квадрата побольше и на множество других квадратов в самой крупной в Швеции торговой зоне, открыл латунную дверцу печи и сунул карту в огонь, теперь уже смирный. Бумага вспыхнула и немного подымила, обращаясь в серый пепел.

* * *

   Никто из покупателей, стекавшихся сейчас через парковку к торговому центру, не знал, что через четыре с половиной минуты посреди парковки будет лежать в луже собственной крови мертвый человек.

   Не знал этого и никто из сотен терпеливо стоящих в бесчисленных очередях торгового комплекса. Люди собирались расплатиться за покупки и неторопливо двинуться к автоматическим раздвижным дверям с тяжелыми пакетами в руках.

   Инкассаторы в бронированной машине, медленно катившей по мокрому апрельскому асфальту, тоже ни о чем не догадывались.

   Не чуяли приближения смерти и двое мужчин в масках, один в синем комбинезоне, другой – в черном. Оба сидели на передних сиденьях черной «ауди-RS 7» модели этого года, припаркованной прямо перед главным входом в торговый центр. Позже полиция ошибочно определит эту машину как ту самую, на которой злоумышленники покинули место преступления.

16.14.10

   Дверцы автомобиля открылись одновременно. У служащего была такая широкая спина, что швы на коричнево-черной форменной куртке едва не разошлись, когда он двинулся к квадрату, вписанному в квадрат побольше возле множества других квадратов: строительный магазин, магазин электроники, продуктовый, мебельный и еще множество других. В стратегически важных местах этих квадратов находились сине-белые скорлупки банкоматов, аппаратов для выдачи наличных, эти неотъемлемые составляющие коммерции. Второй инкассатор – женщина, форма на которой была посвободнее, цепко держала сумку для перевозки денег. И хотя случайный грабитель на коротком отрезке между машиной и банкоматом легко мог бы проделать в серебристой сумке отверстие газовым резаком, женщина знала: вор не успеет вынуть деньги до того, как взорвутся ампулы с краской.

   Стеклянные двери плавно разъехались, и инкассаторы вошли в тепло, к двум банкоматам, встроенным в стену; на экранах горела надпись «вставьте карту».

   Вскоре, когда охранники окажутся в сейфовой зоне и начнут менять кассеты с купюрами, текст сменится на «временно не работает». Сигнал не только покупателям немного подождать, но и двум вооруженным грабителям – начинать.

   В отличие от прочих посетителей, устремлявшихся туда, где громоздились товары, инкассаторы свернули к кафе и игровым автоматам. Склонившись над вделанными в стену стойками, две молодые женщины в стеганых куртках заполняли лотерейные купоны, за сероватыми столиками пили из пластиковых чашек кофе таксист и двое папаш с детьми в колясках. Инкассаторы отодвинули тележку, загородившую дверь сейфовой комнаты; вынув связку ключей, отперли ее. По привычке оглянулись, прежде чем войти.

16.14.40

   Никто из находившихся возле длинного окна кафе не обратил внимания на черную, неправильно припарковнную «ауди». Из-за тонированных стекол трудно было заметить, что Синий Грабитель – тот, что сидел на пассажирском месте – направил бинокль на экраны банкоматов.

16.15.05

   В тесной сейфовой комнате места хватало только для деревянного стула и шаткого пластикового столика у тыльной стороны банкоматов, которая представляла собой дверцы сейфа. Чтобы открыть их, требовались ключ и кардридер; когда дверцы открывались, банкоматы временно переставали работать. Инкассатор-мужчина вытащил почти пустые денежные кассеты из недр банкомата, а женщина тем временем подняла крышку сумки; показались шесть сменных кассет с ровно разложенными купюрами. Когда женщина помещала третью кассету в банкомат справа, маленькая комнатка взорвалась.

   Восемь выстрелов подняли облако зернистой пыли, тысячи бетонных осколков ударили в стены и потолок, раня лицо и руки, словно стекло.

   Тишина, несколько секунд, не больше.

   Потом еще пять выстрелов, пули сквозь замок и наискось, в стену… отрикошетили, потянув за собой еще осколки, заставили охваченных паникой людей прижаться к полу.

   Следующая картинка – без звука. Вибрации. Толстые подметки шагают по бетону, что-то ломается под рифленой резиной.

   Один из грабителей, в черном комбинезоне, наставил оружие на женщину, которая пыталась повернуться в направлении шагов. Глаза у нее воспалились и покраснели от пыли, она, поморгав, вызвала слезы, пыль превратилась у нее на ресницах в серую массу, от которой веки начали слипаться.

   Поэтому женщина не видела, что лицо грабителя скрыто под черной маской, что синий и черный комбинезоны одинаковы, что у одного из налетчиков на плече висит большая нейлоновая сумка.

   Не видела она и автомата, не видела руки, крепче прижавшей ее голову к полу.

   Она не могла даже закричать.

   Ей оставалось лишь издать короткий тихий стон, заглушенный лившимся из динамиков объявлением о скидках. Покупатели еще не подозревали, что оказались в эпицентре вооруженного ограбления.

16.15.45

   Тонкий острый пластик обвил запястья и лодыжки.

   Скотч заклеил рот.

   В ушах оказались затычки.

   На головы намотаны темные наволочки.

   Теперь инкассаторы были полностью изолированы от окружающей действительности.

16.16.10

   Черный Грабитель миновал разнесенную выстрелами дверь и направил оружие на быстро пустеющий торговый зал. Покупатели, которые не успели убежать, прятались за колоннами, полками с товаром, за кассами. Он прошел дальше, к входным дверям и парковке, к тем людям, которые в ужасе бросились на асфальт. Там он выпустил очередь поверх голов, опустошив магазин автомата; поменял, опустошил еще один. Надо было напугать их до потери сознания, чтобы никто не кинулся к тем, кто сейчас бежал сюда.

   Потом налетчик принялся ходить взад-вперед, чтобы входные двери открывались и закрывались и детектор работал не переставая.

   Оружие он держал обеими руками, стволом вперед; новоприбывшие покупатели могли видеть вооруженного до зубов грабителя так же отчетливо, как припаркованную неподалеку машину.

16.16.40

   Картинка читалась легко.

   Опустевший магазин. Грабитель на страже. Дверцы приготовленной для отступления машины открыты, мотор на холостом ходу.

   Именно так обстояли дела, когда на парковку влетел первый полицейский автомобиль. Оставалось не более пятидесяти метров между еще не выпущенной пулей и бампером полицейской машины.

   Между контролем и хаосом.

16.17.00

   Синий Грабитель приготовился, ведь это было частью плана. И все-таки дернулся от выстрелов, которые слышались одинаково отчетливо и в сейфовой комнате, и на парковке. Налетчики знали, что ближайший полицейский участок расположен всего в паре километров отсюда, и рассчитали, что первая машина прибудет почти сразу. Задачей Черного Грабителя было стрелять, бешено стрелять. Запугивать. Полицейские должны понять, что грабители вооружены не хуже их самих и что спрятаться за машиной невозможно – пули АК-4 прошьют жесть как бумагу.

   Пока на улице продолжалась стрельба, Синий Грабитель следил, чтобы инкассаторы так и лежали на полу – со связанными руками и ногами, с замотанными в наволочки головами.

   Они ни в коем случае не должны видеть, что он сейчас будет делать.

   На полу перед ним стояла нейлоновая сумка, в ней – шесть зелено-белых полуторалитровых молочных пакетов. Грабитель достал один и резким движением разорвал пополам. Молока в пакете не оказалось. Обе части были соединены изнутри клейкой лентой.

   Грабитель сунул кассету с купюрами в нижнюю часть пакета, нажал на верхнюю – и шов стал практически не виден. Первый подготовленный должным образом молочный пакет превратился в хранилище награбленного и содержал теперь девяносто тысяч крон. Грабитель уложил его в сумку и повторил процедуру еще пять раз. Скорость стрельбы на парковке нарастала, одиночные выстрелы сменились ураганным огнем.

   Синий Грабитель учуял запах еще до того, как увидел, как расползается по полу светло-желтое пятно, и рывком поднял сумку, чтобы телесные жидкости инкассатора не промочили ее.

   Ремень через голову, на левое плечо, сама сумка – на правом бедре. Потом грабитель побежал к главному входу, чтобы сообщить Черному Грабителю: первая фаза окончена.

   За ним потянулась цепочка подсыхающих следов: моча все же коснулась подошв.

16.18.05

   Две первые полицейские машины он продырявил, как сито. Но машины остановились, блокировав выезд. Пули грабителя в черном заставили полицейских искать защиты на земле. И если прежде полицейские не видели, что машины повреждены, то теперь поняли это: когда пули прошили жестяной кузов, в салоне загорелась резина.

16.18.15

   Шесть полных кассет в молочных пакетах, пакеты – в нейлоновой сумке, висящей на плече у грабителя в синем комбинезоне. Оказавшись у двери, Синий прокричал Черному «Готово

   Они должны были снова вернуться в магазин. Так они планировали ограбление, сидя в камере номер семь в отделении Н. Чтобы полицейские, в ожидании подкрепления прижавшиеся к земле, поверили, будто грабители, отрезанные от своей машины, будут искать защиты в торговом центре.

   Но грабители не рассчитывали, что подкрепление прибудет настолько быстро. Что где-то там, среди стоящих на парковке машин, восемь полицейских станут крадучись, метр за метром, занимать позиции и готовиться к штурму.

   Не учли они и того, что полицейские окажутся готовы ответить насилием на насилие: несколько лет назад полиция реагировала совершенно не так.

16.18.25

   Сначала правая нога подогнулась. Ткань вокруг входного отверстия затрепетала, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Потом ее мускулы отказали.

   Грабитель в черном комбинезоне, упав навзничь, направил автомат в ту сторону, откуда, как ему казалось, раздались выстрелы, и ответил новой короткой очередью.

   Он поднялся было, нащупав протянутую ему руку другого человека, опору, эту замену ногам, больше не державшим его. Руку, которая потащила его к главному входу. И тут его трижды ударило в живот. Пятая пуля попала пониже руки, туда, где бронежилет прилегал неплотно.

   Это было последнее, что он успел почувствовать.

   Потому что шестая пуля вошла в затылок и вышла через лоб.

16.18.40

   Сэм держал мертвую руку.

   Он ощущал это так же отчетливо, как и то, что осколки кости и кровь попали на его собственную кожу сквозь прорези в маске.

   Он опустил безжизненное тело на землю, пробежал назад к входу, ожидая, что следующая пуля вопьется в синий комбинезон, в его собственное тело.

   Уйти с линии огня.

   Единственное, о чем он мог думать.

   Туда, в торговый центр.

   Он должен добраться до машины номер два, выполнить оставшуюся часть плана в одиночку.

   Сэм услышал, как за спиной посыпалось стекло входных дверей, пули просвистели мимо, он уже внутри. Следуя чертежу, он побежал туда, где продавались продукты.

   Перепрыгнул через хромированную оградку, приземлился среди корзин с помидорами-черри и ящиками с лимонами, блестевшими под струями пара, обрушил горку огурцов, сворачивая налево, и бросился в проход, где на полках рядом с итальянскими соусами теснились разнообразнейшие макароны. Ему предстояло форсировать раздвижные двери склада – именно туда мчался он с сумкой на плече и сжимая оружие.

   Но внезапно Сэм остановился. Ненадолго, на пару вдохов-выдохов. Чтобы осознать, что происходит.

   Люди бежали прочь от него.

   Никто не совался туда, где он появлялся.

   Он был не как другие, он пугал и отталкивал.

   И если бы он сосредоточился и внимательно прислушался, то услышал бы и их вдохи и выдохи – услышал бы покупателей, которые прятались за прилавками-морозильниками. Плач, невнятное бормотание. Единственным нормальным голосом был голос из динамиков, продолжавший завлекать предложениями недели.

   Три выстрела.

   Раздвижные двери пошли трещинами, разбились, и Сэм вбежал в помещение склада, к поднятой роль-ставне перед погрузочным пандусом.

16.19.25

   Грузовичок с изображением молочных рек на обоих боках стоял именно там, где Яри припарковал его накануне налета. Посреди свалки замороженных товаров с истекшим сроком годности. Хорошее место, незаметное, но не укрытие.

   Транспортный поток, чуть поодаль, вроде бы тек как обычно. Если ему повезло, то это означает, что полиция еще не успела выставить кордоны.

   И только теперь, спрыгнув с погрузочной платформы и бегом направляясь к машине, Сэм понял, как сильно дрожит, все его тело вибрировало, словно от шока. Пришлось обхватить одну руку другой так, что побелели костяшки. Потом он собрался с силами и открыл заднюю дверцу, ведущую в пространство, заполненное поддонами с молоком.

16.19.55

   Одна палета вмещала восемь ящиков по шестнадцать молочных пакетов в каждом. Но в верхнем, который снял Сэм, шести пакетов не хватало. Именно туда, в эту дыру, он поставил шесть их близнецов – заранее подготовленных, содержащих теперь кассеты, полные пятисоткроновых купюр.

   Он стащил с себя синий комбинезон и маску, сложил все это в сумку и затолкал ее вглубь следующего ящика – того, откуда он накануне вынул те самые шесть пакетов; сумку окружили и скрыли пакеты с молоком.

   Место автоматам тоже было подготовлено заранее. Под нижней палетой, между колесами, находились металлические петли, где стволы и приклады могли спокойно лежать, не сталкиваясь друг с другом и не лязгая, когда машина едет.

   Сэм спрыгнул на землю, отступил на шаг, внимательно осмотрел содержимое фургона.

   Ему показалось, что он слышит голос Лео.

   Когда легавые начнут процеживать всех придурков, которые станут рваться прочь оттуда, машина с молоком благополучно пройдет все фильтры. А багажник пускай себе проверяют, ведь в нем окажется только… молоко.

   Сэм закрыл задние дверцы.

   Предполагалось, что они сядут в машину оба, станут помогать друг другу, если их остановят.

   Ничего этого теперь не будет. Заговаривать полицейским зубы предстоит только ему.

   Потому что он остался один.

16.20.40

   Сэм заметил это сразу, как только вывернул с заднего двора торгового центра. Автомобили двигались очень медленно. И причина тому могла быть только одна. Полицейские поставили заграждения.

   Далеко впереди маячили машины. Сине-белые, с пульсирующим синим светом.

   Сэм посмотрел на свои руки. Они больше не тряслись. Полиция ищет грабителя, который угнал новую черную «ауди». Полиция не ищет молочный фургон. Кончики пальцев – в нагрудный карман зелено-белой куртки. Вот. Водительские права. С рельефным контуром Швеции.

   И именно ты, Сэм, будешь сидеть за рулем в самый критический момент. Когда машина подъедет к полицейскому кордону. На тебя они будут смотреть. Если ты спокоен, то и легавые спокойны.

   Он уже близко.

   Три авто между молочным фургоном и полицейским патрулем, который проверяет каждую машину.

   Сэм покосился в зеркало заднего вида, но не заметил при тусклом свете маленькие капли крови, засохшие у него на коже.

* * *

   Такого большого телевизора он еще не видывал. Высокий, во всю стену, от сервировочной стойки до длинной тележки, на каких перевозят огромные миски с зеленым салатом и капустой, утопленной в растительном масле.

   Иван тяжело оперся локтями о потертый ресторанный столик, что стоял во втором ряду у окна. Здесь он часто сидел с чашкой черного кофе и кучкой лотерейных купонов «Кено». Он перепробовал разные столики, но именно с этого места было видно лучше всего – ни тебе колонн, ни спин посетителей, стоящих в очереди за кружкой или вообразивших, что им обязательно нужно расплатиться на кассе. Картинка гигантского формата. За те годы, что он просидел здесь, с телевизорами что-то случилось. Похоже, их производители сохранили прежние громкость и вес своей продукции, но сделали ее плоской, проехавшись по ней дорожным катком.

   Пивная на расстоянии короткой прогулки от Сканстулля располагалась в центре Стокгольма, в квартале, где он сейчас обретался в сданной через вторые руки однушке… и как только, черт возьми, он туда попал? «Драва», так назывался этот «ресторан». И Даксо, у которого брови торчали, как иголки у дикобраза, и который бегал по кухне от одной духовки к другой, владел этим заведением вместе с Сильвией, женой, довольно миловидной, но со взглядом настолько холодным, что красивое становилось отталкивающим. Оба знали, кто он такой. Отец троих грабителей, который больше не пьет спиртного. И они всегда бывали любезны с ним, почти льстивы, и как-то слишком уж часто посылали официантов подливать ему кофе. Может, это связано с тем, что он как-то мельком, еще давно, упомянул, что если бы Иван Дувняк не оказался в том домике после последнего ограбления, сын, с которым он вот-вот встретится, был бы мертв. «Между нами, родителями». То, что иногда отличает тебя от других. И дает своего рода уважение, которое тебе так нравится и от которого становишься зависимым. Но сейчас оно только раздражало. Любопытные взгляды из-за бара и мраморной стойки с пиццей мешали.

   А ведь все начиналось так хорошо. Этот вечер он мог бы провести в кругу семьи, а не с неугаданными купонами «Кено». На радостях он разговорился – Лео, его сын, с сегодняшнего дня свободный человек, они будут ужинать вместе, у Даксо и Сильвии. Но потом, когда в этом гигантском телевизоре кончился первый выпуск новостей, Даксо принялся шептаться с женой, явно стараясь, чтобы его не услышали. Сколь же трусливыми и немыслимыми выглядели их попытки не показать виду, когда огромный экран заполнили кадры с инкассаторской машиной, а Отец Грабителя как раз ждал своего Грабителя-Сына всего на расстоянии двух столиков, в их собственном ресторане!

   И вот они снова шепчутся возле печи для пиццы. И даже не слишком скрываются. Переключили на другой канал, на следующий новостной выпуск.

   Еще больше кадров налета в южной части города, новые картинки.

   Примерно тогда в нем проросло раздражение – чувство, которое каждый раз пускало корни глубоко внутри, если же оно вырастало слишком большим, то соблазняло и адски дурачило его. Если он не остережется, то может поскользнуться, съехать вниз и беспомощно упасть.

   Точно так же он сидел на диване перед собственным телевизором несколько лет назад. Программа, которая называлась «Объявлены в розыск», в тот вечер запустила часовой репортаж о банде грабителей, которую СМИ уже окрестили Военной бандой из-за способа проникать в банки, напоминавшем военную операцию, столь же жесткого и точного, а также из-за невероятного ограбления военного склада; следователи считали, что это преступление совершили не известные полиции лица. У него в голове вдруг что-то щелкнуло. Что-то знакомое было в людях на экране, с оружием наизготовку входивших в здание банка. Движения. Манера идти, то, как они ставили ноги… вот рука указывает на что-то – а запястье слегка выгнуто. Он смотрел запись с камер видеонаблюдения – и распознавал все больше. Узнавал то, что связывало движения воедино, – личность. И неважно было, что на лицах у тех, в телевизоре, черные маски. Ибо то, как они двигались на экране, объединяло их с отцом; именно так они двигались всю жизнь.

   Тогда никакого неприятного чувства не возникло. Только ощущение солидарности. И когда оказалось, что Лео невозможно урезонить, невозможно остановить, отец упросил сына принять его к себе, дать ему бок о бок со своими детьми ограбить очередной банк.

   Сейчас неприятное чувство явно связано с содержанием новостей. Разница. Эти грабители столкнулись с полицией прямо на месте преступления. Была перестрелка. И в одного из них угодила смертоносная пуля.

   – Твой парень не опаздывает? Ты ведь даже зарезервировал столик, хотя у нас не бывает особо много народу.

   Даксо. Такой любопытный, что даже мальчишку не подослал. Владелец ресторана сам стоял рядом с кофейником в руке, предлагая подлить еще.

   – Лео уже едет.

   Дымящийся черный кофе – полчашки.

   – Иван, ты попросил меня приготовить что-нибудь особенное. Для тебя и твоего сына. Я купил лучшее, что сумел найти.

   Он так и стоял возле столика. Повернулся к телевизору, увидел то же, что и его посетитель. Новые кадры. Снято на камеру мобильника, изображение дрожащее, но отчетливое. Безжизненное тело в черном комбинезоне, маска на лице, у правой руки – автомат.

   – Стоило изрядно. В смысле – мясо.

   И кровь. Которая растекалась по земле и в которой грабитель, как сейчас сообщал репортер, скользил, пытаясь подняться, когда в него угодила пуля, пониже бронежилета. А потом еще одна – в голову.

   – И если что-то случилось, если твой сын не придет…

   Иван два года не пил ни капли. Примерно столько же времени он контролировал свою злость. Не нападал, не бил. Но сейчас… Он был близок. Схватить Даксо за кустистые брови. Вырвать из них клочья. Затолкать ему в глотку, чтобы заткнулся.

   – Ты долго еще будешь трепаться?

   – …сегодня. Его же выпустили. И я хочу сказать…

   – Лео никогда больше не будет грабить. И он уже почти здесь. Иди готовь это твое драгоценное мясо.

   – Говяжье филе. Сухой выдержки, аргентинское.

   – Как тебе угодно. Я ем не ради вкуса. Никогда не ел ради вкуса. Иначе я бы ходил не сюда, не к тебе и не к твоей красавице жене.

   Это заставило Даксо убраться. Но шептаться они с Сильвией не прекратили. Иван был уверен – сейчас он нашептывает жене очередные измышления: разве случайно такое эффектное, жестокое ограбление произошло в тот самый день, когда сына Папы-Грабителя выпустили из тюрьмы?

   Лео. С которым он встречался нынче утром.

   Вот почему неприятное чувство так быстро проделало эту проклятую дыру в душе.

   Об этом шептал Даксо. Об этом вопили кадры по телевизору.

   Ведь он уже знал что-то, там, у ворот. Что-то, что не получилось сформулировать, но что отец уловил. Недоступность. Лео отгородился, ушел в себя.

   Он тогда подумал, понадеялся, что таков эффект свободы, то, что он сам переживал при освобождении – годы нетерпеливого ожидания и радость, которая разбивалась на куски в тот самый момент, когда ворота открывались, когда радость превращалась в неуверенность, растерянность. Но… дьявол, эта кровь на экране. Его кровь? Не потому ли он опаздывает?

   Всего на десять минут, всего на десять. Лео не успел бы поучаствовать в ограблении на окраине Стокгольма, миновать кордоны, уйти от полиции, спрятать добычу, переодеться и после этого явиться к отцу в венгерский ресторан в центре города.

   – Даксо!

   Голос Ивана наполнил пустой ресторан, и шепотливый хозяин поднял голову.

   – Да?

   – Давай, начинай жарить мясо.

   – Но если он не придет, Иван, если…

   – Начинай!

   Стена. Решетка. Даже Феликс и она были там.

   Если бы, когда они росли, ты был другим… Лео никогда не стал бы грабить банки!

   Бритт-Мари разрушила семью. А он разрушил ее саму.

   И Феликс и Винсент не попали бы в тюрьму. Не попали бы.

   Но сейчас он скрепит семью, отремонтирует, как разрушенный дом.

   Ошибки остались позади. Впереди лежит лучшая жизнь.

   Если смог измениться я, сможешь измениться и ты.

   – Ты жаришь?

   – Сейчас будет готово.

   – Потому что – вот он!

   Иван склонился к холодному оконному стеклу, чтобы лучше видеть.

   Эти шаги. Точно такие же, черт возьми, как ходил всегда он сам; ну разумеется. Теперь эти шаги направлялись к ресторанной двери. Иван обнял сына второй раз за сегодняшний день.

   – Даксо, черт тебя побери! Мы садимся за стол, поворачивайся!

   – Я не буду есть, папа.

   Иван ослабил объятия, отвел сына в сторону, подальше от любопытных ушей.

   – Лео, ты не хочешь есть? Давай присядем. Что выпьешь?

   – У меня нет времени, я зашел только сказать тебе об этом. Надо кое с чем разобраться.

   Голоса из гигантского телевизора соскользнули со стены и легли между ними, словно тонкая пелена обвила их разговор: приглашенный эксперт заговорил об эскалации насилия между полицейскими и преступниками, другой знаток объявил AK-4 не обычным для грабителей оружием, последней выступила женщина – пресс-секретарь полицейского управления; она сообщила, что полиция еще не вышла на след оставшегося в живых грабителя.

   – Послушай, папа, увидимся в другой раз, я тебе позвоню.

   Красный коврик у входа. Как долго он ждал прихода Лео – и вот он уже снова уходит.

   – А как же обед? Мясо? Иван, я столько наготовил для тебя и твоего парня!

   Даксо поднял сковороду, словно предъявляя доказательство. Лео потянул из заднего кармана зажим для денег, в основном пятисотки, отсчитал четыре купюры.

   – Хватит?

   Даксо взмахнул руками, покачал головой.

   – Это слишком много.

   – Оставь себе. Мы с отцом пообедаем как-нибудь в другой раз.

   И он вышел, тем же решительным шагом, что и вошел, и Иван двинулся за ним, он не успел даже прихватить пальто, а ведь осторожное тепло, которое прокралось в этот день, так же крадучись ушло. Было сыро, как осенью. Как, по воспоминаниям, было в той Югославии, которую он покинул ради Швеции в шестидесятых и граница которой с Венгрией проходила по реке под названием Драва. Теперь он спешил догнать старшего сына – у ресторана, носящего то же название.

   – Лео, постой.

   – Извини, у меня правда нет времени. Встреча.

   – Но у тебя много денег.

   Это заставило его остановиться.

   – По-твоему, что-то не так, папа?

   – Да, всего через несколько часов после освобождения – не так. Я думал…

   Иван замолчал, и Лео понял, почему. К ним приближались, ежась от холода и сунув руки в карманы курток, двое мужчин лет пятидесяти. Оба кивнули Ивану, словно знали его, он кивнул в ответ, так бывало нередко, люди пытались, сами не сознавая почему, держать себя с ним дружелюбно.

   – …что ты сжег все в той проклятой печке, перед нашим арестом.

   – Нашел сегодня в лесу. Если правильно искать, они растут чуть ли не везде.

   Быстрый взгляд на окна ресторана «Драва». Стоят там, не скрываясь, и злобно пялятся на них, Даксо и его ледяная жена, даже притворяться перестали.

   – И… ради чего все это, папа?

   – Что?

   – Почему было так важно пригласить меня на обед? Проконтролировать? Поинтересоваться моими планами на будущее?

   Позади любопытной парочки рестораторов светился голубым телевизор. Еще кадры с места ограбления.

   – Я понимаю. Ты сидел, смотрел новости. Не беспокойся. Я к этому дерьму отношения не имею.

   Он огляделся, в основном чтобы избежать отцовского взгляда – взгляда, который мог увидеть больше.

   В столице начинался вечер. Но как поразительно пустынно, тихо.

   – Папа, я сегодня вышел на свободу. Ты правда думаешь, что я сразу же пойду на ограбление? Даже тот легавый в это не верит, за мной абсолютно никто не следит.

   – Ты опоздал. А теперь куда-то торопишься. Сегодня, у ворот, у меня было чувство… я как будто пытался уговорить тебя. Как в прошлый раз. Не делать этого. Тогда ты остался в живых.

   Отец, убежденный, что спас сыну жизнь.

   Сын, когда-то убежденный, что спас жизнь своей матери.

   – Папа, не смешивай наши ковры.

   Он дернулся, его отец.

   – Ты это о чем, Лео?

   – А ты не помнишь? Как я приходил к тебе в тюрьму?

   Они помнили, оба.

   И все же старший покачал головой.

   – Нет.

   – Не помнишь?

   – Про ковры не помню.

   – Не помнишь, как бывает, когда кто-нибудь верит, что спас жизнь – а потом как кто-нибудь другой просто выдергивает ее из-под него?

   Гигантский телевизор за ресторанным окном. Выпуск новостей перешел к остальному миру. Виды небоскреба ООН в Нью-Йорке, смешанные с нарезкой кадров какой-то где-то войны.

   Вот тут-то Лео впервые улыбнулся.

   – Слушай, да не беспокойся ты так. Окажись я сегодня в том магазине, там такого не случилось бы. Когда я участвую в деле, перестрелок не бывает. Мои напарники не погибают.

   – Лео, никогда больше не делай этого! Срок, следующий срок – этому не будет конца!

   – Меня там не было. Я же сейчас здесь, верно?

   – Никогда в жизни, ясно? Вам всем в прошлый раз чертовски повезло. Вы украли двести двадцать один автомат, ограбили до фига инкассаторских машин и банков, потом взорвали бомбу в центре Стокгольма. Но тебя, Лео, приговорили только за ограбление двух банков! Феликса и Винсента – вообще за один-единственный банк! Столько же дали и мне, мне, который присоединился к вам в самом конце. Это же невероятное везение. Прокурор работал спустя рукава. Но ты пойми одну вещь: за те годы, что вы сидели по разным тюрьмам, срок давности вовсе не истек. Горы бумаг по-прежнему лежат в толстых папках и ждут своего часа. Если ты, или вы, снова возьметесь за старое, ты, или вы, рискуете в следующий раз сесть за все. И когда тебя выпустят, тебе будет столько же, сколько мне сейчас.

   Новый взгляд на окно. Прекратили шпионить. Даксо протирал бокалы, его женушка расставляла солонки.

   – Посмотри на меня, Лео.

   Иван поймал взгляд сына, подождал, удостоверился, что контакт установлен.

   – Ты можешь измениться. Как изменился я.

   – Значит, какой я есть, я тебя не устраиваю?

   – Тебе не обязательно повторять… меня, Лео. Любой может измениться. Даже я! Если только ты обратишься за помощью к своей воле. Воли, которые сталкиваются, помнишь? Как я показывал тебе, когда ты был маленьким. Когда учил тебя медвежьим пляскам.

   – Папа, я грабил банки, а не пьянствовал. Налет на банк – это выбор, и если все хорошо спланировать, если минимизировать риски… А пьянство – это для людей вроде тебя. Для тех, кто не в состоянии справиться с реальностью.

   Ужин в тепле, кусок хорошего мяса, может быть – разговор… А вместо этого они здесь. На мокром тротуаре в полутемном квартале, так и не став ближе друг другу.

   – Ничего, ничего из прежнего дерьма больше нет. Важно то, что перед нами, что впереди. Вот что важно.

   – Что ж, Иван, приятно было повидаться.

   Переднее колесо машины залезло на соседнее парковочное место. Как быстро все закончилось. Значит, он и не собирался оставаться. Машина, судя по наклейке на заднем стекле, арендованная. Они больше не смотрели друг на друга, не видели друг друга. Лео открыл дверцу, сел за руль, завел мотор, еле слышно заурчавший, когда машина покатила прочь.

   Иван.

   Так всегда бывало, когда они отдалялись друг от друга. Отец стал Иваном для своего сына.

   И ощущение дурноты, неприятное, из утра, прогрызло теперь в нем еще большую дыру. Старший сын совсем отгородился от него, его здесь уже не было, достучаться не получилось.

* * *

   Тьма, в которой можно утонуть.

   Невероятно черная.

   Но потому она еще и скрывала.

   На последнем отрезке пути Лео припарковался в придорожном «кармане» для разъездов на узкой лесной дороге. Заглушил мотор. Погасил фары. Растворился в черноте.

   Дышать медленно. Вдох, выдох, вдох, выдох. А сердце, кажется, бьется все быстрее. Вокруг абсолютная тишина, и поэтому ясно слышно, как оно колотится о грудную клетку.

   Холод ранней весны. Здесь осталось гораздо больше снега, чем на придорожной парковке, где он днем откапывал оружие. Он не думал об этом, когда ехал сюда в первый раз, торопясь к парому, уходящему в 13.00. То, что растаяло днем, теперь подмерзло, красивая тонкая корочка льда похрустывала и прогибалась, когда он пошел на свет. Вдалеке, где дорога уходила к озеру Меларен – четыреста метров, если верить карте, – ярко горели три уличных фонаря, они раскалывали темноту, гордо высились у паромной переправы.

   Он шел слишком быстро. Удары сердца, гнавшие его вперед, надо было держать под контролем, неприятное чувство подстегивало, он бессознательно ускорял шаги, но не позволял себе двигаться слишком быстро, именно он должен найти их, а не они его. Если они там, если поджидают его, у него должна быть возможность повернуться и уйти незамеченным.

   Здесь все по-другому. Столица покоилась в огромной световой чаше, искусственное сияние лежало на домах мягкой шапкой, тем более яркой, чем ближе находился зритель. Здесь же были только звезды. И три одиноких фонаря – как манящий сигнал, который не позволял ему сбиться с пути.

   Именно тогда неприятное чувство ушло, уступив место легкости, спокойствию. Награда за то, что он улизнул от полицейских кордонов. В этот раз он не мог ни управлять ходом событий на месте, ни отступить после. Поэтому он и опоздал на встречу с отцом. Ему надо было разобраться, разузнать! Сначала – из новостей в 16.45. Остановив машину на обочине, он слушал по радио прямой репортаж о вооруженном нападении на инкассаторов, которое закончилось перестрелкой, слушал нейтральный новостной голос:


   «…по некоторым данным, один из грабителей может быть убит».


   Убит?

   Один из грабителей?

   Кто?

   Темнота вокруг него – как бездонная яма, он часто представлял себе такую – как вечное падение, или как когда он ребенком нырял все глубже, стремясь ко дну озера и спрашивая себя, сколько еще он сможет выдержать.

   Что-то зашевелилось в густых кустах справа от него. Потом донесся резкий запах, признак живого существа, нескольких существ – стада лосей или диких свиней, которые отдыхали этой ночью так близко от него. И среди черноты, среди этого звериного запаха его телефон вдруг зазвонил. Беззвучная вибрация в нагрудном кармане. Сэм! Он нащупал телефон, вытащил, и вот – голос Сэма… Не тот. Черт, не тот номер! Другой. Код 08. Стокгольм. Что это значит? Сэм, но с другого номера? Сэм где-то застрял? Надо обязательно ответить. Но не здесь. Не так близко к тем, кто, возможно, ждет его. Или… это Яри? Нет. Ни Сэм, ни Яри не станут звонить на обычный телефон. А если это и кто-то из них, он не может рисковать, отвечая на полпути, звук будет идти слишком быстро, не встретит сопротивления в тишине. Он обогнул что-то, снова отыскал дорогу, двинулся вдоль края канавы, попытался разглядеть переправу, понять, стоит ли перед опущенным шлагбаумом какая-нибудь машина в ожидании переезда, не бродит ли кто-нибудь по круглой асфальтовой площадке, высматривая, карауля?

   Он готов был развернуть машину уже тогда, посреди выпуска новостей, начавшегося без пятнадцати пять. Поехать прямо сюда. Чтобы знать. Но он поехал дальше и как раз успел, его видели достаточно долго и в нужное время, так что наверняка запомнили. И не только отец. Он настоял на том, чтобы заплатить за несъеденное. Четыре пятисотки – это много. Владелец ресторана такого не забудет. Если – или, скорее, когда – полицейские явятся на кухню ресторана, чтобы задать свои обычные вопросы, у Лео Дувняка будет надежное алиби, подтвержденное не только членами семьи: временные рамки явно не позволили бы ему ограбить инкассаторов в южном пригороде Стокгольма, замести следы и почти сразу войти в дверь ресторана с венгерской вывеской в центре города.

   Невероятное было ощущение – стоять там, на тротуаре перед этим дерьмовым рестораном и поглядывать на телеэкран. Взволнованные голоса новостников трещали об ограблении, которое он сам спланировал – но в котором ни секунды не участвовал физически.

   Четыре дня. Вот все, что у них было. Он единственный не мог участвовать в ограблении, понимая, что потом полиция обязательно явится к нему. Он был опытным налетчиком, к тому же хорошо известным и недавно выпущенным на свободу. Двое других, Сэм и Яри, сидели в отделении Н не за грабежи. А если у тебя нет времени на ненужные допросы, если ты хочешь опередить полицейских и забрать то, чего не существует, следует позаботиться о кристально чистом алиби.

   Подвижная картинка с дрожащего мобильника – вот что он успел увидеть через запотевшее окно ресторана. Снимал кто-то из свидетелей. Мобильные телефоны за то время, что он сидел в тюрьме, радикально изменились, стали частью человеческого тела. Раньше им, налетчикам, достаточно было только добраться до камер видеонаблюдения. Расстрелять их сразу, лишить следователя возможности восстановить ход событий. Оставались только сумбурные свидетельства, перепутанные фрагменты картинок, которые все свидетели рисовали по-разному, потому что в состоянии шока человек видит то, что ему кажется, что он видит, – и оттого полицейским требовалось много времени, чтобы сложить кусочки пазла воедино. Теперь все осложняли моментальные снимки с мобильных телефонов, их невозможно учесть при планировании, невозможно ликвидировать, невозможно проконтролировать. Теперь дрожащие любительские кадры подтверждали, что произошло худшее, что Сэм лежит там в луже крови.

   Он приблизился к трем фонарям, рядом – домик, где паромщик коротал время между рейсами. Ярко-желтый паром рядом с берегом, неподвижная и черная, как смола, вода. И тут – снова жужжание. Телефон в нагрудном кармане. Тот же номер, код 08. Он дождался, когда телефон закончит жужжать, пошел дальше. Одна-единственная машина тихо ждала, когда можно будет въехать на палубу. Подстерегают его? Полицейская машина? А если так, то кто прячется рядом с ней в темноте? Он подошел поближе. У него нет выбора, он должен знать. Сэма нельзя заменить. Сидя в камере Сэма, они двое много месяцев подряд все планировали – Яри, наемного убийцу, сидевшего за разбойное нападение и шантаж, они взяли к себе позже. Первая встреча с ним оказалась чистой торговлей – уступки с обеих сторон и наконец согласованный прайс, включавший быстрое ограбление инкассаторской машины и активное участие в финале, когда надо будет исчезнуть. Торговаться с Яри было относительно легко, как и со всеми, кто знает свои сильные стороны и берется сотрудничать; Яри не хотел знать лишнего, всегда выполнял то, что от него требовалось, и был знаменит молчанием во время допросов. Он оценил себя в пятнадцать миллионов крон. И обе стороны остались довольны сделкой. Лео рассчитывал на колоссальную добычу после всех операций, так что запрошенные Яри деньги были для уголовного мира вполне приемлемой платой за то, чтобы держать рот на замке, в другом мире понадобился бы контракт с параграфом о неразглашении информации.

   Итак, если Сэм погиб. Или арестован. Тогда это крах. Потому что их план ограничен временем. Никогда ему не надо было сделать так много дел за такой короткий срок. До того, как сесть, до того, как о нем узнала полиция, он планировал и устраивал налеты один за другим, без всяких помех. Аноним, он отшлифовывал и совершал ограбление за ограблением – они должны были финансировать весь его путь к финальному меганалету. Больше так не получится. Теперь он – один из самых известных преступников в реестре судимостей, его фото отпечаталось в мозгу каждого легавого. Только он способен устроить налет такого масштаба. Вот почему у него один-единственный шанс. Риск больший, чем когда-либо, риск, на который он готов пойти, потому что куш больший, чем когда-либо. Другого такого шанса не будет.

   Семичасовые новости, прослушанные по дороге сюда, не внесли ясности. Личность убитого осталась нераскрытой. И – ни слова о втором грабителе, схватили его или он все еще в бегах. Весь выпуск крутился вокруг перестрелки и убитого. Единственное, что добавилось в лившийся из радио поток слов, это голоса свидетелей с парковки и из торгового центра, сбивчивые впечатления, фразы о том, как от пуль взметались в воздух куски автомобильной жести и как все бросились на землю, ища спасения. Ужас был в этих голосах. Но – ничего о втором грабителе.

   Домик паромщика. Совсем близко. Четыре окна, по одному с каждой стороны, робкий свет пробивается наружу. Лео подкрался к окошку, что было обращено к лесу, с этой стороны его скрывал густой кустарник. Подполз к деревянной стене, прижался к ней, заглянул внутрь. Одинокий человек. На столе перед ним – полная чашка кофе и развернутая газета. Тот же паромщик, что на послеобеденном рейсе.

   Не другой. В этом он был уверен.

   Часы на стене за спиной у старика – белые, слишком большие – напоминали школьные своими похожими на руки стрелками, показывавшими без четверти восемь. Пятнадцать минут до отправления.

   Тем же путем – назад. Через кусты. Потом разворот, чтобы сзади подойти к спокойно ожидающей машине.

   Мужчина на водительском сиденье, женщина на пассажирском.

   Ближе стало видно, что машина старая, красная, без антенн и двойных зеркал заднего вида. Окрашена не как полицейская и не как полицейская «в штатском». Пассажиры слушали приемник, это стало ясно по позывным радиостанции «Радио Уппланд». А подкравшись так близко, что можно было положить руку на багажник, он увидел, что на женщине шляпка и пальто с высоким воротником, что у мужчины жидкие волосы, что он в кепке и стеганой куртке. Полиции здесь точно нет. Пока нет.

   В последний раз – к домику. Паромщик все так же спокоен, содержимое чашки убавилось наполовину, школьные часы дотикали до без одиннадцати восемь. Единственный человек, который видит каждого, кто прибывает на остров и уплывает с него. Будний вечер, пассажиров немного. Паромщик сидел в своем желтом светящемся жилете, и казалось, что в мире для него не существовало ничего, кроме следующего рейса. Иначе он проявлял бы бдительность, обходил территорию, наблюдал из своей рубки за асфальтовой площадкой, а не прихлебывал бы сваренный на плитке кофе, не изучал бы так внимательно спортивный раздел газеты.

   Лео вдохнул влажный морской воздух. То, что можно было контролировать, он сейчас контролировал. Он пересечет пролив на двадцатичасовом пароме. Не обязательно бежать к машине, чтобы проехать последний отрезок до шлагбаума, но лучше все-таки немного прибавить шагу.


   Ощущение, что что-то не так.

   Тот же, «его», столик в ресторане «Драва». Те же завсегдатаи за другими столиками. Тот же Даксо в белом колпаке, склонился над печкой с лопатой для пиццы.

   И все то же чертово чувство – давит, проклятое, на грудь. Он не понимал, как оно распространилось так быстро, словно метастазы, беспокойные раковые клетки.

   Никакого обеда не вышло. Ничего не вышло. Сосредоточенный. Вот какой он был. Странно и неприятно сосредоточенный, как тогда, перед последним ограблением, когда их взяли всех вместе.

   Неприятно недоступный.

   Иван какое-то время постоял на Рингвеген, глядя, как арендованная машина удаляется в сторону Гулльмарсплан, после чего в компании все возрастающего неудовольствия вернулся в ресторан и, несмотря на протесты других посетителей, увеличил громкость проклятого телевизора со всеми его проклятыми выпусками новостей и проклятыми снимками проклятой инкассаторской машины. Бросил косой взгляд на владельца ресторана и его любопытную жену, которая горбилась за стойкой – вот им-то новости были так же интересны, как и ему. Две гиены. Думают, что знают, кто его сын.

   И над головами этих гиен стояли они – в рядок.

   Красное вино.

   В первый раз за долгое время он почувствовал это – словно зуд в ампутированной руке, вино комнатной температуры заплясало внутри, хоть он не сделал ни глотка.

   Фантомная жажда. Чувство оцепенения в голове.

   Нет.

   К черту.

   Никакой слабости. Не сейчас.

   Только я могу заставить его измениться, увести с дорожки, по которой он идет.

   Иван встал с неудобного пластмассового стула и в третий раз позаимствовал ресторанный стационарный, но беспроводной телефон, весь в муке от месивших тесто рук Даксо, и в третий раз получил в ответ однообразные гудки. Он сравнил номер, который набрал, с записанным от руки на бумажке номером, который он выудил из Винсента и с которого в этот день Лео уже звонил. Цифру за цифрой; правильно. Еще раз, последний, тот же номер. И оказался не готов. Не успел даже прозвучать первый гудок, как кто-то ответил.

   – Да.

   Голос Лео. Ну?

   – Это… Иван.

   Как тихо. Он попытался расслышать, где может оказаться тот, другой, голос, но ничего не услышал.

   Слишком тихо.

   – И чего же ты хочешь?

   – Я… Ну, ты знаешь… я беспокоюсь о тебе. Понимаешь?

   – И что?

   – Подумай об этом. Что я есть на свете. А тебе нужна помощь.

   – Откуда ты звонишь?

   – Из ресторана.

   – А мой номер откуда?

   – Дал твой брат.

   Снова тишина.

   В которой ничего нет.

   – Слушай, Иван.

   – Да?

   – Впредь звони только с номера, насчет которого мы договоримся.

   И – другая тишина. Лео дал отбой.

   Растерянность. Только что – неприятное чувство, неудовольствие, тревога. А теперь – злость.

   Его оттолкнули.

   В третий раз за сегодняшний день.

   Сначала стена, потом ужин и теперь снова. «Насчет которого мы договоримся»? Да с какого номера хочу – с того и звоню!

   И вдруг – это ощущение подкралось на мягких лапах, а он и не заметил. Грязь. Вот что это такое. Сплошная грязь. Я твержу, повторяю, что я есть на свете, что я беспокоюсь, а он… согласует номер?

   – Дозвонился?

   Даксо. Завыла гиена от своей печки с пиццей. Гиена и его гиеножена. Смотрят на него. Смеются над ним. Смех гиен.

   – Какое тебе дело? Своим занимайся.

   – Но это же был твой парень? Во всяком случае, звучало так.

   – Значит, гиены еще и подслушивают?

   – Что?

   – Пеки свою говнопиццу. И завязывай слушать то, что тебе слушать не положено.

   По телевизору – знакомая заставка перед очередным выпуском новостей. Он еще увеличил громкость, не обращая внимания на всех тех идиотов, которые снова подняли крик, один из них даже встал, чтобы выразить свое неудовольствие действием, но потом сообразил, кто именно сидит за столиком у окна, и потому передумал, свернул к сервировочной тележке, сделал вид, что шел за салфеткой или там за солонкой.

   Начало выпуска. Мужчина-диктор серьезен, тщательно причесан и подгримирован, жесты отрепетированы, фальшиво-серьезны, руки спокойно лежат на столе, голова слегка наклонена набок, голос искусственно тихий. Над правым плечом диктора – застывшая картинка: автомат плавает в луже крови.

   Иван отодвинул стул назад, чтобы лучше видеть, когда эту часть стали крутить еще раз. Пока – все та же информация, что и в более ранних выпусках. Много крови. Убитый грабитель. Инкассаторы на носилках, в состоянии шока. Он уже готов был выключить телевизор, когда новые кадры вдруг вытеснили старые. Женщина-пресс-секретарь в полицейской форме перед полицейской машиной. Женщина появилась впервые. У нее брали интервью на месте преступления, теперь ярко освещенном, словно декорация в фильме. Появление женщины в кадре выглядело продуманным, как и манеры только что бывшего на экране диктора. Даже ее голос был таким же неестественно тихим; она сообщила, что следователь полицейского управления подтвердил, что налет произведен двумя мужчинами в масках, что грабителя, погибшего в перестрелке, идентифицировали, что второй грабитель все еще на свободе, с добычей, что он серьезно вооружен, в состоянии стресса и потому очень опасен.

   Иван потянулся за стаканом воды (кофе и вода, а ведь вино подавало ему знаки, манило), несколько горделиво откинулся назад – и осушил его, не отрывая взгляда от пресс-секретаря.

   Женщина на экране как будто перестала думать, что это так уж увлекательно; отрепетированное перешло в незапланированное, за ее подготовленной и взвешенной речью последовали спонтанные вопросы репортеров. Она ссутулилась. Объяснила, что, учитывая сложности следствия, говорить об этом еще рано, и о том тоже рано, и о том. Но Иван видел: женщина лжет. Легавые всегда знали больше, чем заявляли. Они уже разнюхали, кто там был. Если личность одного грабителя установлена, то чтобы выйти на остальных – на него самого и троих его сыновей, – много времени не понадобится. Опыт у полицейских имеется.

   Это не мог быть Лео. Он знал. Встреча в ресторане делала это невозможным.

   И все же кое-что не укладывалось у него в голове.

   Почему сын в первый же день на свободе вел себя с ним так странно? И где он сейчас, отчего не сидит за ужином, как условился со своим отцом?


   Пять минут – паромная переправа. Пять минут – поездка на автомобиле с одного конца острова на другой. Такая же, как несколько часов назад. Но теперь по обе стороны дороги таилась дьявольская тревога. Может, все уже закончилось, не начавшись. Последний отрезок пути – с погашенными фарами. Он затормозил, остановился. Вон там, чуть выше, в плотной черноте, тоже весь темный, стоит дом, который не виден, но который теперь значит для него все.

   И если Сэм там.

   И если Сэма там нет.

   Лео еще помедлил в машине, опустил окно. Холодный воздух. Бодрствовать. Сидеть здесь – все равно что не знать. Не знать – думать, будто Сэм еще жив и добыча в его руках.

   Мобильный телефон зазвонил в третий и в четвертый раз. Упрямо, требовательно – это мог бы быть Синий Грабитель. Он решился, выдернул телефон из нагрудного кармана, нажал на кнопку, ответил. Этот голос. Отец. Из чертова ресторана. Вокруг полно народа, разговор могут подслушать, отследить.

   Он снова поднял окошко, снаружи было сыро и холодно, но в машине задержалось тепло.

   Путь наружу есть всегда.

   Но теперь – возможно, и нет.

   Что, если полицейские поджидают его в этом темном доме, они могли переправиться на предыдущем пароме в незаметной машине или заставить паромщика сделать лишний рейс, что, если они тонут в той же темноте, что скрывает его самого? Что, если они в этот самый момент наблюдают за ним? Ведь бинокль ночного видения легко обнаружит его по теплу тела, по зеленоватому сиянию…

   Он открыл дверцу, твердо ступил на землю и зашагал к забору с калиткой. Постоял, прислушался. Ничего. Ни ветерка.

   Их было двое, стало трое. Грабитель, убийца, киллер. Теперь один из них мертв. Их снова двое, но кто эти двое?

   Лужайка была на некрутом склоне, поэтому подмерзшая земля оказалась предательски ненадежной, жесткие подметки скользили. Где-то здесь, возле ограды, когда они встречались днем, стоял автомобиль Сэма. Теперь это место пустовало. Отсутствие машины могло означать самое худшее – или попросту то, что Сэм решил спрятаться где-то еще.

   Лео помнил, что на уровне лица во входной двери было квадратное окошко, из тех, через которые ничего не видно. А воспользоваться обычным кухонным окном или одним из тех, что выходили на задний двор, было рискованно: его легко могли заметить.

   Дверная ручка из светлого металла слегка поблескивала; он осторожно нажал на нее. Не заперто. Первый шаг в маленькую темную прихожую, мимо печи, в которой они сожгли карту.

   Вздох.

   Или ему почудилось?

   Два кухонных стула, одинаково пустые, как и кухонный диванчик.

   Он перешагнул следующий порог – в маленькую гостиную. И… да, там. Кажется. В кресле. По ощущениям, там кто-то сидел, чуть наклонившись вперед.

   Словно чья-то тень.

   – Это мог оказаться я.

   Сэм.

   Его голос.

   Лео не знал, радость ли он чувствует сейчас где-то глубоко внутри, или облегчение, или даже что-то вроде бешенства; единственное он знал наверняка: это чувство невероятно велико, больше, чем может позволить ему время.

   Он потянулся за кухонным стулом, подтащил поближе к тени.

   – Но это не так, Сэм. Это оказался не ты.

   – Черт, я видел… как он пошатнулся. И схватился… вот здесь.

   Рука Сэма-тени поднялась, указала на спину, куда-то между бедром и лопаткой.

   – И я побежал. Туда. Поддержал его, хотел… Я не понимал, что он уже получил пулю в череп. Что она попала туда. Но я почувствовал, как Яри умер, почувствовал по его руке… понимаешь, мышцы больше не работали. И вот теперь я ясно понимаю – на его месте мог быть я.

   Лео никогда не касался Сэма, за исключением ритуальных объятий, многие в отделении Н так встречали друг друга. Сейчас он поискал руку Сэма, положил свою чуть видную ладонь на его.

   – Но ты жив. Я чувствую это по твоей руке.

   Потому что он сидел перед человеком, который вообще-то (что странно, если учесть, за какое преступление он сидел) не знал о пользе насилия. Перед человеком, который прибегнул к насилию один-единственный раз, двадцать пять лет назад, чтобы избежать большего – и после никогда не возвращался к нему, не искал его.

   Лео чуть пожал руку Сэма, но не почувствовал реакции, ответного рукопожатия не последовало. Он пожал еще раз, чуть сильнее, но реакции все равно не было, не было ровным счетом ничего, что означало бы контакт между ними. Тогда он поднялся, одним движением опустил шторы, закрыл оба окна в комнате. Провел пальцами по полу, нащупал провод торшера; слабого накала было достаточно, чтобы видеть и читать чье-то лицо.

   Светлые волосы Сэма были одновременно слежавшимися и растрепанными, как у человека, который слишком долго ходил в «балаклаве» и вспотел в ней. Взгляд обращен в себя, Сэм все еще видел парковку перед торговым центром, одну и ту же цепочку событий. И едва заметные и вместе с тем единственно явственно различимые на лице – капли чужой засохшей крови, попавшие на его собственную кожу: возле левого глаза и левого угла рта, капли крови, которые кончались там, где начиналась ткань «балаклавы».

   – Большой палец. Легавый у дорожного заграждения. В точности как ты говорил.

   Первые слова, кроме «это мог оказаться я». Скрипучие. Словно связки не хотели пропускать их через себя.

   – Он тер их, бессознательно. По рельефу. По ультрафиолету. Тер большим пальцем и смотрел больше на права, чем на меня.

   Слова скрипели дальше, Сэм наклонился ближе.

   – Шапку, комбинезон, ботинки – я все сжег, как мы и договаривались.

   – А то, что было на тебе у заграждения? Форму молочника?

   – И это тоже.

   Лео кожей ощущал, как Сэм не решается оторваться от проклятой парковки, чтобы во второй раз уехать оттуда. Сюда.

   – И молочный фургон я тоже сжег.

   Глаза, ставшие спасением для потрясенного грабителя инкассационной машины, когда его опустошение сменилось спокойствием молочника, который просто развозит свежие молочные продукты.

   – И еще автомат, мой автомат. Я утопил его вместе с пустыми банковскими кассетами, глубина двадцать пять метров, две минуты на лодке вниз от мостков.

   Они смотрели друг на друга. И дружба, доверие крепли именно здесь и именно в эти мгновения. Человек, который не хотел больше творить насилие, согласился на него второй, последний, раз. А когда насилие обернулось против него, он, державший умирающую руку, принял решение продолжать. Действовать. Сэм, несмотря на шок, сделал все в точности, как они договорились, – превратился из грабителя в обычного гражданина и миновал заграждение, сжег одежду и машину, на которой ехал, пересел в другую, свою личную легковушку, добрался до острова, избавился от оружия, замел последние следы. И лишь оказавшись дома, среди темноты и одиночества, позволил себе распасться на куски.

   Лео улыбнулся – может, гордясь тем, что выбрал правильного напарника, поднялся и прошел на кухню, к буфету, открыл его и стал откручивать металлическую крышку в стене между второй и третьей полками.

   Воздуховод.

   – Это же здесь?

   Сэм кивнул, и Лео продолжал крутить металлическую пластину; наконец отверстие открылось и стало можно сунуть в него руку и вытащить продолговатый пакет, завернутый в полиэтилен.

   – Есть чем измерить?

   – Кажется, у мамы был старый сантиметр, где-то здесь.

   Сэм выдвинул ящик разделочного стола, порылся в нем и вынул маленький рулончик, отливавший красным, зеленым и желтым. Лео развернул его, приложил мягкую гибкую ленту к упакованному в пластик свертку с купюрами.

   – Двадцать сантиметров. Если каждый сантиметр – пятьдесят тысяч, то здесь миллион. Шесть штук такой же длины – это шесть миллионов. Хватит и на визит домой, и на карманные расходы.

   Он убрал пакет с деньгами в дыру в стене, вернув к тем, что уже там лежали, закрутил крышку, закрыл дверцы шкафчика.

   – А другой автомат?

   – Остался на асфальте в паре метров от тела. Я не смог его подобрать.

   Никогда не оставляй следов.

   Единственные следы, которые останутся – это те, которые я сам решу оставить.

   Они молча смотрели друг на друга. Посреди некоего подобия спокойствия. И хотя робкий свет торшера в гостиной был таким слабым, что удавалось различить только черты лица, Лео был уверен, что глаза, глаза Сэма, вернулись. О преступлении и смерти на его лице напоминали теперь только пятнышки возле левого глаза и левого угла рта.

   – Завтра, Сэм. Завтра мы немного подумаем об этом. Автомат, который ты не подобрал, означает, если я правильно понимаю легавых, что я проведу пару часов там, куда не собирался возвращаться.

   Второй автомат, который использовался при налете на инкассаторов и который поэтому тоже должен был сейчас покоиться на двадцатипятиметровой глубине, наверняка лежал на столе у техников-криминалистов. Лео понимал: он впервые оставил подобный след. Они выйдут на него. Вызовут на допрос. Но только для порядка, пока не проверят его надежное алиби. Ни фига у них нет, что могло бы вывести прямо на него – только скучные старые подозрения, из которых даже цепочку косвенных улик не составишь.

   – А когда я закончу с твоим братцем-легавым, мне понадобится еще пара часов, чтобы заменить Яри.

   Чтобы пройти последний этап: полицейский участок. С кем-то, на кого можно положиться. Хотя он никогда не полагался на людей. Не было у него времени выстраивать доверительные отношения.

   Значит, выбирать оставалось всего из двоих.

   Феликс или Винсент.

   – Вот что, Сэм. Я хочу, чтобы ты связался с албанцами и перенес визит домой на вечер.

   Может быть, Феликс – который уже сказал «нет» и который был самым упрямым человеком из всех, кого ему доводилось встречать.

   Или Винсент – который тоже сказал «нет» и теперь, кажется, избегает его?

   – Ты жив, Сэм. А добыча цела и лежит здесь, в этом буфете. Завтра мы на пару часов опоздаем из-за того, что… ну, случилось сегодня. Но мы успеем. И через трое суток завершим наш план.

* * *

   Паника.

   Вот что она чувствовала.

   Не понимая, откуда она взялась.

   Бритт-Мари снова заворочалась в кровати. Вся в поту, от затылка до поясницы. Будильник на ночном столике кричал ей угловатыми цифрами – 23.47.

   Она легла рано, полтора часа назад, надеясь, что в темноте найдет сон – и ей не придется узнать, когда и в каком состоянии он явится домой. Может, она проснется утром – а он преспокойно лежит в ее гостевой комнате, легонько похрапывая, завернувшись в простыню, как в детстве.

   Странные чувства теснились, сталкивались друг с другом, и в первые бессонные часы она все пыталась понять, нормальны ли они. Или она просто мать, которая любит своего сына и беспокоится за него, хотя он, вполне вероятно, отправился куда-то отпраздновать свой первый день на свободе после долгой отсидки.

   Ее чувства нормальны. Она убедилась в этом. Любовь – вот что она ощущает. Но – вдобавок – и кое-что другое. Панику. Чувство такое сильное, такое знакомое, что каждый раз, когда она уже почти засыпала, соскальзывала в дрему, в памяти всплывала тюремная камера – это раздражало и прогоняло сон. Паника была связана с тюрьмой. С посещением убогих унылых помещений в разных тюрьмах. Постепенно эти свидания стали неотъемлемой частью ее будней. Каждые две недели, год за годом, несмотря на утомительные поездки, она навещала троих своих сыновей, сидевших за разными стенами, в разных частях страны.

   Она мысленно оглядела маленький, довольно простой дом.

   Но этот дом – ее.

   Дом был когда-то построен в полумиле к югу от центральной части Стокгольма, в районе под названием Таллькруген, который представлял собой небольшое, но уютное пространство, где люди с разным достатком могли создать свое жилище. Ей было хорошо здесь, хотя загруженная транспортом Нюнэс-веген и тянулась прямо за окнами, образуя звуковую завесу, которую Бритт-Мари днем даже не замечала, потому что давным-давно встроила ее в свою систему. Но сейчас, когда в гости пришла ночь и машины проезжали лишь время от времени, дорогу было отчетливо слышно, дрожь от тяжелых грузовых фур отдавалась в деревянном фасаде, в деревянном полу, деревянной кровати. Она переехала сюда в дни между арестом сыновей и началом суда. Отчасти чтобы избежать разговоров в городке Фалун – из ежедневных газетных заголовков шепотки переползали и на городские улицы, и в коридоры больницы, где она работала. Отчасти – чтобы быть ближе к сыновьям, когда их рассеют по шведским тюрьмам строгого режима.

   Два свидания в месяц с каждым. Они все были такими разными. Навестив впервые Винсента, она сразу поняла, что он раскаялся и никогда больше не пойдет на преступление. Мама, это в последний раз. Именно так он и сказал, дословно. В последний раз. А Феликс – в нем она пока не была уверена. Но надеялась. Феликс молчал на допросах и потом даже с ней ни словом не обмолвился о преступлении, за которое его посадили. И Лео… с ним, как и с Винсентом, ей хватило одного-единственного свидания. Она поняла: старший сын уже не остановится. Он попал в уголовный мир и не хочет покидать его. Он не изменится.

   Бритт-Мари повернулась в кровати; теперь вспотели еще виски и лоб; прислушалась к светящимся часам – беззучным, но почему-то тикавшим удивительно громко.

   Паника.

   Паника не отпускала.

   Ширилась, выталкивала из постели.

   Ей бы радоваться. И даже быть счастливой! Благодарной, что все они на свободе. Когда они собирались в последний раз все вместе? Ей бы думать, что завтра они придут к ней на обед, ей бы приготовиться выдохнуть понимаете ли вы, дорогие мои мальчики, что это – начало воссоединения нашей семьи? Но она знает, глубоко внутри, что это не так. Наоборот – это, может быть, начало конца.

   И снова она дала знать о себе. Паника.

   Бритт-Мари поняла наконец, чем она объясняется.

   Проклятая связь!

   В ней все дело. Искореженная, жалкая, больная связь внутри семьи, которую создал Иван! И утром он стоял там, у ворот, напротив нее, напоминая об этой связи. Она годами выстраивала свой мир, держала дистанцию – а он все равно вторгается в ее пространство, как и прежде.

   Проклятые связи, семейная банда, извращенно сплоченная – против всех!

   И эта банда может теперь отменить решение ее младшего сына.

   Винсент и Феликс – устоят ли они против Лео?

   Хватит ли им силы воли?

   Из этих мыслей и росла паника.

   Вдруг Лео снова укрепит эти связи, снова потянет братьев к себе, потянет их вниз? Станет использовать братьев, как использовал их Иван? Вдруг станет действовать, как тот человек, которого ей пришлось оставить, чтобы выжить? Она не хотела, не хотела, не хотела, чтобы ей пришлось покинуть родного сына.

   Машина. Слышна так же отчетливо, как остальные.

   Но не на шоссе.

   Звук ее мотора пришел через кухонное окно, выходившее на другую сторону: соседский дом и узкая, в форме полумесяца, улица, проходящая по их району. Машина подъехала, затормозила, остановилась. Возле ее дома. Потом шаги, их она узнала, решительные и в то же время мягкие – видно, он все еще ходит именно так.

   Открылась входная дверь.

   Бритт-Мари не услышала, как щелкнул замок, но пол в прихожей скрипнул, как обычно.

   Теперь она знала, что это его шаги, что ей хочется посмотреть на старшего сына – увидеть, какой он, попытаться понять, где он был.

   Она оправила на себе ночную рубашку и открыла дверь спальни.

   Лео стоял в свете, лившемся из холодильника. Ни потолочная, ни еще какая-нибудь лампа не горела, и его бледная после тюрьмы кожа казалась почти белой.

   – Мама? Ты не спишь?

   Мертвец. Вот что она подумала. Именно так выглядел бы сын, если бы кровь перестала циркулировать в его тридцатиоднолетнем теле.

   – Нет еще. Сейчас всего двенадцать.

   Фермерский сыр. И копченая корейка. Обе десертные тарелки стоят на плите.

   – Где у тебя хлеб?

   Бритт-Мари вытащила из шкафчика плетеную корзинку с треугольными хлебцами.

   – Где был? Куда-то ездил?

   – Отмечать, хочешь сказать?

   Она кивнула. Сын пожал плечами.

   – Нет, мама. Я не ездил отмечать.

   – А что ты тогда делал?

   – Ничего особенного.

   Сырный нож затупился, пластинки легли мятыми кучками, он растянул их к углам хлебца.

   – В основном катался. Получал удовольствие от того, что могу делать это.

   Лео отрезал толстый кусок корейки, положил на очередной хлебец.

   – Так что, мама, не беспокойся.

   Бритт-Мари смотрела на его белую кожу, выглядевшую теперь почти голубой. Ей хотелось бы испытать облегчение, но его слова такого облегчения не принесли. И она медлила перед ним, стоя в ночной рубашке, волосы заплетены в косу, чтобы не спутались ночью, пол холодит босые ноги.

   Она казалась маленькой, но стояла уверенно, прочно.

   – Что ты задумал, Лео?

   Как напротив Ивана.

   – Не втягивай своих братьев.

   И потянулась к нему, погладила тыльной стороной ладони его небритую щеку.

   Лео прислушивался. Шаги босых ног донеслись уже из темной прихожей.

   Материнское прикосновение, всегда такое мягкое.

   Но теперь, ладонь на щеке – почти неприятно.

   Два бутерброда, два стакана апельсинового сока. Потом – гостевая комната. Разложенный диван-кровать, свежие простыни. На один из кухонных стульев она поставила лампу для чтения, положила с ней рядом новую зубную щетку, чистые трусы, чистые носки.

   Его дом в первую неделю после освобождения. Скоро ему предложат место во временном жилище под названием «Клен» – комнату в десять квадратных метров, коридорная система, в соседях – такие же, как он, вышедшие из тюрем и реабилитационных клиник.

   Он не станет там жить.

   Ведь он направляется в другое место. И должен сделать именно то, чего она только что просила не делать.

   У меня нет выбора, мама.

   Видишь ли, мама, Яри надо заменить – либо Феликсом, либо Винсентом.

   А потом, мама, тебе опять придется беспокоиться из-за меня.

   Потому что оружие, которое держал Яри, теперь в руках полиции. И завтра об этом доложат легавому Бронксу, мама. И в обед, а может, попозже, он явится сюда, в твой дом, и заберет меня.

* * *

   Элиса осторожно приоткрыла глаза – сначала один, потом второй.

   Край стола. Вот что она увидела. Подальше – плита, шкаф, беленая стена.

   Она была уверена, что легла.

   И уснула.

   Как это случилось?

   Полоска кожи между кофтой и поясом брюк приклеилась к спинке. Агрессивно-красный пластик дивана давил на поясницу.

   Свет.

   Из окна напротив, с той стороны двора.

   Она не заметила света, когда засыпала, но сейчас он бил в глаза через оконное стекло. Вот от чего она проснулась. Или от ощущения, что спит не дома, от ощущения, что она голая, хотя на самом деле она была одета.

   Часы на левой руке. Почти половина восьмого. Утра, да? С задеревеневшей спиной она поднялась с жесткого кухонного дивана; шея тоже затекла от импровизированной подушки – свернутой стеганой куртки. Кухня отдела уголовных расследований полиции Стокгольма. Посреди полицейского управления, соединенного с другими полицейскими департаментами в квартале Крунуберг, в сердце шведской полиции. Она же поклялась не делать именно этого – следовать клише, ночуя на рабочем месте и обходясь чашкой черного дрянного кофе и двумя булочками на завтрак.

   Туалет находился прямо рядом с кухонькой; Элиса прополоскала рот, умылась (большой кусок ничем не пахнущего мыла), провела мокрыми руками по темным волосам, смочила указательный палец и пригладила такие же темные брови. Одна из самых молодых инспекторов уголовной полиции, Элиса к своим тридцати четырем годам уже раскрыла несколько довольно крупных дел, всякий раз обещая себе, что никогда больше не будет просыпаться, как стереотипный полицейский. Не станет ни ночевать, ни заканчивать вечер в полицейском участке, ужиная фастфудом, а самое, может быть, главное – никогда, никогда не станет ссылаться на интуицию, потому что полицейское расследование – это пазл, в котором каждая деталь имеет свой смысл. Иногда надо отворачиваться от пазла, чтобы потом увидеть его свежим взглядом и сложить кусочки в единое целое. А не пытаться угадать. И никаких допущений. О чем бы ни шла речь, какими бы последствиями новый элемент ни грозил остальным или ей самой, он должен лечь в пазл.

   Интуиция губительна.

   Интуиция редко имеет отношение к конечному результату.

   Интуиция – это для тех, кто не способен собрать достаточно доказательств.

   Интуицию не примут в суде, на основании интуиции никому не вынесут приговор.

   Сегодня ночью Элиса нарушила два из трех этих правил. Заснула в управлении. И ела фастфуд. Потому что когда она вчера в десять вечера – через четыре с половиной часа после того, как ее вызвали на парковку перед торговым центром, с лужей крови и убитым грабителем, – взяла в руки документ, связанный с заявлением о краже (длиной в сорок страниц и давностью в семь лет), и поняла, что это не просто ограбление инкассаторской машины, она не смогла уйти домой. Вечер перешел в ночь, а в начале шестого утра обернулся непреодолимым желанием просто лечь на диван в кухоньке и хоть ненадолго распрямить спину.

   Она зевнула, выходя во все еще тихий коридор. Нарушение обещаний всегда влечет за собой последствия. И вот Элиса впервые остановилась перед торговым автоматом. Номер 41 – чашка кофе, латте. Номер 12 – два черствых куска хлеба, сцементированные толстым слоем приправленного травами мягкого сыра. Номер 23 – ванильный йогурт с шариками печенья и ложкой на крышке. Сумка с влажноватым спортивным костюмом так и стояла возле письменного стола, где Элиса оставила ее: тревога застала инспектора в разгар тренировки. И теперь, в ее кабинете, сумка встроилась в череду стереотипов. До сего утра, правда, стереотипы здесь не появлялись. В кабинете не было ни белых досок с записями и стрелочками, ни нечетких фото, скопившихся за время расследования, ни переполненных корзин для бумаг, ни шеренг пустых пластиковых стаканчиков.

   Здесь царила ее собственная система. Каждое текущее расследование сосредоточивалось в трех стопках документов на письменном столе.

   Сверху каждой – фотография, словно постер к фильму: если ты смотрел кино, а потом видишь постер, то благодаря ему сюжетные ходы всплывают в памяти в нужном порядке.

   Три стопки. Три ключа.

   Элиса еще не до конца проснулась; зевнув, она рассеянно взяла в руки фото из левой стопки – той, что она называла «Ты напал первым».

   Конец ознакомительного фрагмента.


Понравился отрывок?